Текст книги "Рыцарь из ниоткуда. Книга II. Сборник (СИ)"

Автор книги: Александр Бушков

     И Фолькош, и вдовушка, не на шутку обеспокоенные, боялись, что это не пустые слова. Oсуществить свой замысел Танете удалось бы легко: на кухне стояла бутыль уксусной эссенции – давно известной таларской кулинарии и, как случалось и на Земле, не раз служившей тем, кто решил свести счеты с жизнью, не озабочиваясь мучительностью процедуры...

     Вот это было уже совсем серьезно. Ни Фолькош, ни вдовушка не могли надзирать за девушкой круглосуточно. Убрать бутыль из кухни не выход. Возможностей остается не мало: перерезать вены отцовской бритвой, утопиться в Ителе, броситься с высокой башни, наподобие Звездной – одним словом, пустить в ход немалое число излюбленных самоубийцами способов. Хорошо еще, что последние три ночи "король Сварог" карету за девушкой нe присылал – но вряд ли собирался оставить ее в покое...

     На службу камердинер ходил исправно, но Сварог именно тогда заметил: что-то с ним не то. А потом дело приняло неожиданный оборот.

     Фолькош честно признался: именно тогда у него появились первые мысли убить короля. Сначала мысль эта просто мелькнула, испугав не на шутку, улетучилась, какое-то время не возвращалась, но вскоре стала возвращаться чаще, оставалась надолго, становилась все более устойчивой, даже привычной, крепла... Фодькош понял, что решился...

     И тут к нему подошел чин, во дворце немаленький – барон Батарес, смотритель одного из этажей, командовавший немалым числом коридорных лакеев и слуг, уборщиков, фонарщиков и прочего служивого народа. Держась как с равным, позвал к себе в покои, выставил бутылку хорошего келимаса. Камердинеру он не был непосредственным начальством, но все равно, разница в положении чересчур велика. Поначалу Фолькош почувствовал себя крайне скованно, но барон держался со всем расположением, и камердинер, конечно, не вел себя с ним на дружеской ноге, но держаться стал свободнее...

     Барон раскрыл карты, когда в бутылке еще не успело показаться дно. Сказал, что узнал от знакомых из дворцовой стражи, обязанных знать все, связанное с королем и даже немного больше, как король обошелся с дочкой камердинера. Разлил но новой и признался с неприкрытой тоской: несмотря на разницу в положении, они оказались собратьями по несчастью. Третью неделю король Сварог обходится так же с его дочкой, которой едва минуло четырнадцать. Разве что в роли первого гофмейстера у барона выступил Интагар. Барон еще поклялся честным дворянским словом: положа руку на сердце, мы все – живые люди с присущими роду человеческому изъянами и недостатками. Барон ничуть не пытается казаться лучше, чем он есть, а потому не стыдился признаться: очень возможно, он смирился бы с происходящим, а то даже и попробывал бы извлечь для себя какую-то выгоду... окажись отношения короля и его дочки обычными. Но в том-то и печаль, что таковыми они, безусловно, не были. Сам он просто-напросто не смог расспрашивать дочку либо поручить это жене – и все взяла на себя доживавшая век в его доме старая нянька девушки, знавшая её с колыбели и пользовавшаяся её полным доверием. От рассказов старухи у барона волосы встали дыбом: не обычные любовные свидания, а изнасилование в первую же ночь, продолжившееся чередой неприкрытых извращений, о которых он и рассказывать не хочет (камердинер прекрасно понял и с вопросами не лез).

     Дело не ограничилось девичьими рыданиями в подушку и неприкрытой тоской, все обстояло гораздо хуже. Настолько, что домашний лекарь барона, знавший юную баронессу с пеленок, стал всерьез опасаться за ее умственное здоровье. В причины он, конечно, не был посвящен, а откровенничать с ним барон не мог, хотя и знал медика больше двадцати лет и был в нем полностью уверен. Просто-напросто что-то останавливало. Фолькош и тут барона прекрасно понял – он сам не смог рассказать о случившемся даже тем, в ком был полностью уверен, – останавливало что-то, чему он, как и барон, не мог подобрать точною определения. Такое с ним случилось впервые в жизни, весь прошлый жизненный опыт категорически не годился...

