Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Она вопросительно посмотрела на меня:

– С чего вы это взяли?

– Я ничего не знаю, но чувствую, что вы несчастны.

Через некоторое время мне стало ясно, что в доме Баска я не смогу получить того, что хотел. Как рыбак, я хотел ловить самую большую рыбу, а не довольствоваться мелочевкой. Моей целью было проникнуть в посольство. А кавасы всех посольств в Анкаре знали, что посол Англии сэр Хью Нэтчбулл-Хьюгессен ищет камердинера.

Но заполучить это место было не так-то просто. Я решил, что лучший способ добиться этого места – получить рекомендацию для его превосходительства от его же первого секретаря – мистера Баска. Это, конечно, намного лучше, чем самому обращаться к послу.

Я принялся ухаживать за няней. Мы с Марой договорились встретиться днем в свой выходной в небольшом парке между Канкайей и Каваклидере.

Начало сороковых, развлечений тут мало: четыре танцплощадки, с десяток кинотеатров – и все. Везде забито под завязку. В кафе и рестораны тоже не попадешь, да и денег таких у обычных работяг нет… Остается парк – тут и места всем хватит, и бесплатно. Здесь назначают встречи, здесь тусуются, смотрят людей, показывают себя, снимают девчонок, покупают из-под полы дешевое крепленое вино, хохочут, ссорятся, дерутся.

Здесь я был впервые, но почему-то решил солгать.

– Как здесь хорошо! Я часто прихожу сюда. Люблю одиночество.

Я умышленно смотрел не на Мару, а на деревья и кустарники, которые были мне совершенно безразличны.

– Вы любите природу? – спросила она с какой-то нежностью в голосе.

Я не ответил, так как думал о своих дальнейших шагах.

Немного погодя она сказала:

– Вы считаете, что я несчастна.

– Если вы думаете о человеке, который оставил вас, забудьте его, – тихим голосом проговорил я. – Вы должны прежде всего взять себя в руки.

Я рассказал ей, что когда-то здесь были виноградники. Поэтому-то самое распространенное турецкое вино до сих пор называется Каваклидере, хотя теперь, как можно заметить, здесь нет виноградных лоз на мили вокруг.

Эти полезные сведения я почерпнул из прейскуранта вин в ресторане при фешенебельной гостинице «Анкара Палас».

– Как много вы знаете!

Я кисло улыбнулся:

– Все, что я сейчас знаю, это то, что собираюсь подать мистеру Баску заявление об уходе.

Она с изумлением посмотрела на меня!

– Почему? Баск ведь очень доволен вами.

– Из-за вас, – холодно ответил я.

Она не знала, как реагировать на мои слова, но глаза ее уже не были такими печальными.

– Я не понимаю вас.

– Не беспокойтесь обо мне. Я должен покинуть вас. Мне нужно идти. Простите меня.

Я ушел, даже не взглянув на нее.

Мара по натуре своей была нетерпелива. Следующим же вечером она настояла на коротком свидании после работы «в нашем парке». Вначале я отказался, но потом позволил уговорить себя. По ее глазам я увидел, что она поняла меня так, как я хотел.

Мы сели на скамейку.

– Почему вы хотите уйти?

– Вы же знаете.

– Нет, я не знаю.

– Каждая женщина понимает такие вещи без слов.

– Я не понимаю вас.

Я рассказал ей, что женат, что полюбил ее с первого взгляда. Вот такой я благородный человек. Женщины любят подобные слезливые истории. Когда богатые тоже плачут.

– Вы пережили несчастную любовь, – продолжал я, – поэтому вам легче понять, почему я не должен стоять на вашем пути.

Наши руки сплелись, и я обнял Мару. Мы заверили друг друга, что будем сдерживать свои чувства и решили больше не встречаться. Но мы уже были под властью любви.

– Мара, вы неправильно поняли меня, – заметил я.

Она кивнула и положила голову мне на плечо.

