Текст книги "Облака и звезды"

Автор книги: Александр Кременской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Вчера.

– И не показали мне, сразу положили под пресс… Почему? Нехорошо, Ашир!

Он молчит. Что скажешь? Разве не правда? Чего обиделся? Зачем поторопился? А теперь Смирновия умерла… Ашир грустно смотрит на Смирновию, что чуть увяла, потом за ночь ожила, распустилась, а теперь вот умерла. Очень жаль, что так получилось… Он сам виноват.

Леся осторожно кладет на кошму гербарный лист.

– Теперь уж мне никогда не увидеть живую Смирновию… Самый красивый цветок в Каракумах… Была в песках и не увидела…

– Можно еще найти, – неуверенно говорит Ашир.

Леся качает головой:

– Нет, не утешайте меня, я же не ребенок. Я знаю – жара с каждым днем все сильнее. Сейчас последние растения отцветают. Если попадается Смирновия – только с плодами. Это совсем не то – цветов не будет…

Ашир молчит – все правильно: через неделю, даже раньше, в песках не найдешь ни одного цветущего растения.

– А мне так хотелось увезти домой самый красивый цветок пустыни, – печально говорит Леся, – на память о Каракумах, о нашей экспедиции, о том, как вы меня учили говорить по-туркменски.

Ашир не поднимает глаз, но чувствует: Леся смотрит прямо ему в лицо. Они сидят на кошме совсем близко, и она пристально смотрит на него. Он боится пошевелиться: сразу коснешься ее. Что тогда делать? Он и хочет и боится этого. А она все смотрит на него, молчит и смотрит; кажется, придвинулась еще ближе – Ашир чувствует на лице ее дыхание.

– Ашир, – шепотом говорит Леся, – подарите мне на память живую Смирновию. Ладно, Ашир? Дома я буду смотреть на нее и вспоминать наши встречи.

– Хорошо, – тихо говорит он, – завтра я пойду в пески и непременно найду вам живую Смирновию.

– Нет, Ашир, не завтра. Завтра мы поедем на работу, будет некогда. Надо найти ее сегодня, пока мы свободны. Вы же знаете, где она растет.

Ашир подымается с кошмы.

– Хорошо, сейчас пойду за Смирновией.

Леся берет его за руку:

– Вы хотите идти за ней один, Ашир? Почему? Мы пойдем вместе. Мы будем в песках только вдвоем. А когда мы найдем Смирновию, я что-то скажу вам по-туркменски. Хотите, Ашир?

– Да, – проговорил он чуть слышно, ему трудно было дышать.

– Или, может, вы не хотите, чтоб я вам что-то сказала по-туркменски?

– Хочу, – он произнес это без звука, одними губами, потом вдруг вслух сказал какие-то непонятные слова – забылся, заговорил на родном языке.

– Что? – спросила Леся. – Что вы сейчас сказали? Он сидел неподвижно, совсем темный от волнения.

– Когда же мы пойдем за Смирновией, Ашир?

Он сказал, что надо идти попозже, – может, ветер немного утихнет. Сейчас ничего не увидишь, – песок засыплет глаза.

– Ну вот, «попозже»… – она обиженно отодвинулась.

Он взглянул испуганно:

– Вы рассердились, Леся?

– Нет, что вы! Чего сердиться? Вам просто не хочется со мною идти – так и скажите, – она поднялась.

Ашир вскочил, взял ее за руку:

– Нет, Леся, нет. Мы сейчас же пойдем за Смирновией. Хотите, вот прямо сейчас пойдем?

Она улыбнулась:

– Это же совсем недалеко. За час дойдем и вернемся.

Он расстегнул полсти. Ветер ударил в палатку, взметнул гербарные листы. Ашир оглянулся.

– Леся, можно я один пойду? Я быстро схожу и вернусь.

– Почему сами? Боитесь остаться со мною вдвоем в песках?

– Нет, просто ветер очень сильный, бьет песком в лицо. Смотрите, что делается. Вам очень трудно будет идти.