     Барон располагал неизмеримо большими возможностями, чем камердинер, а потому два дня назад отправил дочку в свое дальнее имение, подставив убедительный предлог, что лекарь нашел у нее какие-то нехорошие симптомы в легких и категорически рекомендовал деревенский воздух. Но душевного спокойствия это барону отнюдь не прибавило, рано или поздно ей предстояло вернуться в Латерану. Могло обернуться и похуже: король, которому игрушка пришлась крайне по вкусу, мог проведать об истинных причинах отъезда девушки и послать за ней людей, которым никто не посмеет дать отпор. На что-то подобное он и в разговорах с баронессой уже намекал, прямо намекал, чтобы не вздумала от него каким-либо образом сбежать – из-под земли (с Танетой он таких разговоров никогда не заводил, видимо, прекрасно понимая, что бежать ей некуда, не было у Фолькоша родни за пределами Латераны, и уж тем более поместий не имелось, ни ближних, ни дальних).

     Оба отца прекрасно понимали: положение дочерей самое бедственное, и выхода нет. Так уж и нет? Барон в конце концов назвал вещи своими именами; сказал: по его глубочайшему убеждению короля следует убить пока он не превратился в сущее чудовище. Возможно сказал он, Фолькоша это поразит до глубины души, но это трезвое, продуманное решение. В истории такое не раз случалось – когда корона (в данном случае не одна, а несколько) бесповоротно портила людей даже добрых и прекраснодушных. Примеров достаточно. Король Сварог начинал хорошо, но незаметно (может быть, и для себя самого) превратился в мелкого тирана и законченного развратника. Есть даже заслуживающая полного доверия информация от надежных людей: обесчещенным девушкам король приказывает ставить на плече клеймо в виде королевской короны. Одним словом, удар кинжалом будет не чем иным, как высшей справедливостью, карой стоящему над законами самодуру – а может быть, и волей господа (оба принадлежали к церкви Единого, барон даже процитировал строки из трактата Катберта-Молота «О неясном одобрении кары за пороки человеческие»).

     Должно быть, Фолькош вовсе не выглядел изумленным такими откровениями: барон продолжал еще задушевнее и доверительнее, уже о вещах насквозь практических. Он с превеликой готовностью взял бы эту благородную миссию на себя, но после долгих размышлений пришел к выводу, что шансы на успех у него ничтожны. В отличие от Фолькоша, у него нет доступа в королевские покои, а при разговоре в дворцовом коридоре он обязан согласно этикету стоять в двух шагах от короля – которого с некоторых пор безотлучно сопровождают двое хватких телохранителей и, конечно же, его схватят, едва барон примется неуклюже доставать из-под камзола кинжал. Есть и более важные соображения: барону уже за шестьдесят, нет должного проворства, к тому же, ему в жизни не случалось и курицу зарезать. Это всегда делали cлyги, отнюдь не в его присутствии. На войне он не был, никогда не охотился, так что трезво оценивает свои невеликие возможности. Фолькош – другое дело, он молод, ловчее, может вплотную подойти к королю, не вызвав ни малейших подозрений, – причем в отсутствие телохранителей.

     Барон был круом прав. Фолькош тоже не был на войне, никогда не охотился, но крови как раз не пугался, был к ней привычен, как очень многие простолюдины. Его жалованье позволяло держать кухарку (она же домоправительница и служанка), но вот крови она боялась панически. Много лет камердинер резал кур и кроликов (живые на базарах продавались дешевле, чем битые, ощипанные и ободранные, что немаловажно для человека, вынужденного считать каждый грош), порой и овец, когда ездил в пригородные деревни купить мяса, а пару раз приходилось и телят забивать. Наконец, он был почти на двадцать лет моложе барона, силу и ловкоегь сохранил...

