Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Не имею представления. Очевидно, это будет зависеть от министра иностранных дел – ведь именно он вызвал меня в Берлин.

Уходя от Кальтенбруннера, Мойзиш попросил его позвонить Риббентропу и узнать, когда шеф желает видеть своего подчиненного. Если Кальтенбруннер при этом сам скажет министру иностранных дел, что сначала Людвиг посетил его, у него, вероятно, будет гораздо меньше неприятностей.

Кальтенбруннер тут же исполнил просьбу своего визитера. После телефонного звонка Мойзишу было сказано, что Риббентроп ждет его завтра в семь часов вечера.

Итак, в распоряжении Людвига оставалось много времени. Портфель с секретными фотодокументами он оставил у Кальтенбруннера, который запер его в своем письменном столе. Мойзиш решил, что там снимки будут в большей безопасности, чем у него в номере.

– Я надеюсь, ваше превосходительство, что у вас нет доверенного личного слуги, – рискнул посольский служака немного пошутить.

Но Кальтенбруннер был напрочь лишен чувства юмора. Он нахмурился и, бросив на собеседника пронизывающий взгляд, холодно проговорил:

– Ваши документы будут здесь в полной безопасности.

Он проводил Людвига до двери.

– Желаю вам удачи. Вам следует пожелать удачи. Помните: доставляемые вами сведения могут иметь огромное значение для будущего Германии.

Мойзеш бы не сказал, что он был в отличном настроении, выходя, наконец, из мрачного здания имперской разведки.

На следующее утро ему сообщили по телефону, что портфель принесут в гостиницу без четверти семь вечера.

В назначенное время Людвиг дожидался посыльного с документами в зале отеля «Кайзерхоф». Однако принес их не посыльный, а два очень солидных господина. Эсэсовца. Больше похожие на инструкторов по атлетической гимнастике, проводящие свободное время на бандитских «стрелках». Они были похожи, как близнецы. Мощные шеи и широкие плечи тяжелоатлетов, светлые серые костюмы, безграничная уверенность в своей правоте, агрессивный напор и неукротимая пробивная сила.

– Нас прислал генерал войск СС Кальтенбруннер. Мы должны проводить вас к министру иностранных дел и присутствовать при вашем свидании с ним.

Ровно без одной минуты семь Мойзеш в сопровождении двух ищеек Кальтенбруннера входил в министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе. В небольшом кабинете их ожидали заместитель министра иностранных дел фон Штеенграхт и господин фон Альтенбург.

– Вы принесли с собой документы Цицерона? – спросил господин фон Штеенграхт.

– Они здесь, – ответил Людвиг, указывая на свой объемистый портфель.

– Разрешите мне, пожалуйста, взглянуть на них.

Куча совершенно секретных английских документов перешли к новому хозяину. Просматривая снимки один за другим, Штеенграхт затем передавал их Альтенбургу.

При этом оба они качали головами, говоря вполголоса, как в свое время фон Папен:

– Невероятно… невозможно!..

Затем они объявили Мойзишу, что, по мнению министра иностранных дел, Цицерона им подсунули англичане.

– На первый взгляд, – сказал фон Штеенграхт, снова перебирая фотографии, – документы кажутся подлинными. Взгляните-ка на этот!

Он протянул гостю из Анкары снимок документа с подробными сведениями о конференции в Касабланке. Документ принадлежал к числу тех, которые были доставлены Цицероном в последний раз.

– Подлинность этого сообщения, – продолжал фон Штеенграхт, – мы можем подтвердить, так как у нас есть полные сведения о конференции. Откровенно говоря, я не могу поверить, чтобы англичане дали нам в руки такие важные материалы просто как приманку. Этот документ кажется мне самым настоящим. Он не дает оснований сомневаться, что ваш источник действительно имеет прямой доступ к сейфу английского посла. Но лишь небу известно, как это ему удаётся. Должно быть, это удивительный человек.