– Ну и что? Я же буду с вами. Вы пойдете вперед и заслоните меня от песка, от ветра.

Она стояла у входа, и смотрела на него, и не заслонялась от песка. Песок сыпался ей на голову, бил в лицо, а она смотрела на Ашира и ждала.

– Хорошо, – сказал он, – пойдем вместе.

Он взял ботаническую папку для Смирновии, потом подумал и вынул из-под раскладушки флягу в войлочном футляре, перекинул через плечо ремешок.

Леся засмеялась:

– А фляга зачем? Тоже мне экспедиция!

– Надо, – он шагнул к выходу, – пошли.

Ветер, кажется, упал. Уже не воет за палатками. Бывает, что циклон к концу первого же дня прекращается. Хорошо бы все-таки подождать с полчаса… Но разве Леся согласится?

Он сразу взял направление на юг. Надо двигаться прямо, все прямо, никуда не сворачивая. Метров через пятьсот они выйдут к ложбинке между барханами с редкими зарослями Смирновии, возьмут два-три экземпляра и по своим же следам быстро вернутся в лагерь. Надо только успеть, чтобы не замело следы. Тогда плохо будет…

Ашир взглянул на небо. Ровная серая пелена кое-где посветлела. Да и песок оседает: вон уже видны все шесть палаток.

Они быстро прошли через лагерь: увидит начальник или кто из специалистов – все пропало, сразу возвращайся назад. Но лагерь был пустынный, палатки закрыты наглухо. Рабочие спят, играют в домино. Специалисты обрабатывают полевые материалы – используют циклон.

3

Они вышли из лагеря, и сразу спереди, сзади, справа, слева окружил их летучий песок. Воздух кругом был желтый, мутный – все видно, как сквозь грязное стекло. Ашир понял: надо немедленно поворачивать, сейчас же идти назад, по своим следам, пока их не занесло, но Леся шла позади – шаг в шаг, он слышал ее дыхание. Она шла за ним, доверилась ему. Они идут вместе, – значит, он не может не найти Смирновию.

Он хорошо помнит: было несколько кустов – три-четыре. Он выбрал один, с наиболее обильным цветением, по шкале Хульта «пять» – высшая отметка, но там были и другие, с «тройками», – большинство цветов уже синие, розовых почти нет.

Теперь хотя бы один экземпляр найти, даже с «тройкой» – и сразу назад, в лагерь, пока еще можно различить следы.

Ашир наклонился к земле; щурясь от песка, прикрывая глаза ладонями, стал всматриваться – нет, ничего не видно, везде голый песок, только кое-где торчат одинокие кусты Большого Селина, стоят как зеленые снопы. Никакая буря им не страшна, пробьются сквозь любые песчаные заносы. К лагерю примыкает широкая полоса барханных песков. Лагерь возле колодца. Пески тут сильно разбиты овцами. Смирновия любит такие пески. Искать ее надо только здесь. Но где, где искать? Разве он думал вчера, что опять придет сюда за Смирновией в бурю?

Выйдя из лагеря, Ашир стал считать шаги, сбился на второй сотне, начал снова. Пятьсот шагов давно уже прошли, а Смирновии нет. Верно, они отклонились в сторону. Разве при таком ветре можно точно выдержать направление? Ориентиров нет, все закрыто песком, тонет в душном сухом тумане.

Сколько времени они идут – неизвестно. Он не взял часы, время не засечешь. Да если бы и взял, пользы мало – можно легко сбиться в сторону, сделать полукруг. Даже в спокойной пустыне трудно держать направление.

Леся дернула его за хлястик спецовки:

– Ашир, скоро?

Скоро! Как будто он знает, когда им попадется Смирновия. В тихую погоду не сразу найдешь, надо походить, посмотреть кругом, а сейчас буря.

– Ашир, ну где же она?