     Фолькош, не раздумывая долго, сказал, что чувствует себя готовым, и уверен – рука у него не дрогнет. Обрадованный этим барон заговорил о конкретике. Достал из шкатулки и положил на стол этот самый кинжал, по его словам, наточенный до бритвенной остроты, сказал: посоветовавшись со знающими людьми, он считает, что лучше всего и надежнее ударить в спину, прямехонько в сердце... Столь мерзкий человек, как Сварог, удapa в грудь не заслуживает (с чем Фолькош был полностью согласен). Сказал еще: он вовсе не желает, чтобы собрат по несчастью принес себя в жертву и пошел на казнь – кто тогда позаботится об осиротевших детях? Объяснил, как, по по разумению, лучше всего покинуть дворец незаметно, а затем скрыться из Латераны. Рядом с кинжалом легли замшевый мешочек, где, по словам барона, лежало пятьсот золотых и незаполненный печатный лист, позволяющая уехать за границу подорожная со всеми подписями и печатями. Подорожную грамотный Фолькош мог заполнить сам на столько людей, сколько понадобится – например, и на вдовушку, если она согласится, и на детей. Вдобавок вот еще рекомендательное письмо к лоранскому знакомому барона, который непременно поможет устроиться на новом месте, получить лоранское подданство. Из Лорана, где к Сварогу не питают не малейшей любви, никто Фолькоша не выдаст.

     На том и расстались, больше добавить и нечего...

     Cварог не выдержал: встал, подошел и остановился над незадачливым убийцей, зло выдохнул:

     – Зла не хватает!.. Взрослый человек, неглупый... Ты у меня не первый год служишь, должен был меня немного узнать... Похоже это на меня или нет?

     – С одной стороны, никак не похоже, – растерянно сказал Фолькош, – а вот с другой... Вы выглядели как доподлинный, уж госпожа баронесса-то вас не раз видела. В жизни не слыхал про колдунов, что умеют облик другого человека принимать. Вот оно все и сложилось...

     Остыв от минутной вспышки, Сварог вернулся на свое место. Фолькош протянул покаянно, с грустной покорностьо судьбе:

     – Рубите мне голову, ваше величество, кругом виноват, только, я вас умоляю, детей не трогайте, они ни виноваты. Я один на удочку попался, они ни в чем не виноваты. Я один на удочку попался, я один и ответчик...

     – Помолчи, – резко сказал Сварог. – Все молчат, король думать будет...

     Раздумывал он недолго. Все было как на ладони. Нет необходимости и на этот раз искать лоранский след. Он прекрасно знал, что и первый гофмейстер, и барон – веральфы. Где-где, а по дворце веральфов удалось выявить легко. Не далее как шесть дней назад был с обычной пышностью отмечен ежегодный Праздник Верности, когда на торжественную церемонию в большом тронном заде собираются не только все придворные, но и мимо короля на троне проходят процессией все без исключения дворцовые слуги, вплоть до самых незначительных, и у всех красная лента на плече – геральдический цвет верности. Так что задача была несложная: восседать на троне, внимательно присматриваясь к каждому и делать отметку в памяти. Никого из изобличенных он не спешил арестовывать – никуда не денутся, дождутся своего часа. Оказалось, крупно их недооценил...

     Надо сказать, задумано было неплохо, где-то даже изящно. На Таларе давным-давно перевелись умельцы, способные надевать чужую личину, этим умением владеют лишь лары, так что нет сомнений: "король Сварог", охально изобидевший двух непорочных девиц, – Высокий Господин Небес, наверняка тоже веральф. Ничего удивительного, что Фолькош – точнее его дочка (насчет баронессы, конечно же, гадский папа врал, как сивый мерин) искренне приняла самозванца за настоящею короля Сварога...

     Один серьезнейший вопрос оставался пока что без ответа. Покушение – лишь часть более обширного плана, иди веральфы пошли на это от безнадежности, не в силах ничего более предпринять? Окажись истиной второе, было бы хорошо, да что там, просто прекрасно. Но истины сейчас не доискаться...

     Камердинер замолчал с видом человека, которому больше нечего сказать. Интагар уставился на Сварога вопросительно, со своим обычным хищным азартом.

     – Представьте себе, он не врет нисколечко, – сказал Сварог. – Значит, так все и было. Хорошенькую же свинью мне подложили эти господа...