– Конечно, он не обычный восточный слуга, – сказал Людвиг, – и незаурядный человек. В конце концов, для англичан это не ново. Разве личный слуга королевы Виктории, индиец, по прозвищу «Великий Бабу», не контролировал весь документооборот королевы? И не подписывал сам половину документов, чтобы королева не перетруждалась? Цицерон знает, чего хочет, полон решимости и, судя по тому, что я уже знаю о нем, кажется исключительно умным и осторожным.

– Итак, вы верите в него? – спросил фон Альтенбург. – Я хочу сказать, вы полностью исключаете возможность того, что его подсунули нам англичане?

– Да! Но я не могу этого доказать. Во всяком случае, теперь.

Фон Штеенграхт медленно положил снимки обратно в папку.

– Вы больше ничего не можете сказать нам? Вещдоки, свидетели, показания, документы?

Мойзиш отрицательно покачал головой. Фон Штеенграхт и фон Альтенбург встали.

Первый, бросив быстрый взгляд в сторону навязчивых спутников атташе по культуре из Анкары, сказал:

– Министр иностранных дел очень сожалеет, что не сможет принять вас сегодня. Документы и фотопленки останутся здесь. Вы должны быть готовы явиться к министру по первому его требованию. Я полагаю, мы сможем застать вас в отеле «Кайзерхоф» в любое время?

Беседа была закончена. Теперь стало совершенно ясно, почему Мойзиша не принял сам Риббентроп.

По затемненной Вильгельмштрассе Людвиг, вместе с моими двумя спутниками, вернулся в расположенный неподалеку отель «Кайзерхоф». Там он и остался, наконец, наедине со своими мыслями.

Два дня спустя Мойзиш получил приказание срочно явиться на Беренштрассе, 16, к советнику Ликусу. Там находилось одно из зданий министерства иностранных дел.

Когда он пришел туда, ему объявили, что его немедленно хочет видеть сам министр. По пути с Беренштрассе до министерства Ликус дал Людвигу несколько советов. Риббентроп, сказал он, в плохом настроении и очень недоволен поведением Кальтенбруннера. Что касается секретных документов, то министр иностранных дел уже просмотрел их. Он всё ещё убежден, что это ловушка.

– За последнее время, – продолжал Ликус, – министр стал относиться ко всему с ещё большим подозрением, и это доставляет нам массу неприятностей. Мне кажется, было бы разумно по возможности не противоречить ему.

В заключение дружески настроенный к собеседнику старый Ликус предупредил, что министр всё ещё помнит случай со Спеллманом и никогда Мойзишу его не простит.

Глава 29

Этот случай произошел два года назад.

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили в войну, президент Рузвельт послал архиепископа Спеллмана со специальным заданием в союзные и нейтральные страны. Конечно, архиепископ был в то время не просто высшим духовным лицом католической церкви США – он пользовался личным доверием президента. Поручение, данное ему, очевидно, государственным департаментом, имело чрезвычайно важное политическое значение.

В то время ещё можно было добиться заключения мира путем переговоров. Так думали по крайней мере работники германского посольства в Анкаре, хотя фон Папен хорошо знал, что союзники никогда не пойдут на переговоры с Гитлером и что в самом Третьем Рейхе должны были бы произойти коренные изменения, прежде чем это могло бы оказаться возможным.

Фон Папен, конечно, понимал, что эти изменения означали бы конец нацистского Третьего Рейха и начало новой Германии, готовой добровольно отказаться от территорий, приобретенных нечестным путем. Фон Папен прекрасно отдавал себе отчет и в том, что единственное, что можно было сделать в тот момент, действуя очень осторожно, – это установить неофициальную связь с союзниками.

Визит Спеллмана в Анкару представлял прекрасную возможность для установления такой связи. Фон Папен, сам убежденный католик, знал архиепископа лично. Но при сложившихся обстоятельствах германскому послу встречаться с представителем Рузвельта было совершенно невозможно.

Случилось так, что в это время в Турции находился один немец-католик, знаменитый юрист и ученый, который был достаточно важным лицом, чтобы вести эти неофициальные переговоры.