Они останавливаются. Куда ни глянь – непроглядная желто-серая мгла. Сквозь нее смутно видны острые вершины ближайших барханов. Они, как маленькие вулканы, сильно курятся песком. Весь мир наполнен песком. Он лезет в глаза, в нос, в уши, в рукава спецовки. Солнца нет, только мутный рассеянный свет. Иногда тонко свистнет ветер из-за бархана да прошипит у ног песчаная поземка. Над всей землей висит желто-серая мгла, скрывает все, и нет ей конца.

Ашир поворачивается к Лесе:

– Надо возвращаться в лагерь.

– Что вы! – удивленно говорит Леся. – Возвращаться с пустыми руками? Зачем же мы ходили, мучились? Я вся в песке – и все это напрасно? Смирновия же совсем близко от лагеря, вы сами сказали – пятьсот метров. Она где-то здесь, рядом. Давайте искать.

Леся поворачивается вправо, всматриваясь в землю, удаляется от него. Ашир быстро нагоняет ее:

– Леся, не отходите от меня. Мы же сразу потеряем друг друга.

– Но иначе как же искать? Надо наметить небольшую площадь и прочесать ее. Потом двинуться дальше.

Ашир останавливается – что с ней делать? Ничего не понимает, думает только о Смирновии, не понимает, что они уже заблудились, неизвестно как вернутся в лагерь.

– Давайте же искать, – упрямо повторяет Леся, – если вы боитесь потеряться, пойдем вместе и будем смотреть под ноги. Обидно ничего не найти.

Некоторое время они молча идут рядом, вглядываясь в голый песок.

– Возьмем правее, – говорит Леся, – пройдем по счету сто шагов, потом повернем влево – и опять пройдем сто; может, наткнемся на Смирновию.

Ашир злится на себя – он сознает бессмысленность этих блужданий, но у него не хватает решимости сказать Лесе, что вот так кружить – это не только не найти Смирновию, это еще дальше отойти от лагеря, совсем сбиться с дороги. «Сейчас скажу ей, – думает он, – скажу, что надо забыть о Смирновии, какая тут Смирновия!» Но вместо этого он покорно идет следом за Лесей, считая шаги – пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь – и так до ста, потом они поворачивают влево.

Леся останавливается, кашляет – песок попал в горло. Кажется, она наконец начинает понимать, что случилось.

– Ничего не выходит, – с досадой говорит Леся. – Не понимаю, как вы могли сбиться на таком коротком отрезке? Всего пятьсот метров! Из-за этого мы впустую ходим в проклятом песке. Ничего не поделаешь. Надо возвращаться в лагерь. Пошли!

Но Ашир делает несколько шагов в сторону и опускается у подножия ближайшего бархана, ложится у его крутого подветренного склона.

Леся удивленно смотрит на него:

– Вы что? Устали?

– Нет, нам надо подождать, пока прекратится буря, – он старается говорить как можно спокойнее.

– Ждать? Здесь, на ветру?

– Да, пока песок не уляжется, мы не сможем определить, где находится лагерь. Идти наугад нет смысла. Будем только кружить на месте.

Леся изумленно смотрит на Ашира.

– Слушайте, Ашир, – говорит она раздраженно, – разве вы не знаете: буря – это циклон. А циклон может продолжаться и два и три дня.

– Знаю, – тихо говорит Ашир.

– Значит, мы все это время будем сидеть у этого поганого бархана?

Ашир молчит. Что скажешь? Надо было не выходить из лагеря. Он говорил, доказывал – она не послушалась. Теперь ничего не поделаешь.

– Чего вы молчите?

– А что мне говорить? – он ответил так тихо, что Леся не услышала.

– Ну вот, молчит… А я думала, туркмен в пустыне как дома – всегда найдет дорогу.

Ашир кладет подбородок на согнутые колени. Если он туркмен, значит, должен уметь, как собака, найти дорогу даже с завязанными глазами? Сейчас глаза ни к чему: где север, где юг, даже старик кумли́ – житель песков – и тот не скажет.