     Интагар вскочил, словно пружиной подброшенный:

     – Прикажете... обоих?

     – Ну, разумеется, – сказал Сварог. – Оба уже должны быть во дворце. Только сначала для пущей надежности объявите "Гром и молнию". Отправьте в дома обоих воинские команды и сыщиков. Как обычно в таких случаях, тщательный обыск. В таких дедах обходятся без писаных бумаг, но вдруг да отыщется что-то интересное... Идите.

     Интагар покинул столовую почти бегом, все же притворив за собой дверь аккуратно и бесшумно, Фолькош снова завел свое:

     – Ваше величество, умоляю, детей не трогайте...

     – Помолчи, – сказал Сварог сквозь зубы. – Не трону. Когда это я в подобных случаях детей трогал, уж тебе-то следовало бы знать...

     Подошел к невысокому стрельчатому окну и, заложив руки за спину, бездумно смотрел вниз – отсюда прекрасно видна была сквозь редкие сосны опушки огромною дворцового парка каменная стена дворца, высокая, с вычурными старинной работы зубцами.

     Прошла каких-то пара минут, и показалась редкая цепочка гвардейцев, бегущих трусцой вдоль стены. Она была очень длинной, появлялись все новые гвардейцы, а движение не прекращалось. Меж зубцами, отстоящими друг ог друга уардов на двадцать, появились стражники с мушкетами наизготовку. "Гром и молния", веденная еще предшественниками Сварога и ввиду совершенства оставленная без малейших изменений. Работала как исправный, хорошо смазанный механизм. Не было ни колокольного набата, ни рева, вообще не было шума, суеты, переполоха. Начальник дворцовой стражи, глава отвечавшего за дворец отдела тайной полиции и командир дворцовых гвардейцев, получив приказ Сварога или немногих уполномоченных на то людей, действовали хладнокровно и деловито. У всех ворот и калиток дворца встали дополнительные караулы. Внутрь пускали всех, а вот из дворца не выпускали никого. В считанные минуты дворец превратился в огромную мьшеловку...

     Если веральфы здесь, у них нет ни малейшего шанса ускользнуть... Вот только как быть дальше? Есть сильное подозрение, что и они, оказавшись в гланской пыточной, обернутся волками, которых останется только пристрелить... или нет? Что, если этот рефлекс присущ только заоблачным веральфам, но никак не «земным»? Славно, если предположение верное, это означало бы нешуточный шаг вперед...

     Он стоял так, глядя вниз (гвардейцы уже распределились вдоль стены редкой цепочкой), когда едва слышный шум распахнувшейся двери возвестил о возвращении Интагара. Нетерпеливо обернулся. Бульдожья физиономия отнюдь не светилась радостью...

     – «Гром и молния» прошла до конца, – прилежно доложил Интагар. – А вот с двумя прохвостами обстоит гораздо хуже. Оба с утра вообще не появлялись во дворце...

     – Ну, понятно, – сказал Сварог. – Решили не рисковать. Прекрасно понимают, что этого гуся лапчатого могли схватить – неважно, удалось ли ему меня зарезать или нет, быстренько расспросить ратагайскими методами, патриархальными, но надежными... Пожалуй, «Гром и молнию» можно отменить, ясно, что она ни к чему...

– А с этим обормотом что прикажете делать? – Интагар повел подбородком и сторону понурого камердинера. – В "золотую гостиницу"?

     Сварог подумал, прикинул. Хозяйственный Интагар давно уже обустроил на первом этаже уединенного крыла дворца, где располагались его люди, четыре камеры. По сравнению с обычными тюремными стандартами это были сущие царские хоромы: матрацы на лежанках набиты свежей соломой,  имеются прикрепленные к полу стол и стул, воду в глинянном кувшине регулярно доливают, вместо обычной параши устроены отгороженные– деревянной перегородкой сортиры, подключенные дворцовой канализации. Сиживали там взаправдашние государственные преступники – те двое покушавшихся, и натуральные заговорщики чьи дела были отнюдь не липовыми. Но большую часть времени камеры пустовали – и Сварог не менее хозяйственно приспособил их к делам насущным. В сугубо воспитательных целях. Своей сатрапской волей,  в обход всех и всяческих законов сажал туда провинившихся придворных вертопрахов и гвардейцев – за дуэль, буйство в дорогих кабаках, шалости с молодыми горожанками, повлекшие за собой жалобы родителей, проказы в студенческом стиле вроде перевешивания вывесок, битья и кражи уличных фонарей и тому подобные мелочи.