Поскольку посол не мог участвовать в таком деликатном деле, то именно Мойзишу пришлось предпринять необходимые шаги, чтобы устроить тайную встречу между архиепископом и юристом.

Возможно, это был случай ускорить окончание войны и таким образом избавить человечество от излишнего кровопролития и страданий. Но Риббентроп каким-то образом узнал о подготовке переговоров и положил всему конец с той беспощадностью, с какой умел поступать только он. Встреча так и не состоялась.

А Людвиг потом долго мучился неизвестностью: отзовут ли его в Германию, чтобы предать суду за государственную измену и, может быть, даже расстрелять, или все обойдется благополучно.

Вот эти неприятные воспоминания и охватили Мойзиша теперь, когда он сидел в автомобиле и слушал предостережения Ликуса.

«Итак, министр ничего не забыл, – размышлял Людвиг. – Если вдобавок он захочет выместить на мне свою ненависть к Кальтенбруннеру, встреча едва ли окажется приятной».

Лестницу, ведущую к кабинетам руководителей, устилал толстый ковролин теплого желтоватого оттенка. Пока они по бесконечным коридорам шли к приемной Риббентропа, Ликус дал приятелю ещё один совет:

– Ради бога, постарайтесь не упоминать имени фон Папена. Риббентроп ненавидит его. Я часто видел, как он совершенно терял самообладание, если кто-нибудь хорошо отзывался о фон Папене.

После такой моральной подготовки Мойзеша ввели на расправу в кабинет Риббентропа. С ним вошел и Ликус, – как оказалось, один из немногих сотрудников, пользовавшихся в то время доверием министра иностранных дел. Они были старыми друзьями, если только можно употребить такие слова по отношению к Риббентропу. Во всяком случае, они когда-то вместе учились в одной школе.

Людвиг не видел Риббентропа уже несколько лет, и министр показался ему сильно постаревшим. Когда они вошли, министр встал, но не вышел из-за стола и, по-наполеоновски скрестив руки, уставил на Мойзиша свои холодные голубые глаза. Перед нами был человек, который отвечал за внешнюю политику Германии и, как говорят, однажды сказал: «В истории я буду признан выше Бисмарка».

Хотя с этим утверждением Риббентроп промахнулся. В историю он вошел как большой обманщик. И явный мошенник. Как раз в 1943 году в Германии отмечали десятилетний юбилей прихода Гитлера к власти. И заодно десятилетие Риббентропа на посту министра иностранный дел.

Риббентроп хотел вспомнить вехи своего славного пути. Распиарить подписанные им международные договоры. Но от этой идеи быстро отказались. Оказалось, что каждый международный договор, подписанный гитлеровской Германией при посредничестве Риббентропа, не стоил и туалетной бумаги. Так как был Германией же и нарушен. Каждый!

В начале встречи воцарилась гнетущая тишина. Не сулившая ничего хорошего. Наконец, старина Ликус произнес несколько приятных слов, принятых в таких случаях, и они сели вокруг стола, на котором были разложены доставленные Цицероном документы.

Риббентроп небрежно взял несколько фотографий и стал перетасовывать их, словно колоду карт. Затем он обратился к Людвигу:

– Итак, вы встречаетесь с этим Цицероном. Что он за человек?

Мойзиш повторил то, что от частого повторения знал уже почти наизусть, стараясь изложить самое существенное и притом как можно короче. Но Риббентроп прервал его недружелюбным тоном:

– Совершенно ясно, что этому человеку нужны деньги. Я хочу знать, являются ли документы подлинными. Что вы думаете по этому поводу?

– Ничего нового к тому, что я уже сказал, я не могу добавить, господин министр. Я лично считаю…

– Мне нужны факты, – прервал министр. – Меня не интересует ваше личное мнение – оно едва ли может рассеять мои сомнения. Что думает по этому поводу мой дорогой родственник Енке?

