Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25

Фрейлен Роза – секретарь посла (она работала у него ещё до прихода Гитлера к власти, когда фон Папен был канцлером Германии и даже, еще раньше) то входила в приемную, то выходила обратно в кабинет посла. В ожидании его прибытия она с присущей ей аккуратностью разбирала почту и утренние газеты. Роза не одобряла посетителей, являвшихся рано утром, – они мешали ей разбирать почту.

Было ясно, что старушка не одобряет также и растрепанного вида Мойзиша, и его щетины, которая успела отрасти со вчерашнего утра. Она ничего не сказала, но, судя по выражению её лица, считала, что являться на прием к его превосходительству в таком виде совершенно неприлично. И недопустимо.

Чтобы чем-нибудь заняться, разведчик начал перебирать лежавшие в его папке фотоснимки. Он держал их обратной стороной к Розе. Вид фотографий все же пробудил у старушки женское любопытство:

– Должно быть, у вас важное дело, если вы решились так рано побеспокоить посла. Что у вас в папке?

– Ничего подходящего для ваших целомудренных глаз. Розочка. Несколько обнаженных красавиц – голые факты, если так можно выразиться.

– Вы говорите непристойности. Как вам не стыдно?

Атташе больше не слушал её и от скуки стал считать снимки.

– … 47, 48, 49, 50, 51… – Конечно, он ошибся из-за болтовни Розы!

Он начал считать снова.

– … 49, 50, 51…

Что за чертовщина? Потерять совершенно секретные документы?

Это невероятно! Это немыслимо! Всего несколько минут, назад в своем кабинете он насчитал пятьдесят два снимка. Стараясь быть спокойным, Мойзиш опять начал считать и опять насчитал только пятьдесят один снимок.

– Фрейлен Роза, не поможете ли вы мне немного?

Секретарша подошла к нему и посмотрела на пачку снимков, лежавших обратной стороной вверх.

– Будьте добры, посчитайте их, но не переворачивайте!

Она стала считать, а Мойзиш с заинтересованностью приговоренного к казни внимательно следил за нею.

– Пятьдесят один, – тоном прокурора сказала Роза.

Где же мог быть пятьдесят второй? Неужели разведчик так глупо потерял его? Если так, то это случилось, когда он шел из своего кабинета в приемную посла. Схватив под мышку папку с фотографиями, он рывком открыл дверь и сбежал вниз. У парадной двери он почти столкнулся с послом, но не остановился и не сказал ни слова. Фон Папен посмотрел на растрепанного атташе, как на сумасшедшего.

В саду Мойзиш обшарил каждый дюйм дорожки, по которой шел к послу, – ничего не было. Он поспешил в свой кабинет. Шнюрхен спокойно сидела за письменным столом.

– Я ничего не оставлял, здесь? Фотографию, например?

– Я ничего не видала.

С видом обреченного атташе обыскал все ящики своего письменного стола, осмотрел все под столом, даже зачем-то поднял ковер и посмотрел под ним, – ничего.

«Это – конец», – подумал он.

– Что вы сказали? – спросила Шнюрхен.

Должно быть, Людвиг застонал вслух. Дрожа всем телом, словно его бил приступ лихорадки, разведчик снова выскочил из кабинета. Ведь никто не мог украсть фото, пока он шел из своего кабинета в приемную посла.

Но вдруг кто-нибудь уже подобрал фотоснимок? Да поможет нам всем бог, если он попал в руки лица, к которому ему не следует попадать! Делать было нечего. Мойзиш должен тотчас же рассказать о случившемся послу.

Внезапно его осенила новая мысль – ведь можно сделать другой отпечаток вместо пропавшего снимка, с фотопленок, которые Цицерон передал вместе с распечатками и положить его вместе с остальными. Чтобы прикрыть свою задницу. Это было соблазнительно. Но разведчик прогнал от себя эту мысль и с тяжелым сердцем побрел в главный корпус посольства.