Леся не садится, стоит, ждет, – может, Ашир одумается. Волосы выбились из-под красной косынки, из черных стали серыми. Ашир чувствует на себе ее взгляд, но не подымает глаз. Нет, больше она не заставит его слоняться по пустыне. Надо сесть и сидеть здесь, у бархана, пока не утихнет ветер.

Наконец Леся, тяжело вздохнув, опускается рядом с Аширом.

– Ладно, – говорит она, – если вы не можете найти дорогу, подождем, пока стемнеет. Тогда разведем костер, из лагеря увидят – придут.

Ашир не отзывается, думает: как быть? Сейчас сказать Лесе, что костра не будет – он не взял спичек, или подождать до вечера? Может, Леся успокоится, перестанет волноваться. Нет, лучше сказать сразу. Не надо скрывать правду, даже если она горькая.

– Леся, я не взял с собою спичек, – говорит Ашир.

Она быстро оборачивается:

– Почему? Забыли совет Бориса Ивановича: «Идешь в пески на минуту – бери огонь и воду»?

– Вода у нас есть, – напоминает Ашир.

– Ага! Значит, вы водой попробуете разжечь костер? Интересная новаторская идея!

Наступает долгое молчание. Кругом тихо, только порой из-за бархана вдруг свистнет ветер да прошуршит песчаная поземка. Бархан высокий, немного прикрывает от ветра, но с вершины все время сносит песок, он тонким слоем ложится на спину, на плечи; пошевельнешься – песок течет в рукава, за воротник спецовки, в карманы. Песок уже на теле, в волосах, в бровях. Время от времени надо прочищать уши, нос – песок мешает дышать. Глаза лучше держать закрытыми, а то будут слезиться.

Очень медленно тянется время. Который час – неизвестно. Рассеянный ровный свет не тускнеет – май, дни длинные, стемнеет не скоро. Солнца нет. Песок давно остыл. Леся ежится, ей холодно в комбинезоне. У Ашира под спецовкой рубашка, майка.

– Слушайте, Леся, – неуверенно говорит он, – возьмите мою спецовку. Я тепло одет.

– Спасибо. Не надо, – сухо отвечает она. – У вас, в Туркмении, любят тепло одеваться. Взяли бы с собой ватный халат – можно спокойно сидеть под барханом хоть до утра.

Ашир ничего не говорит – ей холодно, вот она и сердится.

Он снимает спецовку из «чертовой кожи», накрывает Лесины плечи.

– Я ж сказала – не надо, мне не холодно, – раздельно, по слогам говорит Леся, но спецовка остается у нее на плечах.

Рубашка у Ашира с воротником. Рукава длинные. Он разгребает песок, ложится в ямку. Ничего, жить можно.

Кажется, начинает смеркаться. Куст Большого Селина справа из зеленого стал серым, бархан за ним совсем плохо виден. Ашир приглядывается. Нет, это просто песок несет гуще – ветер подул сильнее. Вон опять показался бархан, и Селин стоит зеленый. Ветер то усиливается, то ослабевает. Сколько времени он будет так дуть?

Ашир плотнее прижимается к бархану. Без спецовки ему сразу стало очень холодно, но бархан сейчас не греет, он холодный, как ветер… А если углубить ямку? Он начинает осторожно рыть одной рукой – надо, чтобы не заметила Леся. Еще спросит: «Что вы делаете, зачем?» – и сразу же сбросит с себя спецовку.

Ямка стала глубже, но на дне ее песок сырой, от него еще холоднее.

Он прижал руки к груди, крепко стиснул зубы, чтобы унять внутреннюю дрожь. А ветер все дует, дует по-прежнему.

Вечер, вечер… Как всегда в пустыне, темнеет сразу, без сумерек. Уже не видно Большого Селина, не видно соседних барханов. Пропала желто-серая мгла. Кругом густая, непроглядная тьма. Только бархан, под которым они сидят, чуть белеет.