– Есть одна возможность.

– Какая?

– Я не могу жить в одном доме с вами. Но посол ищет камердинера. Почему бы вам откровенно не поговорить с миссис Баск? Почему бы вам не сказать ей, что и вы и я не хотим сделать друг друга несчастными? Она поймет. А мистер Баск, может быть, порекомендует меня послу.

– Тогда мы могли бы изредка встречаться, – проговорила Мара.

– Вы считаете, что это было бы правильно? – спросил я.

Мара обняла меня и поцеловала.

– Я поговорю с миссис Баск, – страстно прошептала она.

Я чувствовал, что мой уход полностью устраивал мистера Баска. В последнее время, после рождения дочки, он очень бережно расходовал деньги и явно сомневался, что поступил правильно, взяв слугу. Отопительная система была отремонтирована, да и отопительный сезон уже кончился, и всю работу по дому могла выполнять женщина, труд которой стоил гораздо дешевле.

Через несколько дней он спросил меня, хочу ли я стать камердинером посла.

– Я был бы счастлив получить это место, месье, – ответил я.

– Сэр Хью, конечно, сам будет решать. Он хочет вас видеть. Через полчаса вы пойдете со мной в посольство.

Моя тонкая интрига принесла результат.

Глава 18

Я совсем неплохо устроился в доме советника английского посольства. Сейчас, словно какой-нибудь султан Сулейман Хазрет Или, я лежал в ванне мистера Баска и думал о предстоящей встрече с его превосходительством послом. Глядя на блестящие зеркала и флаконы с духами и ароматными эссенциями, я думал, что неплохо оборудовать у себя на вилле когда-нибудь такую же роскошную ванную. Или джакузи.

Мара, словно любимая наложница султана, терла мои плечи и шею, а я наслаждался игрой ее пальцев.

Кот из дома – мыши в пляс. Когда хозяева отсутствуют – слуги балдеют.

Под расслабляющий массаж я впитывал информацию. Мара рассказала мне, что британскому послу 57 лет, он очень элегантен и хорошо относится к слугам.

К этому времени я уже много знал о сэре Хью Нэтчбулл-Хьюгессене. Он родился 26 марта 1886 года. Образование получил в Итоне и Оксфорде. На его долю, когда он был еще молодым человеком и работал в министерстве иностранных дел, выпала честь отправить телеграмму с объявлением войны Германии в полночь 3 августа 1914 года. В Анкаре он находился с конца февраля 1939 года, а до этого служил в Китае, Иране и Бельгии.

– Говорят, он хорошо играет на рояле и рисует, – продолжала Мара. – Ну, тебе уже пора выходить из ванны.

Через минуту она добавила:

– Мы еще увидимся?

– Конечно.

Теперь в ее обязанности входило купать ребенка и смотреть за ним.

Пока я одевался, Мара спустила воду из ванны и стала мыть ее. Она наклонилась, и, когда заговорила, я почувствовал в ее голосе какое-то напряжение.

От того, что она сказала, у меня перехватило дыхание.

– Иногда мне кажется, что ты хочешь стать слугой посла с определенной целью.

Я в это время причесывался перед зеркалом. То, что она сказала, настолько поразило меня, что я не сразу нашелся, что ответить. Как говорится: «Бабу не проведешь. Она все сердцем чует».

– Что ты имеешь в виду? – спросил я так спокойно, как только мог.

Мара выпрямилась, и мы в зеркале посмотрели друг на друга.

– Ты читаешь документы, которые мистер Баск приносит из посольства.

Я обернулся и спокойно посмотрел на нее.

– Ты что, тайком ходишь в мою комнату?

– Приходила как-то, но тебя не было. Документы лежали под подушкой.

Значит, она шарила в моей комнате. Но я не виню ее. Я сделал бы то же самое.

– А почему же ты не сказала об этом мистеру Баску?