Не доходя до ворот, он ещё раз оглянулся вокруг. На дорожке и рядом с ней ничего не было, и вдруг… там… там, у самых ворот…

Он побежал. Словно бешенный зомби.

Это и был пятьдесят второй снимок, удачно лежавший лицевой стороной вниз. Привратник-турок стоял всего в нескольких шагах от него, но он не мог видеть снимка, так как его заслоняли полураскрытые железные ворота.

За последние двадцать минут здесь прошло, наверное, немного людей, но в нескольких метрах отсюда находился знаменитый бульвар Ататюрка с непрерывным потоком пешеходов. Легкий порыв ветра – и великая тайна могла бы стать достоянием всего мира.

Еще раз случай, но теперь счастливый.

Играет целое казино! Лас-Вегас!

Мойзиш поднял фотоснимок, стараясь казаться возможно более безразличным, так как привратник смотрел в его сторону. Недоумевая, что это неверный гяур так себя глупо ведет. С той же несколько преувеличенной небрежностью немецкий разведчик положил снимок в карман пиджака. Надо было соблюдать приличие.

Вернувшись в свой кабинет, он тяжело рухнул в кресло.

– Шнюрхен, дайте мне, пожалуйста, стакан воды!

Медленно глотая воду, стуча зубами о край стакана, Мойзиш постепенно приходил в себя. Уф! Пересчитав фотоснимки, – на этот раз их было ровно пятьдесят два, – он опять отправился к послу.

Посол принял его улыбаясь. Очевидно, фрейлен Роза успела рассказать шефу о странном поведении сотрудника.

– Что случилось с вами сегодня утром, Мойзиш? Вы бегаете, как сумасшедший, чуть с ног меня не сбили! Вы здоровы?

– Простите, господин посол, но в тот момент я вдруг вспомнил, что забыл взять с собой одну вещь.

Тактичный, как всегда, фон Папен не спросил атташе, что именно тот забыл, и это было для разведчика истинным облегчением.

– Понятно. Ну, а как насчет вашего Цицерона? Избавились ли вы от пятидесяти тысяч долларов? Из слов фрейлен Розы я понял, что за эти деньги вы получили коллекцию фотоснимков купающихся красавиц.

Посол в это утро был в хорошем настроении.

– Я думаю, ваше превосходительство, что вы найдете моих купающихся красавиц такими же привлекательными, какими нашел их я. Этот человек принес пятьдесят две фотографии, плюс катушки, которые я проявил и увеличил снимки до максимума. Мне кажется, уплаченная за них сумма ничтожна по сравнению с важностью документов. Вот они, господин посол.

Мойзиш протянул послу папку. Тот взял её и надел очки.

– Невероятно, – пробормотал он, едва пробежав глазами первый документ.

Переворачивая фотоснимки один за другим, фон Папен волновался все больше и больше. А Мойзиш после напряженной ночи едва удерживался, чтобы не заснуть. Он буквально валился с ног.

– Боже мой, вы видели этот снимок?

Громкий голос посла заставил разведчика встряхнуться. Фон Папен протянул ему один из документов, в котором приводились мельчайшие подробности о постепенном просачивании в Турцию личного состава военно-воздушного флота Англии. Цифры были очень значительные, гораздо более значительные, чем немцы могли бы предполагать.

– В этом нет ничего хорошего, – пробормотал фон Папен. – Берлину это не понравится.

Затем посол прочел ряд сообщений, касавшихся поставок вооружения Советам (поставки его по ленд-лизу начались относительно недавно). Обычно «второй фронт» представляла обычная тушенка. Это, новое обстоятельство, несомненно, должно было вызвать серьезное замешательство в ставке фюрера.

