Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 30

12 июня, поздно вечером, «Юнкерс-52» благополучно приземлился на стамбульском аэродроме. Было уже слишком поздно, чтобы успеть на ночной анкарский экспресс, и поэтому ночь Мойзеш провел в Стамбуле. Поскольку поезд на Анкару отправлялся лишь один раз в сутки, ему предстояло в полном бездействии провести здесь весь следующий день.

Из окна гостиницы разведчик видел противоположный азиатский берег, отделенный от европейского лишь узким Босфорским проливом. За маяком «Линдер» были видны Учкюдар и Хайдарпаша, за ними Улудаг – одна из самых высоких гор в Турции. Этот чудесный вид дополнялся обширными просторами Мраморного моря. На фоне нежно-голубого летнего неба выделялся изящный силуэт мечети Айя-София.

Любуясь всем этим, Людвиг почти забыл о своих заботах. Он хорошо выспался и целый день отдыхал, а в конце дня сел на паром у Галатского моста, который доставил его в Хайдарпашу. Поезд отправился в шесть часов вечера. Медленно двигался он через сады Стамбула, в которых при свете угасающего дня можно было видеть мириады роз. Быстро наступила ночь.

Когда поезд подходил к Изниту, Мойзиш уже спал. Поезд поднимался все выше и выше, взобравшись на высоту почти в тысячу метров. Он проходил через бесчисленные туннели, оставляя позади роскошную растительность побережья Мраморного моря и углубляясь в просторы печальной анатолийской равнины.

Через шестнадцать часов экспресс прибыл на построенный в современном стиле анкарский вокзал. Десять минут спустя немец уже был дома и, быстро переодевшись, отправился в посольство.

Шнюрхен сказала ему, что во время его отсутствия несколько раз звонил по телефону мсье Пьер. Он просил передать, что, может быть, позвонит и сегодня. Мойзиш небрежно кивнул головой.

– Больше ничего?

– Нет, есть ещё.

Шнюрхен недавно вышла замуж и хотела получить отпуск на несколько дней, чтобы съездить в Стамбул, где она должна была встретиться с мужем. Это не разрешалось, поэтому приходилось действовать неофициально.

– Хорошо, поезжайте, – сказал Людвиг, сознавая, что свою верную секретаршу он уже потерял навеки.

Шнюрхен – стопроцентная немка. Ее дальнейшую жизнь легко предугадать, так как все подчинено строгому плану. С младых ногтей она грызет гранит науки. В восемнадцать лет она уже прекрасно образована, говорит на двух-трех иностранных языках и даже успевает забыть больше, чем ее английская сверстница прочтет за всю свою жизнь.

Впрочем, дальнейшее образование ей совершенно ни к чему. Как только она выйдет замуж, то в соответствии с немецким идеалом трех «К» (кухня, кирха, киндер), тут же удаляется на кухню и, забыв обо всем, чему ее учили, совершенствуется в искусстве плохо готовить. Кормит мужа чем-то похожим на помои для свиней…

Выйдя замуж, любая немка не просто расстается с романтикой; она хватает скалку и гонит ее вон со двора. Девушкой она ничего не смыслила в нарядах; став же замужней женщиной, она остервенело запихивает в сундук даже те платья, которые лишь условно можно было бы назвать нарядами, и облачается в какое-то оказавшееся под рукой убогое тряпье.

Решительно и целенаправленно она начинает портить свою фигуру, ничем не уступающую фигуре греческой богине Юноны, а также свой ангелоподобный цвет лица.

Она сразу и бесповоротно жертвует своим данным ей от рождения правом на восхищение и преданность за кулек конфет. Изо дня в день она приходит в кафе и лакомится пирожными с жирным кремом, запивая их ударными дозами шоколада, и вскоре становится толстой, рыхлой, вялой – и никому не нужной.

Такова жизнь.