– Он, как и я, считает, что документы настоящие и что этот человек явился к нам по собственной инициативе. Господин фон Папен придерживается такого же мнения.

Не успел Мойзеш проговорить эти слова, как сразу понял, что совершил роковую ошибку. Когда он упомянул имя неугодного посла, выражение лица Риббентропа стало ещё холоднее и надменнее, губы его сжались в тонкую полоску. Ликус, стоявший позади своего патрона, с укором посмотрел на Людвига.

Риббентроп залился злобным смехом, а потом снова заговорил, очень медленно, отрывистыми фразами.

– Я спрашиваю вас, являются ли эти документы настоящими. Если бы вы смогли убедить меня в этом, то я, может быть, простил бы вам проступок, который вы совершили однажды. Если я буду уверен, что предполагаемые разногласия между Лондоном, Вашингтоном и Москвой действительно существуют, то мне будет ясно, что предпринять. Вот что важно. Но мне нужны факты, молодой человек, факты, а не личное мнение – ваше или чье-либо ещё. Если сидеть на жопе ровно, то сорока на хвосте новостей не принесет! Чувствуете ли вы способным справиться с этим заданием? Или мне лучше послать в Анкару кого-нибудь другого?

Мойзиша так и подмывало ответить: «Обязательно пошлите кого-нибудь другого, господин министр. Я устал до смерти, проводя за работой бессонные ночи. И за все это со мной обращаются как с мальчишкой!»

Но Людвиг промолчал. С начальством не спорят. Долго ли ещё ему смотреть на неприятное лицо министра и слушать его резкий голос? Как бы он хотел, чтобы Риббентроп встал и объявил об окончании беседы.

Гнетущее молчание снова нарушил Ликус.

– Мойзишу нелегко получить доказательство подлинности документов и благонамеренности, если только я могу так выразиться, человека, о котором идет речь. Если Цицерон работает один, то логично предположить, что документы настоящие. Если же у него есть помощник, то это дает некоторое основание предполагать, что все это обман, хотя даже такое предположение едва ли можно считать доказательством. Я хотел бы внести предложение. – Здесь Ликус повернулся к гостю из Анкары. – Быть может, вам и следует направить все усилия на то, чтобы точно выяснить, есть ли у Цицерона помощник?

– Прекрасное предложение, Ликус, – сказал шеф. – Мы принимаем его. – Затем, повернувшись ко Мойзишу, но не смотря ему в лицо, Риббентроп продолжал: – Любой ценой узнайте, помогает ли кто-нибудь Цицерону. Что вы сделали до сих пор в этом направлении?

– Ничего, господин министр, за исключением того, что я прямо спросил об этом Цицерона. Ведь я целиком завишу от его ответов. Если он обманывает нас, то все равно со временем он так или иначе выдаст себя.

Риббентроп всё ещё не удостаивал гостя из турецкой столицы своим взглядом. Он продолжал нервно вертеть в руках документы. Зрелище, удручающее бесконечным повторением однообразных действий. Неуверенность и досада ясно отражались на лице министра, когда он смотрел на кучку фотографий, которые обошлись Германии в солидную сумму в долларах. Вдруг министр схватил всю пачку, швырнул её на конец своего огромного письменного стола и едва слышно проговорил:

– Не может быть!

В этом был весь Риббентроп: он боялся перемен.

Затем главарь нацисткой дипломатии поднялся.

– Пока вы должны оставаться в Берлине. Возможно, вы ещё понадобитесь мне.

Похоже, министр считал, что люди вроде Мойзиша добрых слов не понимают. И с ними не стоит церемониться. На хер он такой нужен со своими раскрытиями коварных замыслов врага… Другие раскроют, в конце концов! А не раскроют, что ж, сейчас процент раскрываемости все равно падает…

– Но, господин министр… Цицерон ждет меня в Анкаре… Может быть, он достал новые документы…

– Пока вы должны оставаться в Берлине.

Это звучало как приговор.

Риббентроп холодно кивнул своему подчиненному из Турции.