В следующем документе, предназначенном лишь для посла Великобритании, давалась оценка взаимоотношений между Лондоном, Вашингтоном и Москвой. Русские настаивали на немедленном открытии второго фронта, давая тем самым понять, что они не считают сицилийскую кампанию значительным вкладом в общее дело союзников. Казалось, Москва не только проявляла нетерпение, но и подозревала об истинных намерениях своих союзников. Этот документ был очень важен для Риббентропа, который был убежден в неминуемом развале, как он однажды выразился, «святотатственного союза».

Фон Папен продолжал просматривать документы. Время от времени он качал головой, произнося вполголоса:

– Невероятно!.. Непостижимо!..

Закончив первое поверхностное ознакомление с документами, посол откинулся на спинку кресла и погрузился в размышление. Он не высказал никаких комментарий по поводу того, что прочел.

– Итак, господин посол, что вы об этом думаете? – отважился спросить Мойзиш.

– Если эти документы настоящие, а я не имею оснований сомневаться в этом, то они имеют огромную ценность. Но мы должны помнить, что все это может оказаться очень хитро подстроенной ловушкой. Было бы большой ошибкой недооценивать англичан. Следующая партия документов, доставленная Цицероном, поможет нам решить, как быть дальше. Кстати, когда вы снова увидите его?

– Ровно через неделю, в полночь.

– Он действует слишком уж поспешно. Будем надеяться, что все обойдется хорошо. Где вы встречаетесь с ним?

– В саду, возле сарая для инвентаря. Он перелезает там через забор, а затем я увожу его в свой кабинет.

– Кто об этом знает?

– Никто, господин посол, за исключением вас, супругов Енке и меня.

– А ваш секретарь?

– Она не знает.

– На неё можно положиться?

– Вполне, господин посол.

Фон Папен взял папку и снова начал просматривать снимки. После небольшой паузы он сказал:

– Я собираюсь отдать приказ о введении более строгих правил по сохранению тайны среди нас самих и довести эти правила до сведения каждого сотрудника посольства. Раз уж англичане попали в такую беду, то не исключено, что это может случиться и с нами. К тому же…

Он замолчал. Затем, спустя некоторое время, добавил:

– Так вот, я должен буду сообщить об этом министру иностранных дел. А пока документы будут находиться у меня в кабинете. Вы говорите, их пятьдесят два?

Неужели Мойзишу только показалось, что в глазах посла промелькнула искорка насмешки? Разведчик почувствовал, как при внезапном напоминании о том, что совсем недавно их было пятьдесят один, у него по спине пробежали мурашки. За такие служебные проступки одним Восточным фронтом не отделаешься.

Но вслух он бесстрастно сказал:

– Да, господин посол, пятьдесят два.

Теперь посол занялся просмотром фотопленки. Поскольку ни он, ни атташе не были большими специалистами в фотографии, это ничего им не дало.

Вероятней всего, простой слуга, а не специалист-фотограф, Цицерон фотографировал с технической точки зрения просто блестяще. Он пользовался обычным аппаратом «Лейка», но владел им с необыкновенным мастерством. Что наводило на нехорошие подозрения. Такого просто не может быть!

Глава 26

Днем Мойзиш выспался, отдохнул и, свежий как огурчик, снова готов был взяться за работу. Конец дня у него прошел в подготовке к предстоящей ночи. Разведчик купил «Практическое руководство для фотографа-любителя» и по его указаниям составил проявитель и закрепитель. Потом сделал несколько снимков и проявил их. С тем, что принес ему Цицерон, это даже нельзя было сравнивать. Снимки отличались как небо и земля.

Затем Мойзиш снова беседовал с послом, причем в кабинете фон Папена находился первый секретарь посольства, Енке. В этот день господин фон Папен посвятил большую часть своего времени и до и после обеда тщательному изучению доставленных Цицероном документов.

Теперь он уже не сомневался в их достоверности. В министерство иностранных дел была послана шифрованная телеграмма, в которой Риббентропу были переданы все наиболее важные сведения политического характера. Сообщения же, представлявшие чисто военный интерес, перед отправкой их верховному командованию были переданы на рассмотрение германскому военному атташе в Анкаре.