Затем атташе по культуре отправился к послу, который хотел знать все новости, привезенные его сотрудником из Берлина. Слушая Мойзиша, он лишь качал головой и мрачнел. Когда ему передали последние слова Осима, посол возмутился.

– Еще можно понять, когда министры сомневаются в подлинности этих документов. Но почему же, черт возьми, они болтают о них? Хвастают тем самым, во что, как они заявляют, не верят. Вот увидите, из-за этих болтливых идиотов мы попадем в грандиозный скандал, сначала здесь, в Турции. А потом и в Европе.

В этот же день, немного позже, позвонил Цицерон. Он хотел встретиться с куратором в одиннадцать часов. Поскольку с ним уговорились никогда по телефону не упоминать о месте встречи, Людвиг решил, что оно остается прежним.

Немец приехал туда точно в назначенное время. Цицерона не было. В этом столичном «Шанхае» было пусто, как утром в бутылке у алкоголика. Скопище нищих хибар, будто перенесенных из южноафриканского Бидонвиля, и арыков с нечистотами, заменяющих здесь центральную канализацию, поражало своим ночным безлюдьем.

Разведчик медленно объехал весь квартал, но так и не нашел агента, снова вернулся на старое место и только тогда увидел, что Цицерон бежит навстречу к машине, неистово размахивая электрическим фонарем.

Мойзиш не понимал, останавливает ли он машину или вся эта световая сигнализация означает, что куратор должен ехать дальше. Нужно серьезно поговорить с агентом об этих детских выходках: турецкая полиция вполне могла их заметить. А получить «маслину» в башку из-за какой-то «непонятки» разведчик решительно не хотел.

Наконец, турок сел в машину. Через открытую дверцу мигом пахнуло с улицы сортиром, пылью и нищетой. Кажется, Цицерон был в великолепном настроении. Он сказал, что скучал по Людвигу и удивлялся, где тот мог так долго пропадать. Узнав, что Мойзиш ездил в Берлин исключительно из-за него, агент, казалось, был очень доволен и польщен. В отсутствие куратора, сообщил затем Цицерон, ему удалось сфотографировать больше пятидесяти очень ценных документов.

Людвиг остановил машину возле дома, в котором жил один из его друзей. Немец заранее договорился с ним, что на этот вечер тот предоставит в его распоряжение комнату, где они с Цицероном смогут спокойно побеседовать. Вот вам и еще один любопытный свидетель.

Хозяин дома уже ждал их. Он не имел ни малейшего представления о том, кто такой Цицерон, и, проводив гостей в музыкальную комнату, благоразумно оставил одних.

Войдя в комнату, Цицерон с любопытством стал оглядываться вокруг, рассматривая дорогую, со вкусом подобранную мебель. Мойзиш передал ему тридцать тысяч новеньких долларов за документы, принесенные агентом перед отъездом атташе по культуре в Берлин. Цицерон положил на маленький столик пачку с фото и две новые катушки фотопленки. Когда он доставал бумаги из саквояжа, турок выложил на стол револьвер.

– Вы носите с собой оружие? – спросил немец.

– На всякий случай, – ответил турок небрежным тоном. – Я не намерен попасться к британцам в руки живым.

Сочли ли бы в Берлине эти слова доказательством того, что агент немцев не обманывает? Вот вопрос!

На Востоке не принято приступать сразу к делу. Обычно начинают с достархана. На столе был приготовлен ужин – бутерброды и графин с вином. Цицерон закусил, выпил запрещенного мусульманам вина. При этом лукаво произнес изречения пророка о том, что «если в колодец упадет капля вина, то надо этот колодец засыпать. А если над ним вырастет трава и баран съест эту траву, то употреблять его мясо в пищу правоверному нельзя». И по-дружески подмигнул собеседнику.

А потом турок сел на диван рядом со немцем. Очевидно, чувствуя себя как дома, он попросил у куратора сигарету.

