Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

За лимузинами – снова музыка. На этот раз играл Семёновский полк. И ещё один эскадрон – Конногвардейский, чёрные кони, белые мундиры.

Кортеж двигался медленно. Император Поднебесной хотел увидеть Петербург, и Петербург хотел увидеть императора.

Когда первая карета поравнялась с тем местом, где мы стояли, я непроизвольно подался вперёд. И – на долю секунды – император Поднебесной повернул голову в нашу сторону. Случайно, разумеется. Толпа была огромной, и он смотрел вообще-то в другую сторону, скользящим, императорским взглядом.

Но на секунду, казалось, наши с ним глаза встретились. Не знаю, увидел ли он меня – наверняка нет, я был просто одним из тысяч в толпе. Но я его увидел.

Кортеж проехал мимо. Толпа потянулась за ним, насколько позволила полиция. Мы стояли на месте – спешить было некуда. Карета императора уже сворачивала к Дворцовой, кареты следом, лимузины, ещё один оркестр. Всё это будет идти ещё минут двадцать.

Лена смотрела вслед кортежу с открытым ртом. Лидия Павловна украдкой смахнула слезу. Отец повернулся ко мне.

– Пойдём домой?

– Пойдём.

Лена очнулась.

– Подождите, ещё не все полки прошли!

– Дома досмотрим, – улыбнулся отец. – На экране хоть видно получше.

* * *

После ужина отец ушёл в мастерскую – у него горел заказ Военного министерства, и никакая высочайшая делегация не могла этого отменить. Я тоже поднялся к себе – хотел поработать над «Сингулярностью».

А вот женщины нашего дома к работе явно не были расположены.

Проходя по коридору на второй этаж, я невольно услышал, что в спальне матери шло настоящее сражение. И вид у этого сражения был знакомый: на огромной кровати разложены три платья, на банкетке – четыре пары туфель, на столике – открытая шкатулка с украшениями.

– Мама, оно меня полнит, – донёсся голос Лены.

– Тебя оно не полнит. Тебя полнит освещение. Платье в этом цвете идёт тебе изумительно.

– А вырез? Не слишком ли…

– Не глубже, чем у других девушек твоего возраста. И уж точно не глубже, чем у великой княжны Марии Александровны на прошлогоднем балу.

– Мама!

– Что «мама»? Я говорю правду.

Я заглянул в дверь. Лена стояла перед зеркалом в тёмно-зелёном платье на тонких бретелях. Лидия Павловна обходила её кругом и осматривала так внимательно, как мастер оценивает заготовку перед закрепкой.

– Саша! – увидела меня сестра. – Иди сюда! Скажи, как тебе.

Я зашёл, окинул её профессиональным взглядом.

– Идёт. Зелёный – твой цвет, ты в нём всегда хороша. И нисколько не полнит, мама права.

– Видишь? – Лидия Павловна торжествующе посмотрела на дочь.

– Только украшения подбирай аккуратно, – добавил я. – В таком платье много камней не нужно. Серьги, может быть, тонкое колье. Не больше.

– Я предлагала ей надеть бабушкин жемчуг, – сказала мать. – Длинная нитка, в два оборота. С зелёным платьем – идеально.

– Согласен.

– А я хотела изумруды…

– Изумруды – на другой бал, – отрезала Лидия Павловна. – К этому лучше жемчуг. И, Леночка, я думаю, я надену «Морозный папоротник».

Я невольно усмехнулся про себя. О, барон Кранц, если бы вы только знали, в каком положении ваш заветный «Папоротник» окажется через несколько дней!

– Хорошее решение, – сказал я вслух.

– А ты что наденешь, Саша? – спросила сестра.

– Фрак. Тут особо не нафантазируешь.

– А запонки?

– Изумрудные, наверное. Или с алмазами – посмотрю по настроению.

Я ещё минуту постоял, послушал перепалку о причёсках и об оттенке туфель, и потихоньку ретировался. Когда женщины собираются на бал, мужчине лучше из этого процесса исчезнуть. Толку от него нет, а под горячую руку попасть можно запросто.

В своём кабинете я закрыл дверь, сел за стол и развернул чертежи «Сингулярности».

С последнего раза, как я с ней работал, прошло несколько дней – и за это время в голове у меня сама собой решилась одна задача. Крепление платиновых усов к внутренней оболочке яйца. До Антверпена я ломал голову, как сделать так, чтобы усы при закрытом яйце ложились вдоль стенок, не оставляя следов, а при раскрытии расправлялись точно в нужную позицию. Стандартная микропетля давала зазор, который был виден на матовом чёрном.

Решение пришло во время перелёта обратно. Память сплавов – вот что нужно. Тонкая полоска никель-титанового сплава, заложенная в основание уса. При температуре закрытого яйца – около двадцати градусов – полоска удерживает ус прижатым. При раскрытии, когда внутрь попадает воздух с температурой тела человека – около тридцати шести, – полоска срабатывает, ус расправляется.