Посла, Енке и представителя германской разведки очень интересовали некоторые технические вопросы, касавшиеся самих условий фотографирования.

Прежде всего, как мог простой слуга каким-то образом получить доступ к столь секретным документам?

Имел ли он помощника? Был ли кто-нибудь ещё из английского посольства посвящен в это дело?

Как Цицерон фотографировал документы?

Выбирал ли он наиболее интересные?

Если последнее предположение верно, то чем объяснить, что некоторые из полученных немцами документов были очень важными, другие же имели сравнительно небольшую ценность?

Фотографировал ли он в самом английском посольстве или в каком-нибудь другом месте?

Каковы мотивы действий Цицерона, кроме его очевидного стремления заработать деньги?

За что он так сильно ненавидел англичан, как он сам это утверждал, то, как же ему удалось заручиться таким доверием британского посла?

Почему он настаивал, чтобы ему платили в долларах – валюте, сравнительно редко встречающейся в Турции и, конечно, гораздо менее ходкой, чем золото или фунты стерлингов?

Логично было бы предположить, что, когда он решил заняться этой работой, он надеялся на поражение англичан или, может быть, даже ожидал его. Но поражение это привело бы к обесценению валюты союзников. Почему же тогда он так настаивал на долларах?

Все эти вопросы Мойзиш тщательно записал, чтобы позже выяснить их у Цицерона.

Постепенно, в течение всего периода работы с источником, агент вполне правдоподобно ответил на большинство из них. Лишь в одном пункте разведчик уличил его во лжи. Это случилось, когда Мойзиш спросил Цицерона, почему в разговоре с ним он пользуется французским языком, на котором говорит очень плохо (!!!), тогда как, будучи слугой посла Великобритании, он должен был свободно говорить по-английски. Агент упорно отрицал, что говорит по-английски. Мойзишу показалось это странным и маловероятным. Позже его подозрения оправдались – Цицерон явно солгал немцу.

Все это было более чем странно.

Неделя промелькнула незаметно.

Ровно в двенадцать разведчик пошел в сад, к сараю. Цицерон был уже там. Он встретил Мойзиша, как старого друга, спросил, все ли в порядке и одобрены ли документы, доставленные им в прошлый раз. Немец успокоил агента.

Когда они пришли в кабинет атташе по культуре, разведчик сразу запер дверь на ключ. Цицерон принял те же меры предосторожности, что и в доме Енке, – отодвинул в сторону длинные гардины и убедился, что их никто не подслушивает. Мойзиш позволил ему все это проделать.

Казалось, агент никуда не спешил. Немец сел за письменный стол, а турок на приготовленный для него стул напротив. На столике сбоку стоял графин с виски и лежали сигареты. Кухарка-турчанка атташе по культуре навестила днем одну из своих подруг в английском посольстве и обменяла три бутылки рейнвейна на бутылку шотландского виски. Как говорят шотландцы: «Может это виски и чистое, но его я пить не буду, так как привык к своему горлодеру».

Цицерон вальяжно налил себе виски, а затем молча положил на письменный стол пачку фотографий и две катушки фотопленки. Немец взял их и запер в ящик письменного стола. Теперь нужно было как объяснить азиату, что в данный момент у него нет денег в американской валюте, но что они в ближайшем будущем будут присланы из Берлина. Разведчик немного беспокоился, как агент воспримет это. Обычно ведь, нет денег – нет товара.

Но турок резко прервал разглагольствование немца:

– Ничего, шестьдесят тысяч долларов за фото и эти две фотопленки вы отдадите мне в следующий раз. Вы ведь сами заинтересованы, чтобы я был доволен. Я доверяю вам и приду ещё раз.

Немцу приятно было сознавать, что его слово, слово Мойзиша, стоит шестьдесят тысяч долларов. Теперь разведчик почти не сомневался, что агент больше верил в ценность своего товара, чем в обещания какого-то малоизвестного ему атташе по культуре.