     Сварог бывал безжалостен – трое суток там провела Канилла Дегро, когда в очередной раз для пользы дела безбожно превысила служебные полномочия (никакой пользы для дела на сей раз не получилось, и Сварог припомнил проказнице аналогичные прошлые прегрешения, за которые следовало бы влепить ей гауптвахту, но всякий раз как-то обходилось). Неделю там отсидел Гаржак – за выходившее за рамки своеволие, проявленное на очередном задании (вот там как раз польза для дела проявилась нешуточная, но все равно Сварог решил, что своеволие слишком долго сходило графу с рук). Наконец, классические пятнадцать сугок, о которых здесь прежде и не слыхивали (за мелкие грешки сажали на нечетное, но никогда не равное пятнадцати количество дней), огреб герцог Лемар – когда, несмотря на постоянное и бдительное наблюдение шпиков Интагара, из лучших, все же ухитрился уйти из-под надзора и мастерски провернуть очередную аферу. Загреб кругленькую сумму в золоте, а веских улик не оставил.

     Самое занятное – никто из наказанных, по точным данным, не затаил на Сварога злобу. Камилла и Гаржак прекрасно понимали, что получили поделом, с Лемара как с гуся вода – он вышел из камеры, высоко держа голову и сохраняя на лице отрешенно-гордое выражение страдальца, обвиненного облыжно. Все остальные тоже распрекрасно знали: лучше отсидеть не в самых скверных условиях несколько дней, чем угодить под суд или быть выставленными из полка без мундира и с «волчьим билетом», навсегда закрывавшим доступ в гвардию. Эти обормоты даже потаенно организовали Ассамблею Кандальников, куда принимали всех, отсидевших в «золотой гостинице» не менее трех дней (кандалы там никогда не применялись, но так, надо полагать, было красивше). Лемар, даром что отсидел самый большой срок, вступать в подпольную Ассамблею высокомерно отказался – в отличие от Каниллы с Гаржаком. Само название «золотая гостиница» пустил в обращение, отсидев неделю, один из придворных остряков, и оно, как часто бывает с жаргонными словечками, вполне себе прижилось, так что его употребляли и Сварог с Интагаром...

     – Пожалуй, не стоит, – наконец сказал Сварог. – Он нам не так уж и нужен, нет необходимости держать под рукой. Отправьте на «Медвежью берлогу», в наш флигель. Подождите! Раздобудьте военный плащ побольше, заверните и вынесите под видом трупа. Ноги, ладно уж, пусть торчат, но лицо закройте. У этих двух могут оказаться сообщники, пусть думают, что он мертв. Ваши барабаны пусть быстренько распустят слух: было покушение, по неудачное, камердинера сгоряча полоснули саблями ратагайцы. Он прожил достаточно, чтоб назвать первого гофмейстера и барона... собственно, так и есть, кроме этих двух он, сами слышали, никого больше не знает. Никто во дворце ничуточки не удивится – далеко не первое покушение на меня, дело можно сказать, житейское. Только об обстоятельствах пусть помалкивают, а то опять расползутся дурацки пересуды. Очередной привет от Лавинии Лоранской ну предположительно. Тоже дело житейское, проглотят. Идите.

     Не прошло и пяти минут, как Ингагар вернулся со свернутым серым плащом под мышкой. Фолькоша надлежашим образом упаковали, и Барута, склонившись над свертком, напутствовал:

     – Лежи смирнехонько, как покойнику и подобает потрох сусличий. А то враз настоящим покойником заделаю, чтоб мне волка во сне не увидеть...

Сварог распорядился:

     – Несите не главными коридорами, но и по закоулкам не прячьтесь. Чтобы видели...