Она не ответила. Я понял, что нашел союзника. Я вышел первым, а когда убедился, что никого нет, кивнул Маре, чтобы она следовала за мной. Бедняга мистер Баск, словно почтительный слуга, уже ждал меня во дворе у машины.

– Вы что, прихорашивались, чтобы произвести приятное впечатление? – спросил он с изрядным раздражением.

– Месье, – вежливо ответил я, – у меня такая борода, что приходится подравнивать ее два раза в день.

Я открыл перед мистером Баском дверцу автомобиля и сам сел за руль.

У парадного входа появилась Мара с ребенком на руках. Она взяла крошечную ручку ребенка и помахала ею мистеру Баску и мне, когда машина тронулась.

Над Анкарой голоса муэдзинов запели молитву правоверных:

«Ашхаду ан ла иллаха илла аллах. Уо шхаду анна Мухаммедан расулу аллах» [Нет бога, кроме аллаха, И Магомет – его пророк].

Я умышленно ехал медленно – чтобы не дрожали руки. Любому, кто посмотрел бы на меня в эти минуты, стало бы ясно, что мне верить нельзя. Определено, я производил подозрительное впечатление. Это все нервы.

Но, к моему счастью, посол даже не взглянул на меня, когда мистер Баск ввел меня в его кабинет. Сэр Хью Нетчбулл-Хьюгессен тогда, конечно, не мог предугадать, что ему представляли его врага. Если действительно существует шестое чувство, то у посла его напрочь не было. По крайней мере по отношению к его будущему камердинеру.

Это был настоящий самовлюбленный болван. Для него я был только пылесосом и одежной щеткой. Внезапно мой страх исчез. Испарился. Я почувствовал себя уверенно. В конце концов, все англичане – дебилы.

– Сэр, это Ильяс… – почтительно сказал мистер Баск.

Сэр Хью мельком взглянул на меня, кивнул и глазами подал мистеру Баску знак подойти к нему. Он дал ему пачку документов. Они обменялись многозначительными взглядами, из чего я понял, что это были очень важные документы.

– Я верну их вам завтра утром, сэр, – проговорил мистер Баск.

Итак, он возьмет их домой. А в этот вечер, как я знал, он собирался идти на банкет к советскому торговому представителю. Утром я выгладил его фрак.

Мистер Баск положил документы в портфель и вышел. Я стоял как пригвожденный.

Это была большая комната с высоким потолком, обставленная со вкусом. Дорогой персидский ковер, изящная обстановка. Сэр Хью, видимо, никогда громко не смеялся, никогда внешне не выдавал своего раздражения. У этого стройного пожилого джентльмена было фальшивое благородное лицо с высоко поднятыми светлыми бровями и элегантными усиками. Сразу было видно, что это человек не простой, не серая скотинка. Но с прибабахами.

Узнай сэр Хью когда-нибудь о моем обмане, он был бы только слегка оскорблен, но наверняка вышел бы из себя, заистерил как баба, найдя хотя бы одну пылинку на своем костюме.

Он тихо спросил меня о прежней работе. Я рассказал ему то же самое, что и мистеру Баску в свое время, разумеется, умолчав о том, что до этого я работал у зятя Риббентропа.

Мистер Хью целиком положился на рекомендации своего первого секретаря, и поэтому беседа была короткой.

– Когда вы сможете приступить к работе? – спросил сэр Хью. У него был приятный, мягкий голос.

– Сейчас же, ваше превосходительство.

Дворецкий по имени Заки показал мне дом. Резиденция посла находилась на холмах Канкаи. Это было большое здание, построенное в стиле английского загородного дома. Посольство находилось рядом, за оградой, но, как я узнал, сэр Хью предпочитал работать в своей резиденции. Здесь же, вероятно, он хранил и свои секретные документы.

Плохо было то, что и дом, и посольство, представляли собой осажденную крепость. И находились под охраной британского спецназа.

Кабинет посла находился на втором этаже, над кухней. Первое, что пришло мне в голову, – это то, что ковер будет приглушать мои шаги.