Людвиг выпил за здоровье турка, и тот очень любезно ответил на его тост.

– Вчера ночью я был просто поражен техническим совершенством вашей работы, – сказал разведчик, переходя на тон непринужденной беседы. – Вы работаете один или у вас есть помощник? Но как бы вы ни работали, совершенно очевидно, что вы прекрасный фотограф.

– Я уже много лет занимаюсь фотографией. Мне никто не помогает. Я делаю все сам.

– А где вы это делаете – в посольстве или где-нибудь ещё?

– Прямо в посольстве, конечно… Разве документы такой важности могут покинуть кабинет посла?

– Меня очень интересует, как вы фотографируете и когда?

– Мне кажется, что Вы слишком любопытны. Для нищего немца. Разве недостаточно того, что я доставляю вам документы? – спросил турок, внезапно раздражаясь. – Может быть, я расскажу вам когда-нибудь об этом, только не сейчас.

Было ясно, что сегодня атташе по культуре ничего больше от собеседника не добьется. Уходя, агент попросил Мойзиша достать ему новый фотоаппарат.

– Я фотографировал немецкой «Лейкой», – сказал он, – которую взял у одного приятеля. Но скоро я должен буду её вернуть. Достаньте мне другую, самую обыкновенную. Хорошо, если бы её прислали из Берлина, потому что кто-нибудь, возможно, ведёт учёт фотоаппаратов, продаваемых здесь, в Анкаре.

Очевидно, он все продумал. Но его рассказ не удовлетворил Мойзиша – тот так и не узнал, как именно он работает. Но пока оставалось только поверить, что агент работает один и что никто ничего об этом не знает.

Цицерон пробыл у Мойзиша почти до двух часов ночи.

– Когда мы снова увидимся? – спросил немец.

– Я позвоню вам, когда у меня будет что-нибудь новенькое, но в немецкое посольство больше не приду. Это слишком рискованно. А риск в нашем деле лучше исключить. Мы встретимся в старой части города на какой-нибудь темной улице. У вас, конечно, есть своя машина?

Мойзиш утвердительно кивнул головой.

– Лучше было бы установить место встречи сегодня же вечером. Надо выбрать такое место, где вам не нужно будет останавливаться. Вы просто будете ехать потихоньку, с потушенными фарами. Доехав до условленного места, откроете дверцу машины, а я вскочу в нее. Если на улице будет ещё кто-нибудь, сделайте вид, что не замечаете меня, обогните квартал и захватите меня, когда улица будет пуста. Хорошо бы прямо сейчас поехать в город и установить место нашей встречи.

– Вот ещё что, – продолжал турок, когда немец уже хотел отправиться за машиной. – На случай, если наш разговор по телефону будет подслушан (всякое случается в наши военные дни), я всегда буду называть время на двадцать четыре часа позже того, которое действительно имею в виду. Если, например, я говорю, что ожидаю вас на игру в бридж в такое-то время восьмого числа, то это будет означать, что я жду вас в это же время седьмого. Так я буду чувствовать себя в большей безопасности.

Да, кажется, он в самом деле все продумал. Мойзиш пошел за машиной, а Цицерон остался в кабинете. Случилось так, что собственный старый «Мерседес» разведчика находился в это время в ремонте и он попросил машину на время у своего друга.

Это был большой новый «Опель», похожий на многочисленные американские автомобили, на которых ездили члены дипломатического корпуса. Через несколько дней Мойзиш купил эту машину – для тайных целей разведигры она оказалась очень удобной. Днем же он продолжал ездить на своем стареньком «Мерседесе», который уже хорошо знали в Анкаре.

Когда в эту ночь Мойзиш подъехал на «Опеле» к посольству, Цицерон сел на заднее сиденье и тщательно занавесил окна. Следуя его указаниям, разведчик вел машину по темным улицам старой части города. Наконец, он велел остановиться у пустыря между двумя домами.