Технология применялась в медицине – в стентах, в брекетах. В ювелирном деле она почти не использовалась, и я не помнил ни одного такого случая. Тем интереснее.

Я взялся за карандаш и принялся рисовать.

Прошёл час. Я успел расчертить три варианта основания, прикинуть толщины, написать в блокноте список вопросов к нашему металлургу – нужно было выяснить, можно ли получить никель-титановую полоску шириной в треть миллиметра.

И в этот момент дверь моего кабинета распахнулась без стука.

Я поднял голову.

На пороге стоял отец. В руке у него был зажат телефон. Лицо – белее листа, который лежал передо мной.

– Саша, – произнёс он. – Мне только что звонил министр императорского двора.

Я отложил карандаш.

– И?

Отец зашёл, прикрыл за собой дверь, сел в кресло напротив – точнее, упал в него, потому что ноги его явно подвели.

– Передохни, – сказал я. – Воды дать?

– Не надо. – Он провёл ладонью по лицу. – Саша, в Зимнем состоялась первая аудиенция. Обмен дарами прошёл сегодня днём, после того, как делегацию разместили во дворце. «Жемчужина мудрости» вручена императору Поднебесной от имени государя.

Я молча кивнул, ожидая продолжения.

– Баранов сказал, что император долго рассматривал яйцо. Через переводчика задавал вопросы. Министр пересказал ему то, что мы рассказывали комиссии – и, по словам Баранова, император слушал с большим вниманием.

– Хорошо, – сказал я.

– Саша, – отец посмотрел на меня. – Император пожелал встретиться с создателями яйца.

Я замер с карандашом в руке.

– Прости?

– Лично. С нами. С тобой и со мной! Завтра в одиннадцать утра аудиенция в Зимнем. А после мы должны провести для него экскурсию по выставке. Вместе с Осиповым и Ковалёвым…

Глава 14

В Зимний нас провели через тот же служебный вход, что и в прошлые разы, и в этом было что-то успокаивающее. Парадные подъезды в день государственного визита были вотчиной гвардии, протокола и журналистов. Нам, мастерам, был отведён вход для своих – и это, в сущности, точнее обозначало наше положение в иерархии: не гости, но и не прислуга. Что-то среднее.

Климов лично встретил нас у проходной.

– Доброе утро, господа, – он указал в сторону коридора. – Прошу за мной. Времени достаточно, мы успеем всё разобрать.

Мы шли по узким служебным коридорам мимо лакеев с серебряными подносами и охранников, которые уступали дорогу, едва завидев Климова.

Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшой приёмной перед кабинетом министра двора. Только сейчас здесь нас ждал не Баранов, а другой человек.

Это был высокий старик с седыми бакенбардами в мундире старого образца, и с орденом Святого Владимира на груди. Лицо у него было суховатое, но при этом располагающее. Я моментально определил профессию – это был придворный церемониймейстер.

– Иван Ильич Архипов, церемониймейстер высочайшего двора, – представил его Климов. – Господин Архипов проведёт для вас инструктаж перед встречей с императором Поднебесной.

Архипов кивнул.

– Господа, – произнёс он. – Прошу садиться. У нас всего час с четвертью, и за это время я постараюсь объяснить всё, через что вам предстоит пройти. Прошу слушать внимательно. Повторять не буду – времени, увы, нет.

Мы с отцом сели на предложенные места. Архипов остался стоять.

– Первое, что вы должны сделать – поклониться при входе. Один поклон, ровно тридцать градусов. Не глубже. Подчёркиваю – не глубже. Вы подданные государя Всероссийского, не подданные императора Поднебесной. Глубокий поклон – это нарушение протокола: получится, что Россия признаёт превосходство Поднебесной. Подобного допустить нельзя. Тридцать градусов – это вежливость, а не подчинение. Запомнили?

– Да, – отозвался отец.

Я молча кивнул.

– Расстояние от вас до его императорского величества – три шага. Не два, не четыре. Три. Подойдёте ближе – нарушите дистанцию. Дальше – будет выглядеть так, словно вы боитесь. Ни то ни другое неприемлемо.

– Понятно, – сказал отец.

– Теперь взгляд. – Архипов сделал паузу. – Это, господа, тонкость, на которой сыпятся все новички. В Поднебесной прямой взгляд в глаза императора считается вызовом, а вызов императору карается смертью. Понятно, что вас никто не казнит, но неприятный осадок останется. Поэтому смотрите не в глаза, а на переносицу или на ухо. Издалека это выглядит как прямой взгляд, вблизи же считается как почтительный.