Нужно было уходить.

Итак, Мойзиш оказался не у дел. В Берлине это случалось нередко. Чиновнику, который по той или иной причине попадал в немилость, предоставлялось бить баклуши до тех пор, пока солнце начальственного расположения вновь не пригреет его.

О причине при таких обстоятельствах лучше было и не спрашивать. В данном случае дело было в том, что два очень влиятельных человека ссорились между собой, а Людвиг имел несчастье очутиться в жерновах между ними.

В это время страна все ближе подходила к катастрофе: каждый день на поле боя умирали тысячи людей, которые никогда не хотели войны; каждую ночь все новые города превращались в руины. А в Анкаре Мойзиша, наверное, ждет Цицерон, чтобы передать Третьему Рейху сведения, которые – кто знает? – могли бы дать стране последний шанс на спасение.

Ну что ж, пусть он ждет, пока два высокопоставленных чиновника в Берлине продолжают свою мелкую ссору…

Лично Людвиг вовсе не жаждал снова видеть Цицерона, вновь заниматься всеми этими делами и подвергаться связанным с ними опасностям. Но это был его долг. Если бы он родился в Лондоне, Париже или Москве, его чувства, несомненно, не были бы такими противоречивыми и ему легче было бы выполнить свой долг.

Занимая небольшой пост, Мойзиш мог только помочь нащупать выход из тупика, в который немцев завели нацисты. Позже появились другие, вроде Штауффенберга, Канариса, Мольтке и их друзей. Они искренне пытались найти выход, даже если он означал убийство Гитлера и многих других нацистов. Но Людвиг об этом не думал, по крайней мере, в то время. Он всё ещё наивно верил, что в конце концов восторжествует разум.

Мойзеш прожил в Берлине уже несколько дней.

Однажды днем, вернувшись в свою гостиницу, разведчик нашел два приглашения: одно от Рашида Али эль Гайлани – бывшего премьер-министра Ирака, который неудачно пытался поднять восстание против англичан, а другое – от великого муфтия иерусалимского. Оба они находились в изгнании. Два года назад Людвигу удалось спасти Рашида Али эль Гайлани от грозившей ему петли.

Судя по приглашению, тот всё ещё с благодарностью вспоминал человека, который, при помощи диверсантов Скорцени, устроил его побег из тюрьмы накануне казни, и рад был видеть этого немца у себя дома. Разумеется, Мойзиш принял его приглашение и с нетерпением ждал дня, когда они смогли бы провести несколько часов в одинаково приятных для них воспоминаниях. И действительно, эта встреча оказалась очень теплой.

Несколько дней спустя Людвиг отправился к муфтию. Раньше ему никогда не приходилось иметь с ним дело. Его приглашение объяснялось, несомненно, стремлением приобрести благосклонность немцев, которой наперебой добивались арабские политиканы. Достаточно вспомнить агента абвера из Египта. Гемаля Насера. По совместительству Героя Советского Союза.

Безусловно, арабы переоценивали скромное служебное положение Людвига.

Перед обедом Мойзиш уже сидел у великого муфтия. От медлительного и вдумчивого Рашида Али муфтий отличался большой живостью и способностью быстро схватывать самое существенное в любой ситуации.

Он выглядел точно таким, каким изображен на многочисленных фотографиях, появлявшихся в то время в иллюстрированных газетах и журналах. У него была великолепная, аккуратно подстриженная и выкрашенная хной борода, чтобы быть похожим на рыжеволосого пророка Мухаммеда, которая, в тот вечер произвела на немца большое впечатление.

За обедом немецкий гость из Анкары сидел справа от муфтия – конечно, это была высокая честь, и он едва ли мог претендовать на неё по занимаемому Людвигом положению, тем более что на обеде присутствовал господин Гробба – бывший германский посланник в Багдаде. Сначала Мойзиш испытывал от этого некоторую неловкость, но потом, заметив на лице господина Гробба плохо скрытую досаду, почувствовал даже глубокое удовлетворение.