– Здесь будет пока место наших встреч, – сказал агент.

Мойзиш постарался запомнить это место. Оно находилось недалеко от перекрестка, и его легко было найти. Цицерон снова проявил большую проницательность.

– А теперь не отвезете ли вы меня в английское посольство?

– Куда? – тупо переспросил немец.

– В английское посольство, в Канкайя.

Мойзиш отчего-то решил, что неправильно понял собеседника.

– Вы хотите, чтобы я отвез вас в английское посольство?

– Почему бы и нет? Я там живу.

«Рискованно», – подумал германский разведчик, но ничего не сказал и поехал дальше. Машина была в прекрасном состоянии и легко шла по крутому подъему в направлении к новой части города, где находилось большинство посольств.

На темном фоне неба уже можно было ясно различить силуэты двух больших зданий английского посольства. Еще короткий прямой пролет, затем крутой поворот, и через несколько секунд Мойзиш будет у главных ворот посольства. Вдруг у него мелькнула мысль, что это ловушка, но раньше, чем они доехали до угла, немец услышал позади себя спокойный голос Цицерона:

– Теперь поезжайте медленно, но не останавливайтесь.

Мойзиш снял ногу с педали газа. Они огибали угол, и надо было внимательно смотреть на дорогу. Немец услышал, как слабо щелкнула, а затем почти бесшумно захлопнулась задняя дверь. Он оглянулся. Цицерона уже не было.

Через несколько минут разведчик остановил машину у ворот германского посольства. По-видимому, здесь все спали. Здание посольства было погружено в полный мрак, лишь в доме Енке всё ещё горел свет. Мойзиш знал, что они устраивали небольшую вечеринку. Это было очень кстати: привратник-турок, открывший ворота, несомненно, принял его за одного из опоздавших гостей.

Мойзиш поднялся в свой кабинет. И на этот раз фотографии были выполнены безукоризненно. Атташе по культуре положил документы в сейф закрыл комнату на ключ и вышел в темный сад.

В квартире Енке все еще горел свет, хотя было уже почти четыре часа утра. Мойзиш пошел к ним и попросил дать ему крепкого кофе. Предстояло еще несколько часов поработать.

За двумя столами шла игра в покер. Енке, желая узнать новости, отвел Мойзиша в тихий уголок гостиной.

Разведчик рассказал родственнику Риббентропа, что Цицерон опять был у него и что в сейфе хранятся новые документы. Енке очень хотел знать содержание новых документов, но Мойзиш мог сказать ему лишь то, что они помечены грифом «Совершенно секретно». Узнать о них подробнее можно было только утром.

Поскольку японский посол уходил домой, а гости, игравшие за его столом, не хотели прекращать игру, Мойзишу пришлось занять его место, но он никак не мог сосредоточиться на игре и все думал о тех новых тайнах, которые ожидают его в кабинете. Да и как мог он думать о картах своего партнера, если его занимала куда более интересная игра?

К пяти утра вечер окончился. Разведчику пора было возвращаться к своей работе. Попрощавшись с гостями, он ушел. Никто не заметил, что атташе по культуре остался в здании посольства, а не вышел вместе со всеми.

Вернувшись в кабинет, Мойзиш разобрал восемьдесят снимков с английских секретных документов.

К восьми часам он бегло ознакомился с их содержанием.

Затем он запер документы в сейф и через заднюю дверь, ведущую в сад, вышел из посольства. После двух бессонных ночей приятно было подышать бодрящим утренним воздухом.

Когда Мойзиш пришел домой, жена только что встала. Она встретила мужа вопрошающим взглядом. Нетрудно было угадать направление её мыслей.

– Работа, дорогая, только работа! Я всю ночь работал в посольстве, если не считать нескольких партий в покер, которые мы сыграли у Енке. Ты удовлетворена?