– Расскажите мне о смерти вашего отца, – сказал Людвиг, протягивая ему портсигар.

Почему-то турок курить не стал. А вертел сигарету между пальцев.

– Рассказывать-то нечего, – ответил он. Настроение его сразу же изменилось: из жизнерадостного он превратился в угрюмого. – Вообще я не люблю говорить об этом. Почему вы так упорно расспрашиваете о моей личной жизни? Быть может, это немецкая привычка, но мне она совсем не нравится.

– У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в ваши дела – просто мне было приказано расспросить вас. В Берлине по вполне понятной причине стремятся иметь больше сведений о человеке, который снабжает их такой ценной информацией. Они хотят знать, что вы собой представляете и каковы мотивы ваших действий. Можете называть это немецкой педантичностью, но уверяю вас, тут не праздное любопытство.

– Как бы вы ни называли этот странный интерес, он мне не нравится. Баста! Шабаш! Моя личная жизнь вас не касается. Я вам не слуга и не обязан отвечать на подобные вопросы. Я рискую жизнью, доставая вам документы. Вы платите за них. Этим дело и должно ограничиться. Я не вижу оснований делать для вас что-то ещё. Мы с вами не собираемся становиться лучшими друзьями и дружить семьями. Кроме того, мне, может быть, вовсе не хочется говорить о своем прошлом. И мне надоел ваш постоянный немецкий идиотизм. Не умеете работать – давай, до свиданья. Я не люблю иметь дело с идиотами! Я не люблю, когда ветер гордости и высокомерия проникнет в некоторые бритые головы и люди начнут искать смуты.

– Я был бы самым последним человеком, если бы пытался заставить вас делать это. Я не знал, что смерть вашего отца связана с какой-то тайной. Однажды вы упомянули, что его убил англичанин, и меня заинтересовали подробности.

– Его застрелили, и тут нет никакой тайны. Это был несчастный случай, который произошёл на охоте. Моего отца наняли загонщиком, и глупость одного дурака-англичанина стоила ему жизни. Но кому дорога жизнь бедного албанца! И это все что вас интересует сейчас? Когда каждая собака в Турции знает, что ваша хваленная операция «Цитадель» на «Полтавском выступе» терпит сокрушительный крах? Как будто русские заранее знали все планы германского командования? Как будто кто-то в германском генштабе сливает русским секретные документы? Вот бы чем заняться германской разведке! Но вместо этого она почему-то собирает слухи о личной жизни жителей Анкары. Браво!

Немец насупился. Критики он не любил. А на Полтавском выступе действительно все планы нацистов переломить неблагоприятное течение войны проваливались. Германские солдатики, сверхчеловеки, побежали назад. До Днепра. Немцев гнали все дальше на Запад. Если все пойдет так и дальше, то не пройдет и полутора лет как Германии придется капитулировать. А может и еще раньше.

Они расстались не очень довольные друг другом.

Зато материалы Цицерона оказались бомбой. Там находились планы высадки союзников на континент. В Дьеппе. В течение ближайшего месяца-двух.

Сколько в Берлине не ломали копья о достоверности информации Цицерона, не отреагировать на такие сведения немцы не могли.

Летняя резиденция Гитлера «Бергхоф».

«Как же он стар! – брезгливо окинул взглядом сухопарую сутулую фигуру фельдмаршала Рундштедта фюрер. – Могу ли я выигрывать сражения, полагаясь на опыт подобных старцев, пусть даже согбенных в боях?»

– Рундштедт, вы только что оттуда… Мы доверяем вашему опыту и вашей интуиции. Мне известно, что у вас неплохая фронтовая разведка. Уверены ли вы, что в ближайшее время нам следует ожидать высадки? Если да, то когда и где это может произойти?