Ашир скорчился. Колени его чуть не касаются подбородка. Надо, чтобы тело занимало как можно меньше места. Но это не помогает – еще немного, и он уже не сможет сдержать дрожь, начнет стучать зубами. А впереди вся ночь, холодная пустынная ночь… Потом день… Каким он будет? Утихнет ли ветер? Но что об этом сейчас думать?

Леся лежит молча. Заснула? Ашир прислушивается – нет, не спит, вздыхает. Вот зашевелилась. Спина, плечи сразу почернели, посыпался песок.

– Ашир, вы спите?

– Нет, Леся.

– Дайте мне воды. У меня во рту совсем пересохло.

– Сейчас, Леся.

Он приподымается, подползает к ней на коленях, Снимает надетую через плечо флягу. Дать воды… Но у них всего одна фляга… На сколько времени?

Он садится рядом, отвинчивает металлический колпачок, осторожно вынимает пробку, держа флягу обеими руками, подает Лесе.

– Пейте, только немного.

– Дайте же мне флягу, – требовательно говорит она. – Я не маленькая, чтобы меня поили из рук.

– Нет, – тихо говорит Ашир, – пейте только так.

Он дает ей выпить три глотка и сейчас же отнимает флягу, закрывает пробкой, завинчивает металлический колпачок.

– Вы мне дали всего одну каплю, – Леся с трудом говорит спокойно. – Почему? Бережете для себя? Дайте еще. У меня все горит внутри.

– Нет, Леся. Больше нельзя.

– Ну что ж, – печальным голосом говорит она, – я понимаю, фляга ваша, и я еще смеялась – зачем ее берете. Вы могли бы совсем не дать мне воды. Спасибо и за это…

Ашир ложится на свое место. «Ваша фляга…» Зачем, зачем она так говорит?

Ему хочется как-то смягчить отказ. Но что скажешь? Конечно, ей очень трудно – впервые в пустыне; о жажде в песках только читала в каких-нибудь «Каракумских записках». В лагере, в поле воды хватает: у каждого – фляга; не хватит – в кузове запасный бочонок с шлангом. А тут и холод и жажда. И неизвестно, когда все кончится…

Леся приподымается, садится возле бархана. Она больше не просит пить: по голосу Ашира поняла – воды он ей не даст. Но она больше не может терпеть эту муку – сразу вдруг заболело горло, колет, как при ангине. А он сидит под барханом и молчит, жалеет глоток воды, всего один глоток. Леся коротко всхлипнула, но сейчас же крепко сжала зубы – плакать? Нет! Его же ничем не проймешь – полудикарь… всю жизнь они живут в песках, в своих войлочных кибитках… От культурного человека – только костюм, больше ничего, а душа осталась, как и была тысячу лет назад…

Леся охватывает руками колени, горестно прижимается к ним лицом. Зачем, ну зачем было идти сюда? Она впервые в пустыне, ничего не знает, но он-то родился здесь, должен понимать, должен был отговорить, удержать ее. Так нет – сразу схватился, побежал в пески. Теперь вон спать собрался, ничего не чувствует – что ему? С детства привык обходиться без воды, как верблюд…

Она тоскливо оглядывается – кругом непроглядно чернеет ночь, холодная пустынная ночь. А завтра? Что, если весь день опять будет дуть этот проклятый ветер? Значит, весь день они проведут вместе возле этого холодного бархана? И он будет давать ей глоток воды, поить из рук… Леся чувствует вдруг жгучую ненависть к Аширу. От этой ненависти ей даже трудно дышать. Но что она может ему сделать?

– Хорошо, – бессильно шепчет она, – погоди, погоди, хорошо!

Леся всем телом поворачивается к Аширу, и он слышит тихий смех.

– Что вы, Леся? – встревоженно спрашивает Ашир. – Что с вами?

– Ах, господи, – хриплым, веселым голосом говорит Леся, – ах, господи, до чего глупо! Ну просто дико глупо. Я – дура, только сейчас сообразила…

– Что сообразили? – тихо спрашивает Ашир.