После обеда (естественно, женщин за столом не было) великий муфтий отвел немца в сторону. Разговор коснулся сначала Турции, а затем военного положения вообще.

– Что за странные животные, эти верблюды⁈ – заявил арабский священнослужитель. – Они идут по пустыне пять километров в час и ни шагом больше, независимо от того, бьют их или нет, кормят или морят голодом. Так и союзники ломят немцев, что с ними не делай.

Великий муфтий оказался пессимистом. Араб реально смотрел на вещи и поэтому предвидел конец Германии, а заодно и своего собственного благополучия.

Их беседа носила довольно поверхностный характер. Они говорили о реформах, с таким поразительным успехом проведенных Кемалем Ататюрком, реформах, которые вызвали коренные изменения в Турции. Затем собеседники перешли к реформам вообще, затронув, между прочим, вопрос о том, что стоит только перегнуть палку, и всякая хорошая реформа неизбежно провалится.

– Все идеи, – заметил великий муфтий, – содержат в себе зародыш своего собственного уничтожения. Идеи, как и люди, часто умирают мирно, просто от старости. Но некоторые идеи, нередко даже хорошие, подчас попадают в руки людей, которые используют их как оружие в борьбе против естественного хода событий. Такие идеи гибнут.

Теперь немцу сразу стало ясно, что потомок пророка говорил о Третьем Рейхе и близком крушении тех идей, на которые он опирался.

Через несколько дней, во время этого слишком уж затянувшегося пребывания в Берлине, Мойзиш был приглашен на чай к японскому послу Осима. Людвиг никогда не встречал его раньше и поэтому удивился, что ему оказана такая честь.

По-видимому, это приглашение следовало объяснить теми дружескими взаимоотношениями, которые установились у Мойзиша с японским посольством в Анкаре. Курихара – японский посол в Анкаре – был одним из самых обаятельных дипломатов, которых ему когда-либо приходилось знать.

Казалось, он питал к Людвигу симпатию и, возможно, говорил о нем своему берлинскому коллеге. Посол Осима принял немца в своем кабинете. Он очень интересовался положением в Турции, считая её узловым пунктом мировой политики.

Он долго говорил об оси Берлин – Рим – Токио, выразив сожаление колебаниями Италии. Во время чаепития хитрый японец часто поглядывал на огромную карту мира, которая почти закрывала одну из стен его кабинета. Людвиг заметил, что взгляд азиата всё время останавливался на Москве.

Позже, когда Мойзиш уходил, Осима очень любезно проводил гостя до двери и, передавая сердечный привет и наилучшие пожелания своим соотечественникам в Анкаре, между прочим сказал:

– Кстати, поздравляю вас с успехом.

Людвигу показалось, что в голосе японца прозвучал довольный смешок, а в темных глазах мелькнула понимающая улыбка. И только когда он вышел из посольства и побрел по Тиргартену, с наслаждением вдыхая его свежий воздух, Мойзиш понял, что посол явно намекал ему на Цицерона.

Это был гром среди ясного неба!

Неужели об этом так много говорят в Берлине? Должно быть, люди шепчутся на вечеринках: «Слышали последние новости от Цицерона?». Или «Наш слуга, в особняке британского посла, дает островитянам жару!» Вернувшись в «Кайзерхоф», Людвиг вовсе не чувствовал себя счастливым.

Но это оказалось ещё не все. Один из последних вечеров он провел в частном доме на окраине Берлина, где в числе гостей были многие выдающиеся общественные деятели и члены нацистской партии. Впрочем, на больших сходняках принято демонстрировать простоту и демократизм, хотя перед гостями вышколенные слуги в бабочках одновременно, как по команде, снимали с тарелок зеркально блестящие колпаки, открывая сочные стейки, политое малиновым сиропом жирно лоснящееся фуа-гра, румяные креветки и прочие деликатесы. И все с пылу-жару, даже в закрытой столовой Рейхстага не умели так готовить.