Уводя фельдмаршала по дорожке небольшого парка, Гитлер краем глаза заметил Еву Браун. Она вышла вслед за ними, но остановилась на лестнице, чего-то выжидая. Только что прошел дождь. Рыхловатая каменистая почва горы Оберзальцберг, на вершине которой располагалась ставка «Берг-хоф», жадно впитывала в себя тонкие, цвета серовато-молочной жидкости ручейки.

Отмытые от высокогорной пыли стебли травы на аккуратно выкошенных газонах искрились под оживающим солнцем миллиардами миниатюрных радуг. Адольф почувствовал, что, воспринимая эту красоту, Ева смотрит ему вслед с упреком ребенка, которому пообещали показать сказочные уголки этой горной страны, но, обманув, не взяли с собой.

– Что же вы молчите, Рундштедт? – нервно поторопил он фельдмаршала, слишком аккуратно обходящего лужи.

Когда командующий войсками на Западе явился к нему с докладом, Гитлер ограничился лишь общими словами по поводу дел и настроения и тотчас же предложил пройтись. А на замечания Рундштедта о том, что идет дождь, небрежно бросил: «Вот и прекрасно. Дождь в Альпах», – и велел адъютанту принести плащи – для себя и фельдмаршала.

– Трудно поверить в то, что объединенные войска союзников станут откладывать высадку на неопределенное время, – любой, даже самый бойкий доклад Рундштедта всегда напоминал старческое ворчание.

Но теперь, недовольный последождевой ревматической прогулкой, он старался быть особенно невнятным. – Мы ведь понимаем, что их торопят не столько собственные амбиции, сколько фантастические успехи русских. – Фельдмаршал при этом не таясь взглянул на фюрера. Об успехах русских в его присутствии говорить было не принято.

– Да, их торопят успехи русских! – великодушно пришел ему на помощь Гитлер, вновь оглядываясь на застывшую у входа рядом с часовым женскую фигуру.

Часовой при этом не поленился отойти чуть в сторону, дабы не оказаться слишком близко к «мутер-фюрерше», как потихоньку начали называть здесь в последнее время Еву Браун.

– События на востоке не могут не торопить их, заставляя думать о том, что, в случае слишком заметного продвижения большевиков, им уже абсолютно ничего не достанется от германского пирога. Поэтому не стесняйтесь, фельдмаршал. Это я должен стесняться говорить об успехах русских, имея таких полководцев, как Роммель, Клюге, Шернер, Модель…

– О себе умолчу, – ввернул старик, хотя фюрер вовсе не думал называть его фамилию. – А об остальных скажу: это действительно имена, достойные истории.

Герд фон Рундштедт остановился у края лужайки и задумчиво смотрел на окрестные вершины, небольшие постройки резиденции, под которыми скрывались подземные убежища… Воздух в горах был упоительно свеж и прохладен. Вот только время начиналось такое, что фельдмаршалу уже стало не до горных красот и упоительных вздохов.

– На том, предполагаемом нами, направлении союзники разворачивают новые части. Появились десантные корабли. Но скопление живой силы и техники пока что настолько незначительно, что невозможно представить себе, чтобы, имея такое сосредоточение боевых средств, англо-американцы решились на форсирование Па-де-Кале и штурм нашего побережья.

– То есть вы уверяете, что нам не следует опасаться высадки объединенных сил союзников?

– По крайней мере в ближайший месяц.

– Если бы они подарили нам целый месяц!

– Не решатся.

– Но вы говорите о высадке в районе Па-де-Кале, – уточнил Гитлер. – Забыв при этом, что противостояние по обе стороны Английского канала распространяется на сотни миль.

– Мы, в частности фельдмаршал Роммель, предпринимаем меры на всем протяжении французского и бельгийского побережья. Но существуют наиболее реальные участки. В то же время обязан сообщить вам, мой фюрер, что при действительно массовой высадке противника мы окажемся перед сложной проблемой авиации и резервов.

– Разведка предлагает нам сосредоточиться на районе Дьеппа, – небрежно бросил фюрер. – Только умоляю Вас, сделайте все аккуратно. Не спугните дичь.