– «Что», «что»… Понятно, почему случилось все это! Сама я во всем виновата. Вы же не за Смирновией шли, Ашир! Вы знали, что она отцвела, – последний экземпляр с цветами сорвали, а пошли, побежали в пески, несмотря на бурю. Почему?

Ашир молчит. Он затаился в своей сырой ямке. Он хочет одного, только одного – чтобы Леся больше не говорила ни слова, замолчала совсем.

Но она уж поняла – удар нацелен точно.

– Ужасно, ужасно глупо! И как я сразу не сообразила – сама не знаю.

Ашир видит: она подползает к нему на коленях. Вот уже видны глаза, нос, чуть белеют зубы. Она смеется, молчит и смеется.

– Слушайте, Ашир, вы побежали в пески, чтобы услышать что-то по-туркменски. Правда? Для этого пошли сюда в бурю и меня повели за собой? Да?

Она придвинулась совсем близко, хочет рассмотреть его лицо. Он вжимается в бархан.

– Ашир, вы хотели услышать три слова, только три слова; что, разве не правда? Ну вот, так и быть, я говорю вам эти три слова: мен сени сойярин! Довольны вы? Сойярин, – повторяет раздельно – сойярин! До чего смешное слово! Господи, и говорят же люди на этаком языке – сойярин! – Она хохочет, вплотную приближается, заглядывает в лицо. – Ну вот, ваше желание исполнилось – можете на радостях хлебнуть из своей персональной фляжки и сладко заснуть под родным барханом.

Леся подымается, секунду стоит над Аширом, потом идет и ложится с противоположной – плоской, наветренной стороны бархана.

Тишина. Ашир лежит в своей сырой ямке. Его бьет крупная дрожь, трясутся руки, ноги, стучат зубы. Отчего? От холода? Не знает он, не знает…

Ашир даже не пытается унять дрожь, он только часто дышит и сильнее прижимается к холодному бархану, осыпающему его мелким, холодным песком.

…Спал он или не спал в ту ночь? Кажется, все же забылся перед рассветом, потому что, когда открыл глаза, увидел: над песками, над всей пустыней стоит огромная тишина. Темно-синее, бессолнечное небо, совершенно чистое, по-ночному холодное, спокойно ждет солнца.

И солнце взошло, как всегда в пустыне, очень быстро. Над выгнутой линией горизонта возник нежаркий лучистый сегмент, а через минуту показалось по-дневному небольшое, сразу лучистое, слепящее солнце, стало деловито подыматься вверх, готовое к своей привычной работе – нещадно палить остывшую за сутки пустыню.

Ашир поднялся, стряхнул песок. Леся спала. На ее побледневшем, очень красивом лице ночные слезы оставили извилистые грязные следы.

Но вот она проснулась; щурясь от солнца, посмотрела вокруг, остановила строгий взгляд на Ашире.

– Пошли?

– Да, – сказал Ашир, – сейчас сориентируемся и пойдем.

Он говорил обыкновенным спокойным голосом, будто ничего не произошло. Они двинулись в путь. Солнце, видно, решило наверстать упущенное – с самого утра, даже еще не поднявшись как следует, палит в полную силу.

Они взяли направление на север.

Леся гордо шла впереди – надо показать, что больше не нуждается ни в ком.

Ашир шел шагах в десяти, смотрел на маленькие четкие следы и старался не наступать на них, не касаться их.

Вдруг Леся остановилась. Под ногами, придавленный молодым, новорожденным барханом, виднелся невысокий редкий кустик. Ветки покрыл серый песок, только одна наверху. Редкие темно-фиолетовые, почти черные цветы, похожие на птичий клюв, лежали на песке. Смирновия…

Леся наклонилась, отгребла песок. Под ним были мертвые, сморщенные цветы – до срока увяли на холодном ветру, под холодным песком.