Разведчик подумал, что она все поняла. Что касается него, то он хотел только спать. Мойзиш лег и попросил разбудить его в одиннадцать часов. Поспав два с половиной часа, он почувствовал себя вполне отдохнувшим.

Не было ещё двенадцати часов, когда атташе по культуре вошел в кабинет посла. В его портфеле лежало восемьдесят новых документов. Среди них были первые протоколы Московской конференции, на которой присутствовали Иден и Корделл Хэлл.

Вопросы, обсуждавшиеся на конференции, носили такой секретный характер, что Уинстон Черчилль мог бы говорить о них лишь на закрытом заседании палаты общин.

Ежедневная работа Мойзиша в последующие две недели состояла главным образом в составлении и зашифровке сообщений для Берлина. Вскоре он совершенно изнемог, так как для сохранения тайны ему приходилось одному выполнять всю ту работу, которую в обычных условиях проводили другие служащие посольства.

Много забот прибавлял и Берлин, присылая Мойзишу длинные списки вопросов о Цицероне, на которые требовалось тотчас же давать исчерпывающие ответы. По служебной линии. Только ясновидец, каким атташе по культуре, к сожалению, не был, мог ответить на большинство этих вопросов.

Берлин снова и снова требовал точных сведений о настоящем имени Цицерона, о месте его рождения и его прошлом. Короче желал иметь все полные анкетные данные секретного агента. Но разве это имело какое-нибудь значение? Важен был сам материал, который он доставлял немцам. Лично Мойзиша настоящее имя Цицерона-Пьера не интересовало.

Лишь некоторые из этих бесконечных вопросов из министерств были логичны и вполне оправданы, и именно на них разведчик старался давать наиболее точные ответы. Но в Берлине это принимали как должное и продолжали осаждать его все новыми вопросами. А ведь разведчик не мог даже сам связаться с Цицероном, чтобы выяснить их, и должен был ждать, пока агент снова позвонит куратору, а это зависело лишь от успехов самого агента.

Из Берлина Мойзиша постоянно упрекали, что он не сумел придумать резервного способа связи с Цицероном.

«Предположим, агент никогда больше не явится к вам. Что вы тогда намерены делать?» – спрашивали разведчика. В таком случае операция «Цицерон» будет окончена, отвечал Людвиг Мойзиш. Но немцам было совершенно очевидно, что пока Цицерон в состоянии выжимать из них деньги и пока он имеет доступ к английским секретным документам, он будет работать на Великую Германию.

Однако, если по каким-нибудь причинам кавас посла не сможет больше доставать эти материалы, то неоценимый источник информации иссякнет, и тогда никакие усилия Мойзиша, никакое богатство Третьего Рейха не исправят положения. Все это было вполне логично. Разведчик был убежден, что не совершил пока никаких ошибок. Но в Берлине на это смотрели иначе.

Особый интерес к операции «Цицерон» проявлял Кальтенбруннер, недавно назначенный начальником главного имперского управления общественной безопасности, составлявшего ту часть германской секретной службы, которая не контролировалась министерством иностранных дел. Из его обширного аппарата в посольство в Анкаре ежедневно поступали различные запросы.

Теперь операцией «Цицерон» занималось, пожалуй, не меньше дюжины различных учреждений. Без всякой нужды в это дело были посвящены десятки болтливых людей.

Однажды, когда Мойзиш был особенно занят, к нему поступил ещё один запрос из Берлина, в котором разведчику ставили в вину, что он всё ещё не выяснил настоящего имени Цицерона, его возраста и места рождения. В порыве раздражения атташе по культуре ответил:

«Не в состоянии пока что установить настоящее имя. Мог бы правильно установить личность и т.п., лишь обратившись непосредственно в английское посольство. Если такие действия желательны, пожалуйста, вышлите мне письменные указания».

После этого он уже больше не получал запросов о настоящем имени Цицерона.