Комнаты прислуги, в том числе и моя скромная комнатка, находились на первом этаже.

Я мысленно определил расстояние между комнатами. На каждом этаже были длинные коридоры. В доме имелись две лестницы, и мне следовало решить, какую из них использовать для своих целей. На первом этаже висели два портрета – короля Георга VI и королевы. И каким бы путем ни возвращался я в свою комнату, я обязательно должен был пройти мимо одного из них. В случае необходимости я мог спрятать за один из портретов документы или что-нибудь еще.

На третьем этаже находились спальни сэра Хью, его жены и дочери, а также ванные комнаты. Я подсчитал, что не спеша смогу дойти от ванной посла до его спальни за одну минуту и за три минуты – от ванны до его кабинета на втором этаже, а оттуда – за две минуты до моей комнаты. Сэр Хью наверняка любил понежиться в ванне.

В мои обязанности входило готовить ванну для сэра Хью и помогать ему потом одеваться. Значит, у меня будет время взять ключ от сейфа, который сэр Хью всегда имел при себе.

Дворецкий сказал мне, чтобы я смотрел за спальней и гардеробом посла, и вышел.

В гардеробе я обнаружил двадцать пять костюмов, в том числе и дипломатическую форму. Мне всегда нравилась красивая одежда, и я не мог равнодушно перебирать костюмы сэра Хью. Из гардероба шел едва уловимый тонкий запах дорогих духов. В карманах костюмов я обнаружил несколько таблеток от расстройства желудка. Да у нашего лорда – хронический запор! Сменяющийся острыми приступами поноса!

На столе лежал неоконченный карандашный рисунок с видом из окна на город. Мастерство, с которым был выполнен этот рисунок, восхитило меня.

С рисунком в руках я подошел к окну и распахнул его. Глубоко вдохнул свежий воздух. В Анкаре весна– лучшее время года. Жестокий летний зной еще впереди. Небо темно-голубое. Тепло, а вечерняя прохлада даже приятна. Я посмотрел вниз на тополя у подножия горы– и увидел теннисные корты посольства. Если сэр Хью будет играть там, я получу еще одну возможность…

Я положил рисунок на место и закрыл окно. Потом подошел к столику у кровати и открыл верхний ящик. В нем лежали снотворные таблетки – другая приятная для меня находка. Я закрыл ящик. Повернувшись, увидел в дверях красивую женщину. У нее были большие светлые глаза, гладкая прическа и скептически опущенные уголки рта.

– Вы новый камердинер? Я поклонился:

– Да, мадам. Меня зовут Ильяс…

Леди Нэтчбулл-Хьюгессен мельком взглянула на меня и тихо вышла. Я почувствовал, что с ней надо быть настороже больше, чем с ее мужем. Мне снова стало страшно.

Чтобы вернуть уверенность в себе, я, уходя из спальни, взял рисунок и спрятал его за портретом короля Георга VI и только через три дня положил его на место. Сэр Хью не заметил пропажи, как и появления рисунка через три дня. Он только посмотрел на него каким-то отсутствующим взглядом. Он явно витал в облаках.

Сэр Хью наверняка писал стихи.

Но пока я вернулся в дом Баска, чтобы собрать свои вещи.

Мара, казалось, навсегда забыла о своем бывшем женихе. Теперь один лишь я был ее кумиром. Ее фантазия в выдумывании новых способов демонстрации ее любви ко мне была неистощима. Она превзошла себя и в приготовлении моих любимых блюд: имама байлиди, которое делается из яиц и фруктов с оливковым маслом и употребляется в холодном виде с помидорами и луком, и серкеса тавугу – курятины по-черкесски. В тот вечер она приготовила мне баклаву – сладкое блюдо из миндаля и фисташковых или грецких орехов.

Мы сидели на кухне. Ребенок спал в своей кроватке, а родители его ушли на банкет к советскому торговому представителю.