Все же она вырыла Смирновию, оглянулась. Где Ашир?

Он шел уже далеко впереди, шел быстро, как будто был один в песках.

– Ашир! – громко позвала она. – Подождите, я нашла Смирновию.

Нет, идет не оглядываясь, вон уже скрывается среди барханов – виден по колено, по пояс, вот только голова видна в ковровой тюбетейке…

Скажите, какой самолюбивый! Обиделся за вчерашнее. Но она сильно перенервничала, вот и позволила себе лишнее. Да и что особенного она сказала? Надо понимать – девушка впервые в пустыне, заблудилась… Надо же понимать…

Леся уверенно шла по большим, широко расставленным следам Ашира, стараясь ступать след в след. Ничего! Сейчас тихо – следы не пропадут.

Она миновала большой старый бархан и увидела Ашира: он сидел на песке – ждал. Заметив ее, поднялся, пошел дальше.

Она умерила шаг. Ладно! Пусть идет. К нему как к человеку, а он еще ломается. Еще вопрос – кто должен обижаться? Другая и не посмотрела бы. А у нее мягкий характер, отходчивый.

Леся оглянулась. Барханы кончились, пошли песчаные бугры, поросшие кустарником, – как и барханы, одинаковые, неотличимо похожие друг на друга.

Непонятно, как Ашир находит дорогу? Все-таки вчера она немножко резко с ним обошлась… Он снял спецовку, отдал ей, а сам всю ночь дрожал в одной рубашке. Ну ничего! В лагере надо попросить полить на руки, когда умываешься, невзначай положить руку на плечо – песок, мол, попал в тапочки, – и полный порядок! С парнями чем строже, тем лучше – больше ценят.

Солнце умерило ход, медленнее подымается, а в зените остановится, начнет палить во всю силу. Над саксаулами на буграх уже дрожит горячий воздух. Очень жарко, даже жаль ночного холода. Она вчера почти не пила, сейчас опять все горит внутри. Позвать Ашира? Вода у него есть – туркмен, привык мало пить.

– Ашир, – крикнула она, – дайте напиться!

Ага! Остановился, ждет.

Она подходит, смотрит на него из-под ресниц. «Ну что, мы еще сердимся?»

Не отвечая на взгляд, он снимает флягу, отвинчивает колпачок, вынимает пробку.

Она смеется:

– Что, опять как младенца будете поить? Вы меня совсем за ребенка считаете, Ашир.

Он молча смотрит поверх ее головы.

– У-у, злюка! – Она приникает к фляге.

Он дает ей выпить чуть больше, чем вчера, и забирает флягу:

– Довольно.

Ей очень хотелось пить еще, но она ничего не сказала, только спросила:

– Далеко лагерь?

Он молча, будто не слышал, пошел дальше. Она забежала вперед.

– Вы сердитесь, Ашир? Такой злопамятный? А я вот что нашла, – она вынула из-под спецовки Смирновию. Цветы осыпались. Остался голый, твердый, серый прут. Но Ашир даже не взглянул на Смирновию. Он смотрел вперед и все шел и шел. За одну ночь лицо его почернело, осунулось, стало какое-то острое.

И опять они шли и шли по пескам. Ей снова захотелось пить. Все время хотелось, но сейчас стало совсем невтерпеж. Надо позвать Ашира…

И тут из-за бугров показался красный флажок – он проступил среди веток саксаула, был чуть виден – обвис на мачте, ветра не было даже вверху.

Она засмеялась, схватила Ашира за руку:

– Смотрите, Ашир! Красный флаг. Лагерь! Наш лагерь! Теперь можно напиться?

Он снял через голову перевязь, молча протянул Лесе флягу. Она взяла, стала отвинчивать колпачок.

Леся взглянула на него с последней надеждой:

– А может, мне сейчас много пить вредно, Ашир?

– Не знаю, – спокойно сказал он, – как хотите…

И, не взглянув на нее, пошел вперед – в лагерь.