Надо заметить, что в гитлеровской Германии, так же как в сталинском СССР у власти был свой «Верховный Совет», сплошь состоявший из «рабочих и доярок», работающий три дня в году и голосовавший всегда единогласно.

Здесь Мойзиша считали своего рода знаменитостью, душой вечера – потому, что за ним стояла тень Цицерона.

Людвигу недолго пришлось оставаться в неведении относительно цели его приглашения на этот вечер. Сначала разведчик притворился глухим, затем очень глупым, но ничто не помогало. Очевидно, он перестарался, играя роль дурачка, так как его хозяева, не отличавшиеся большим тактом и благоразумием, в конце концов прямо обратились ко нему, несмотря на присутствие многочисленных слушателей:

– Не расскажете ли вы нам что-нибудь о Цицероне?

Ну и ну! Не прошло еще и месяца после первого явления агента, а в Берлине о том, что турецкий слуга из особняка английского посла работает на германскую разведку, знал уже каждый уличный мальчишка. Естественно, что англичане не глухие, у них тоже есть везде свои глаза и уши. И теперь британцы свернут Цицерону шею как куренку…

Мойзиш долго думал, что ответить, и, не видя никакого другого выхода, начал самым серьезным и, нудным тоном подробно описывать жизнь Марка Тулия Цицерона – современника Юлия Цезаря.

Он говорил монотонно и скучно, и притом, кажется, слишком громко, пока не заметил, что его слушатели один за другим стали откалываться.

Хозяин позже всех понял этот достаточно ясный намек.

В тот вечер произошло нечто ещё более поразительное. В общей беседе речь зашла о войне, принимавшей тогда все более ожесточенный характер. Прошло уже четыре месяца после окончания Краснодарской (Сталинградской) битвы. Один из присутствовавших, который, судя по его положению, должен был сознавать, что он говорит, сказал:

– Все равно Германия поразит весь мир, когда узнают, с какими незначительными ресурсами Адольф Гитлер выиграл эту войну.

Как и все остальные, Людвиг был поражен. Вот уже до чего дошло! Говорить так после Краснодара было преступлением по отношению к собственной нации.

Мойзиш так и сказал тогда.

– Я хорошо знаю, – прибавил разведчик из Анкары, – что империи создаются с помощью насилия, на крови и слезах. История прощает любое действие при условии, что оно увенчается успехом. Однако я никогда не слышал, чтобы какая-нибудь империя создавалась при таком поверхностном, легкомысленном отношении к истории. Нельзя построить империю, прибегая к блефу, особенно если этот блеф становится предметом хвастовства ещё до того, как он получит оправдание. Долг каждого гражданина страны, начавшей войну, – отдавать все свои силы государству и сохранять уверенность в победе.

В тот вечер Мойзиш был так озлоблен, что потерял всякое чувство меры и способен был буквально заговорить всех присутствующих.

Утром 10 июня 1943 года Людвигу сообщили, что министр иностранных дел приказал ему немедленно вернуться в Анкару. Пора заняться делом!

Во время его полумесячного пребывания в Берлине он больше не видел Риббентропа. Дело, которое Мойзиш выполнил за это время, вполне можно было бы легко закончить за один день.

В тот же вечер он уехал из Берлина экспрессом Берлин – Бреслау – Вена. Хорошо, что Людвиг рано приехал на вокзал, так как, к его огромному удивлению, поезд отошел раньше указанного в расписании срока и прошел, не останавливаясь, мимо нескольких пригородных станций, на которых предполагалась посадка.

Лишь в полночь, в Бреслау, он узнал, в чем дело. В момент отправления его поезда с запада приближалась к Берлину большая армада английских бомбардировщиков.

Это был один из первых многочисленных ожесточенных воздушных налетов, который вызвал значительные разрушения, особенно в центре города. Сильно пострадала также гостиница, в которой Мойзиш останавливался, и прилегающие к ней здания. Еще раз ему улыбнулось счастье. Разминуться со смертью.