     Все трое покинули столовую. Оставшись один, Сварог швырнул кинжал в ящик комода, подсел к столу. Королевские яства радовали глаз, приятные запахи щекотали ноздри, но после происшедшего только что кусок не лез в горло. Обычно Сварог не пил с утра натощак, разве что умеренно лечился нэльгом после прилета в гости принца Элвара или отца Грука, но сейчас был особый случай. Налил добрую чашку келимаса, похрустел пирожком, откинулся на спинку кресла. Неспешно уходило напряжение. Его снова прошил знакомец старый, но оттого и нисколечко не ставший приятным – запоздалый, короткий страх.

     В очередной раз избежал верной смерти. Не окажись на нем кольчуга, или полосни Фолькош по глотке отточенным до бритвенной остроты лезвием... Камердинер выскользнул бы из столовой, сказал ратагайцам, что король не велит входить, к нему без зова, и никто ничего не заподозрил бы – подобное не раз случалось. Яна, на которую никакие запреты не распространялись, сказала, что прилетит не ранее полудня. К тому времени никакая имперская медицина, никакой Древний Ветер не смогли бы вернуть покойника с перерезанным горлом к жизни.

     И никаких гарантий, что веральфы не успокоятся. Средство одно – заменив обслугу личных покоев антланцами и не покидать их без пары телохранителей, стерегущих спину. Никто во дворце не удивится и уж тем более не полезет с расспросами – с пониманием отнесутся к тому, что король, видимо, получив точные сведения о готовящемся новом покушении, принял меры предостopожности...

     Еще он коротко подумал: свободного времени достаточно, чтобы нынче же вечером провести нехитрый эксперимент. Арестовать кого-нибудь из обосновавшихся во дворце веральфов, отвезти в Глан и посмотреть, что с ним будет в пыточной. Чтобы далеко не ходить – граф Саувар, гофмаршал, он и раньше был Сварогу неприятен, казнокрад и любитель принуждать к любви молодых смазливых служанок из безответных а уж теперь, когда вокруг него сиял остроухий ореол веральфа-Аристократа... Прекраснодушных гуманистов такой эксперимент способен ужаснуть, но их поблизости не имеется. Простая и жестокая истина: всякий веральф заведомо виноват в том, что он веральф. Вряд ли среди них есть гуманисты, которых ужаснул бы план Дали истребить человечество. Так что на войне, как на войне...

     Не прошло и квадранса, как объявился понурый Интагар – Сварогу уже все было ясно по его удрученному лицу. Верный бульдог сокрушенно развел руками:

     – Упорхнули птички, ваше величество. Оба особняка стоят пустыми, ни хозяев, ни слуг – значит, и все слуги были из этих... Ближайшие соседи говорят, что кареты, и не одна, отъезжали уже поздним вечером. Розыск, конечно, объявили, но надежды мало – у них наверняка подорожные на новые имена, а внешность изменить недолго. Очень это хлопотливое, сплошь и рядом провальное занятие – искать по приметам, недолюбливают такое занятие и полиция, и пограничная стража. Еще и за то, что на любом заслоне или заставе накопится куча неповинных, имевших несчастье быть похожими на персонажей розыска. Все, конечно, будут ревностно бдить, но шансов мало.

     – Не огорчайтесь особенно, Интагар, – сказал Сварог, не раздумывая, – если рассуждать, не так уж они нам и нужны. Зато двумя тварями во дворце будет меньше... Присаживайтесь и налейте себе чарочку.

     Интагар, не раз бывавший здесь за столом Сварена, уселся без церемоний. Налил чарку кедимаса, отломил кусочек пышной ратагайской лепешки. Вид у него был опечаленный – и уж явно не тем, что двое веральфов ускользнули. Как и Сварог, он впервые в жизни столкнулся с унылой ситуацией, когда арестованных невозможно допросить...

     Интагар знал все о веральфах – разве что о прошлом Яны Сварог ему рассказал крайне скупо, а сильванской истории не касался вовсе... Кроме министра тайной полиции, в тайну были посвящены только Баглю, Брейсингем, Старая Матушка и Арталетта. Советов на сей раз Сварог у него не просил. Пока что...