Я наблюдал, как ловкие пальцы Мары приготавливали баклаву.

– Как приятно, что ты здесь, – заметила Мара.

Я встал, взял поднос и, сказав, что вернусь через минуту, пошел в кабинет мистера Баска.

У моего бывшего хозяина были свои привычки, и я знал их. Из ящика его стола, который я теперь легко открывал своим ключом, я вытащил портфель и взял из него все документы, которые тот принес домой. Затем положил портфель обратно, в ящик стола, документы – на поднос и накрыл их салфеткой. Потом достал из шкафчика бутылку бренди, два стакана и вернулся на кухню.

– Прекрасно! – воскликнула Мара, увидев меня.

Ее, правда, несколько разочаровало то, что это было не виски. Я поставил поднос прямо под лампочкой (это была самая яркая лампочка в доме) и снял салфетку.

Мара перестала заниматься баклавой и смотрела на меня, открыв рот. Я подошел к кухонному шкафу и из одной из кастрюль взял «лейку». Это был новый фотоаппарат, приобретенный мной для работы.

Я демонстративно фотографировал документы страница за страницей. Чтобы сфотографировать документы сверху, мне пришлось встать на стул. Этот способ был довольно эффективен, но очень сложен. Я решил, что надо пойти в свою комнату, где хранились мои приспособления. Но мне просто было лень это делать. С фотиком я наловчился уже управляться как жид со своей скрипочкой.

– Я знала об этом, – тихо проговорила Мара.

Но ее слова прошли мимо моих ушей: все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы сделать хорошие фотографии.

– Ты хочешь, женщина, чтобы Турцию втянули в войну? – строго спросил я. – Уверен, что ты не хочешь этого.

Она промолчала. Я спокойно продолжал работать. В присутствии Мары мне легко было быть хладнокровным, и за это я благодарен ей.

Закончив фотографирование, я положил фотоаппарат обратно в кастрюлю, а документы и нетронутый бренди отнес в кабинет. Когда я вернулся на кухню, Мара все еще продолжала смотреть широко открытыми глазами на кастрюлю, в которую я спрятал фотоаппарат.

– Здесь никто никогда не найдет его, – прошептала она.

– Нет причины говорить шепотом, – заметил я.

Мара находилась в состоянии крайнего возбуждения, и ее нервозность придавала мне силы. Я деланно улыбался, а она считала меня героем.

– Не забудь о баклаве.

– Ты служишь в турецкой разведке! – неожиданно воскликнула она.

Ага. Я Джеймс Бонд, детка!

Но вслух я ничего говорить не стал, а лишь рассмеялся.

Глава 19

У меня не было времени прочитать сфотографированные документы, и поэтому содержание их я узнал позже.

В одном из документов говорилось о количестве военных материалов, доставленных русским. Перечень оружия, боевой техники и военного снаряжения был бесконечным. Когда он попадет в руки немцев, они увидят, какие огромные усилия прилагают союзники, стараясь помочь друг другу. И испугаются.

Баклаву мы ели с большим аппетитом.

– Иногда я чувствую отвращение, обманывая людей. Но когда рядом ты, мне так хорошо.

Еще одна фраза соскользнула с моего языка:

– Я делаю все это для родины.

Эти последние слова должны были подчеркнуть важность моей работы.

– Ты любишь меня? – в ответ спросила Мара. Это был единственный вопрос, который она задала.

– Да, – ответил я и сам поверил в это.

Я был и уверен, и не уверен в себе. Цель, которую я поставил перед собой, придавала мне силы, но в то же время я никак не мог отделаться от овладевшего мной страха.

Перед уходом Мара достала аппарат из кастрюли и отдала его мне.

Ночь была прохладная. Я забрал узлы со своими вещами, поднял воротник пальто и поспешил в особняк к послу.