Я мысленно прикинул и кивнул. Старый трюк, в общем – но действительно работает.

– Говорите только после того, как к вам обратятся через переводчика. Не пытайтесь начинать первыми, даже если возникнет пауза. Пауза в восточном протоколе – не пустота, это часть разговора. Если вам задан вопрос, отвечайте коротко, не больше двух-трёх фраз за раз, чтобы переводчик успел донести информацию.

– А обращение? – спросил я.

– «Ваше императорское величество». Дальше не ваша забота – переводчик подберёт нужную форму на китайском, там есть тонкости, в которые вам погружаться не стоит. Просто говорите «ваше императорское величество» и говорите по существу.

Архипов шагнул к окну, посмотрел в него, словно проверяя, по-прежнему ли там находилась Дворцовая площадь, и обернулся.

– Если вдруг его императорское величество вручит вам подарок или документ, принимайте его двумя руками, обеими ладонями снизу. Ни в коем случае не одной рукой! Двумя руками целиком, как принимают чашу с водой. После этого – поклон, тот же тридцатиградусный. Подарок вы не открываете на месте, если не последует прямого приглашения открыть. Переданный вам предмет нужно отдать в руки сопровождающего вас лица. В вашем случае – секретарю министра двора Климову. Он всё время будет рядом с вами.

Климов коротко кивнул.

– Теперь о том, чего категорически не стоит делать, – продолжил Архипов. – Первое и главное – не дотрагиваться до его императорского величества ни при каких обстоятельствах.

– А если он подаст руку? – уточнил отец.

Архипов внимательно посмотрел на него.

– Маловероятно. Но в таком случае осторожно коснитесь пальцами. Никаких рукопожатий по-европейски. Дворцовый протокол Поднебесной этого не предполагает.

– Понял. Благодарю.

– И второе. Из зала нужно выходить строго спиной к двери. Точнее – лицом к императору и спиной к двери, отступая. До определённой линии – её обозначу позже, на месте. От этой линии можно развернуться и идти, как обычно. Поворачиваться спиной к императору, находясь рядом с ним, недопустимо.

Я мысленно усмехнулся. Что ж, об этом, полагаю, знал и отец.

– В разговоре не упоминайте политику, военных, торговые соглашения, императорскую семью в России и в Поднебесной – кроме как в самой общей и почтительной форме. Не сравнивайте Россию и Поднебесную ни по одному пункту, даже в пользу Поднебесной. Не оценивайте украшения и одеяния членов китайской делегации. Отвечайте на вопросы, говорите о ремесле, о своей работе, о мастерстве. Это безопасная тема.

– Принято, – сказал я.

Архипов помолчал. Потом улыбнулся – впервые за всё это время.

– И ещё, господа. Не нервничайте. Его императорское величество – человек воспитанный и цивилизованный. Он прекрасно понимает, что для вас этот визит крайне волнителен. Если допустите мелкую неточность – он сделает вид, что не заметил. Если вдруг всё же ошибётесь, не акцентируйте на ошибке внимание и продолжайте. Главное – спокойствие.

В дверь негромко постучали, затем вошёл невысокий мужчина в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Аккуратная стрижка, чисто выбритое лицо, тонкие очки в стальной оправе. Лицо у него было определённо азиатских черт – но в выражении и в осанке читался петербуржец, причём петербуржец потомственный.

– Господа, это господин Сюй, профессор-востоковед Императорского университета, – представил его Климов. – Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. И это наш лучший переводчик.

Сюй коротко склонил голову.

– Господа, рад знакомству.

Голос у Сюя был ровный, без акцента. Я с первой секунды понял: с этим человеком будет надёжно. У него было лицо учителя, привыкшего объяснять сложное простыми словами и не теряющего терпения, если ученик не сразу понимает материал.

– Господин Сюй, – сказал я. – Полагаюсь на вас.

– Это моя работа, – отозвался Сюй. – Если возникнет затруднение – я переведу с запасом, без буквальности. Если фраза покажется мне рискованной – я её смягчу. Если, наоборот, ваша мысль покажется мне слишком скромной – я её усилю. В рамках сохранения смысла, разумеется. Ничего своего я не добавляю.

– Договорились.

Климов посмотрел на часы.

– Господа. Без четверти одиннадцать. Пора.

* * *

В знаменитом Малахитовом кабинете было холодно.

Тонны зелёного уральского малахита, по которым плавали свинцово-чёрные жилы, поглощали свет и возвращали его глухим, плотным отражением. Я бывал здесь раньше по работе и всегда восхищался красотой уральского камня.

Двойные двери раскрыли два камер-юнкера в парадной форме. По углам зала стояла дворцовая гвардия – четверо, по двое на сторону, неподвижные, как изваяния.

Мы медленно вошли и поклонились – все одновременно, выдерживая рекомендованный угол в тридцать градусов.