В это время на британском острове уже хорошо знакомый нам незадачливый глава спецназа Великобритании Маунтбэттен как раз замыслил десант, который потом оценивался весьма противоречиво – рейд на Дьепп. Закончившийся полным крахом.

Кто-то считает злополучный рейд самой бездумной мясорубкой Второй мировой войны, устроенной английскими бездарными генералами; а официальная пропаганда упорно твердит, что без генеральной репетиции под Дьеппом не было бы операции «Оверлорд» и высадки союзников в Нормандии. Что же произошло в действительности?

6100 человек, отборных вояк, были высажены на берег в районе Дьеппа 19 июля 1943 года. Основу десанта составили 5000 человек 2-й канадской пехотной дивизии. Кроме них в десанте участвовали: полк танков «Черчилль», 50 американских рейнджеров, а также британские коммандос из различных подразделений, в том числе и морская пехота.

Как и во многих предыдущих случаях, британская разведка сработала на редкость безобразно: МИ-6 доложила о том, что немцы отводят войска из района высадки. Между тем за девять дней до рейда командующий немецкой 15-й армией своевременно издал приказ о подготовке к отражению готовящегося вторжения. Немцы лихорадочно укрепляли побережье, что также почему-то осталось незамеченным британской разведкой.

В довершение всех бед, маршал Монтгомери настоял на лобовой атаке Дьеппа. Войскам западных союзников до зарезу нужен был оборудованный морской порт, чтобы быстро перебросить огромную армию на континент. Американцы уже так наладили свое судостроение, что клепали военные суда как горячие пирожки. И темп все убыстрялся. 1939 г. Создано 29 судов для ВМФ. 1940 – 53. 1941 – 95. 1942 – 746. 1943 – 1661. Рост почти в 60 раз!

Глупо было не использовать этого преимущества.

Приходилось рисковать.

Но все сразу пошло не так, как нужно. Обещанная Маунтбэттену бомбардировка Дьеппа так и не состоялась, а поддержку огнем с моря вместо орудий главного калибра больших крейсеров осуществляли лишь эсминцы. Десантно-диверсионная операция усилиями армейской верхушки превратилась в войсковую операцию, поскольку ядром десанта должны были стать канадцы, которым штаб Маунтбэттена в своем плане отводил лишь вспомогательную роль. Для поддержки коммандос.

А получилось все совсем наоборот.

Фактическое отстранение штаба Маунтбэттена от планирования операции привело к печальному, но закономерному результату: одни только канадцы потеряли на пляжах Дьеппа убитыми, ранеными и пленными 3367 человек. Вспомогательные войска потеряли почти 3000 человек. Весь десант был уничтожен. Бездарно потеряны были 28 танков, 106 самолетов, 300 десантных судов и 1 эсминец.

По берлинскому радио торжественно передавали:

– '… противник начал свое давно подготовляемое и заранее предвиденное нами вторжение в Западную Европу… вступив, по приказу Москвы, на этот жертвенный путь… Противника после высадки удалось во многих местах потеснить…А затем полностью уничтожить. Это великая победа германского оружия! Полный разгром западных плутократов и их сионистских союзников!

Однако Черчилль не был бы великим политиком, если бы из позорного провала британской военщины не смог бы извлечь хоть какую-нибудь выгоду. И он не преминул это сделать. Опираясь на опыт Дьеппа, Черчилль упорно доказал Сталину и Рузвельту необходимость более тщательной подготовки к вторжению союзников на континент и обоснованность отсрочки этого вторжения.

Под предлогом, что всякое открытие второго фронта будет новый Дьепп. А если Сталин хочет забрать себе всю Германию, да в придачу Австрию, значит так тому и быть. У Англии свои интересы только в Греции, Италии, Франции и государствах Бенилюкса. Остальное их не волнует.