Жизнь моя как бы раздвоилась. Моя собственная тень всегда находилась позади, толкая меня вперед. Каждое утро в половине восьмого я будил посла и давал ему стакан апельсинового сока. Моя тень склонялась из-за моего плеча и пыталась обнаружить английские секреты на тумбочке сэра Хью, где стоял ящичек из черной кожи.

Моей следующей обязанностью было готовить для посла ванну.

Сэр Хью всегда оставался в постели в течение получаса после того, как я будил его. Он читал газеты или документы, которые брал из черного ящичка.

Направляясь в ванную, он говорил мне, какой костюм наденет в этот день. Я тотчас же доставал его из гардероба, проверял, все ли пуговицы на месте, и гладил его, если он был помят.

Однажды я подошел к тумбочке и пытался открыть черный ящичек, но он был заперт.

Когда посол шел завтракать, я должен был нести этот ящичек в его кабинет, где отдавал его личному секретарю посла.

На первый завтрак посол тратил двадцать минут, на второй – двадцать пять и на обед, как правило, полчаса. Он настолько точно придерживался установленного распорядка, что по нему можно было проверять часы. Посол был даже скушен своей предсказуемостью.

После второго завтрака он полтора часа играл на рояле в гостиной. Перед обедом снова принимал ванну, пока я готовил ему костюм для второй половины дня.

Со временем я приспособился к ритму жизни в этом доме.

Пока семья находилась за столом, мне нечего было делать. За столом прислуживал Мустафа. Я помогал ему только тогда, когда сэр Хью и леди Нэтчбулл-Хьюгессен принимали гостей.

Мустафа был беззаботный, покорный и веселый человек. Ничто не удивляло его. И если бы в его присутствии я ударил сэра Хью, или отрезал послу голову, он только пожал бы плечами, считая, что у меня были для этого достаточные причины.

Итальянец Маноли Филоти, шеф-повар, был человек другого склада. Он мастерски готовил бифштексы и был очень высокого мнения о своей персоне. Он расставлял свои кастрюли, тарелки, чашки и сковороды точно так же, как Тосканини – музыкантов своего оркестра, а когда снимал с плиты какое-то блюдо, ему казалось, что он слышит бурю аплодисментов взволнованной аудитории.

Маноли Филоти считал себя правой рукой леди Нэтчбулл-Хьюгессен, и, не будучи удовлетворен своим маленьким миром сваренных к завтраку яиц всмятку и телячьей печенки, он добровольно принимал на себя дополнительные обязанности – пристально следить за прочими кавасами. Это был шпион по натуре. И если только этот человек что-то пронюхает обо мне – обыск, а там и виселица неминуемы.

Его комната находилась рядом с моей, но, к счастью, он никогда не ночевал там. У него была семья и квартира в городе.

Заки, дворецкий, был воплощением турецкого достоинства. Он презрительно смотрел на все то, что было ниже его задранного вверх носа. Он был слишком занят своей осанкой, и поэтому у него не оставалось времени замечать меня.

Но помню, как этот вечно окаменевший истукан испугался, когда в его комнату забралась ядовитая фаланга! Мохнатый паук сразу приметил босые ноги Заки и целеустремленно направился к ним.

Дворецкий, страшно ненавидевший фаланг, схватил со столика кувшин с длинным носиком и решил бросить его в примчавшегося паука, но промахнулся. Фаланга, сообразив, что ее встречают не очень дружелюбно, стрелой метнулась к пятке Заки. Тот с отчаянным воплем подпрыгнул, и фаланга не успела ему вцепиться в пятку. Однако неудачный прыжок не обескуражил фалангу. Она решила настичь своего врага, и что было сил пустилась за дворецким, который, спасаясь от фаланги, стал бегать по кругу, высоко подкидывая голенастые ноги.

На помощь товарищу поспешил повар Мустафа. Вооружившись пустой бутылкой, он несколько раз пытался прихлопнуть фалангу, когда она пробегала мимо него в погоне за Заки, но каждый раз бил мимо.

Просто комедия положения! Чарли Чаплин отдыхает!

Мне стало жаль отчаянную фалангу. Чтобы не дать погибнуть ей лютой смертью, я накрыл ее банкой и отнес в сад. Где и выпустил.

Я перечислил всех слуг посла. С этими людьми мне приходилось работать каждый день, и они, естественно, замечали, как я себя веду. Мне приходилось быть предельно осторожным.

Личного секретаря посла звали Люси. Это была чудесная женщина, такая же тупая, покорная и бессловесная, как и сейф, который стоял в ее комнате. Я внимательно посмотрел на сейф и загадочно улыбнулся мисс Люси. Вспомнив утверждение, что: «Благодаря ужасной английской еде и своеобразной „красоте“ британских женщин, англичане и стали великими мореплавателями.»

В ответ на мою улыбку секретарь, пахнущая перегаром, в общем, в плепорцию, холодно взяла у меня черный ящичек посла. Понятно, что эта белесая мымра меня хочет! Аж из трусов выпрыгивает!

Мисс Люси открыла сейф – и я узнал, где хранится ключ от черного ящичка. Днем он был у мисс Люси, а на ночь посол брал его с собой.

Мисс Люси поставила черный ящичек в сейф рядом с красными ящичками.

Уже на третий день своего пребывания в резиденции посла я понял смысл системы черных и красных ящичков. Это объяснялось весьма определенными свойствами натуры сэра Хью.

Все телеграммы, донесения, меморандумы, то есть самые важные документы, находились в красных ящичках. Сигнализируя о срочности. Они доставлялись из посольства в его личную резиденцию, потому что британский посол предпочитал работать здесь.

Не просмотренные документы оставались на ночь в сейфе мисс Люси. Но документы особой важности, над которыми посол хотел подумать в свободное время, перекладывались из красных ящичков в черный, который сэр Хью брал с собой в спальню.

Короче, все было сделано по-дурацки. Обхохочешься!

Итак, секретные, но не особенно важные документы хранились в посольстве под надзором сильной вооруженной охраны. Зато исключительно важные документы в дневное время находились в красных ящичках на столе посла в его личной резиденции, а ночью их клали в сейф Люси, очень простой в обращении.

Единственным сторожевым псом за дверью этого кабинета был усталый английский охранник Билли Бонс, со спившимся до костей черепа лицом, тысяча восемьсот девяносто четвертого года рождения, здоровье которого было сильно подорвано многолетними ночными дежурствами. И выпивкой. Его плохо подогнанные зубные протезы всегда свистели, когда он спал. А спал он на дежурстве всегда. Это было так же верно, как «Отче наш».

Сэр Хью занимался с документами из черного ящичка до глубокой ночи и засыпал только с помощью снотворных таблеток.

Моя комната, которая находилась, как я уже говорил, рядом с комнатами других слуг, была маленькой и очень просто обставленной. Кровать, стол, шкаф для одежды и стул. В дополнение к этому я купил лампочку в сто ватт и принес металлические стержни, а также металлическое кольцо. Фотоаппарат можно было привинтить к металлическому диску, а стержни использовать как стояки. Так получилась тренога, с помощью которой было легко фотографировать документы.

Чтобы отвлечь подозрение, два стержня я приладил к шкафу и повесил на них галстуки, а два других прикрепил к стене возле умывальника. На них я вешал полотенца, а иногда выстиранные носки. Металлический диск служил пепельницей. Метки, образовавшиеся на нем от привинчивания к нему фотоаппарата, выглядели как следы от сгоревших сигарет.

В общем, если что-то хочешь спрятать – держи это на самом виду.

Со временем я принес еще большой кусок воска.

Мара была моим утешением. С ней я забывал обо всем.

– Почему бы мне не довольствоваться тем, что я имею? – как-то спросил я ее, словно она была в чем-то виновата. – У меня самая высокооплачиваемая работа из всех, какие я когда-либо имел. Почему я должен заниматься такими делами?

Я был изменчив, как погода. Подавленность быстро сменяла веселость.

Мара дружески сжала мою руку. Она считала своей обязанностью подбадривать меня, ибо верила, что я турецкий патриот, в чем почти уверился и я сам.

– Я так боюсь за тебя, но ты должен, должен делать это. Ради родной Турции.

Мое настроение быстро изменилось. Я начал улыбаться и говорить о сэре Хью, кому, как предполагалось, я был верен.

– Надо видеть его утром, – начал я. – Это безвольный и мягкий, как старые фланелевые брюки, человек. Опустившийся старикан. С утра он вялый, как медуза на песчаном пляже, под лучами палящего солнца. Лишь постепенно он приходит в себя. Проглатывает апельсиновый сок, затем встает с кровати и принимает ванну. После этого он свеж, как маргаритка, и может целый день заниматься умственной работой.

– Как хорошо ты говоришь! – воскликнула Мара.

Пока мне везло. Я достал из кармана пальто три куска воска и показал их ей.

– Что это такое? – воскликнула она.

– Отпечатки ключа, – похвастался я и рассказал ей, как мне это удалось сделать.

Его превосходительство плескался в ванне, пока я в спальне приводил в порядок его серый костюм. Его ключи – ключ от сейфа и ключи к красному и черному ящичкам – лежали на тумбочке.

Я быстро сделал слепки. На ключе остался маленький кусочек воска. Я подошел к гардеробу, взял один из шелковых носовых платков сэра Хью, вытер им ключи и положил их обратно на стол.

В этот момент сэр Хью в халате вошел в спальню. Он появился так внезапно, что я даже не успел испугаться. В руке у меня был белый как снег носовой платок.

Следует немая сцена, как в «Ревизоре».

«Господи помоги!»

– Надо отдать этот платок в стирку, ваше превосходительство, – быстро нашелся я.

Сэр Хью кивнул, но моих слов он явно не слышал. Подойдя к тумбочке, он быстро взял ключи, положил их в карман халата и снова вышел.

Через минуту я услышал, как он полоскал рот. Я вытер проступивший на лбу пот шелковым платком.

Я продолжал хвастаться:

– Слышала бы ты, как он полоскал рот. Это напоминало клокотанье горной речки.

Я с удовлетворением смотрел на восковые слепки и представлял себе, как сэр Хью испугался, когда вдруг вспомнил, что с ним нет ключей от ящиков с совершенно секретными документами. Он, наверное, выскочил из ванны как сумасшедший.

С минуту помолчав, я самодовольно улыбнулся и добавил:

– Сэр Хью слишком хорошо воспитан. Если бы он не тратил времени на надевание халата, а ворвался бы голый, то он бы наверняка застал меня с поличным.

Мы сидели с Марой на скамейке в уютном парке Каваклидере. Она прижалась ко мне и прошептала:

– Ты знаешь, о чем я иногда мечтаю? О своем домике, в котором мы были бы счастливы.

– Если все пойдет нормально, у нас вскоре будет такой домик, – ответил я.

Она обняла меня так страстно, что я даже забыл, о чем думал.

– Когда мистер Баск собирается на следующий банкет? – сухо спросил я, поднявшись со скамейки.

– Послезавтра.

В тот вечер, когда мистер Баск отправился на банкет, я пошел к Маре. В портфеле мистера Баска я нашел список фамилий и на кухне сфотографировал его.

Ночевал в комнате Мары. Фотоаппарат был в кармане моего пальто, которое висело на спинке кровати. В сфотографированном списке были перечислены имена всех английских секретных агентов в Турции. Неплохой улов! Это Вам не песий лай, а справная бумажка!

На рассвете я вышел из дому. Это было двенадцатое апреля тысяча девятьсот сорок третьего года. Для меня этот день должен был стать решающим: вечером я решил тайком пробраться в немецкое посольство.