У дальней стены на двух креслах с высокими спинками сидел император Поднебесной и его наследник. Справа от императора – двое сановников в традиционных тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами, обозначавшими ранг. Слева стоял седой человек в халате, который, как я предположил, был китайским церемониймейстером: выражение лица у него было точно такое же, как у Архипова.

Сюй сделал шаг вперёд и произнёс что-то по-китайски. Затем повернулся к нам.

– Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь представить его императорскому величеству – Василия Фридриховича Фаберже, Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени, главу Дома Фаберже, и Александра Васильевича Фаберже, Грандмастера восьмого ранга, наследника Дома и одного из создателей «Жемчужины мудрости».

Император слегка наклонил голову. Я смотрел в его переносицу, как и было велено, и потому видел всё лицо целиком. Лицо у него было гладким, скуластым, почти без следов возраста. Кожа – желтоватого тонкого оттенка, тонкая, как пергамент. Брови – почти чёрные, без седины. Губы – тонкие, спокойные.

Во взгляде этого человека чувствовалась сила. Не магическая в нашем понимании – артефакторской вязи на императоре было ровно столько, сколько положено по статусу, и не сверх того. Кольцо тёмного нефрита на безымянном пальце правой руки – артефакт мощный, но не вызывающий. А сила в нём была другая. Какое-то природное спокойствие, словно перед тобой не человек, а горная порода.

Я уже встречал такое. У старых императоров России, у собственного отца – Густава Фаберже – в его последние годы, когда он перестал суетиться и просто жил. Это сила тех, кто знает, кто он, без необходимости что-либо доказывать.

Император заговорил.

Голос у него был тихий. Я даже подумал сначала, что это шёпот – но потом понял, что малахитовые стены просто гасили звук, и тихая речь императора достигала нас именно так, как и было задумано: не громко, но отчётливо.

Сюй выслушал и перевёл.

– Его императорское величество приветствует мастеров Дома Фаберже. Его императорское величество долго рассматривал «Жемчужину мудрости», поднесённую в дар от государя Всероссийского. Его императорское величество находит, что в этой работе техника соединена со смыслом таким образом, какой встречается редко в нынешние времена. Его императорское величество желает узнать, откуда пришёл замысел.

Отец сделал короткий поклон головой и заговорил, стараясь не показывать волнения. За тридцать лет работы он привык к высокородным заказчикам, но всё же здесь был иной уровень.

– Ваше императорское величество, замысел пришёл моему сыну от созерцания воды. Жемчуг – единственная драгоценность, рождаемая живым существом. Он рождается в ракушке за десятилетия – медленно, слой за слоем. Так же, как мудрость рождается в человеке. Дом Фаберже посчитал, что эта связь – жемчуга и мудрости – должна стать сердцем работы, преподнесённой человеку, который управляет древним государством.

Сюй перевёл, и я с уважением отметил, что в его речи фразы были длиннее наших. Восточный язык требует больше слов на ту же мысль – а может, Сюй добавлял от себя больше витиеватых фраз.

Император слушал. Потом сказал ещё несколько слов.

– Его императорское величество спрашивает, – перевёл Сюй, – кто из мастеров Дома Фаберже задумывал композицию.

Отец повёл рукой в мою сторону.

– Композицию задумал мой сын Александр. Художественное воплощение осуществила моя супруга. Над обработкой металлов и закрепкой камней трудился целый штат мастеров. Артефактный контур и ключевая закрепка центральной жемчужины – мои.

Сюй перевёл. Император посмотрел на меня – и я ощутил это, даже отведя взгляд.

Заговорил он негромко и обратился, явно ко мне. Сюй перевёл:

– Александр Васильевич, его императорское величество спрашивает: как молодой мастер дошёл до мысли, что жемчуг должен подсказать композицию сам, а не быть подчинён ей.

Я выпрямился чуть сильнее. Архипов учил отвечать коротко – я и ответил коротко.

– Ваше императорское величество, жемчуг сам выбирает свою форму, потому что он живой. Мастер, который хочет с ним работать, должен сначала слушать его, а потом уже выбирать оправу. Не наоборот.

Сюй перевёл, и я успел заметить, как у одного из сановников справа дрогнула щека – то ли удивление, то ли одобрение. Сам император долго молчал. Потом сделал короткий жест левой рукой.

К столу подошёл сановник, и в руках у него был длинный лаковый футляр – тёмно-красный, с золотыми углами. Он поставил футляр на низкий столик перед креслом императора и отступил.

Император заговорил. Сюй перевёл:

– Его императорское величество желает выразить признательность мастерам Дома Фаберже за их труд и просит принять этот дар.

Сановник снял крышку.

На тёмно-красном шёлке лежали две фигурки не больше ладони каждая. Древние – я понял это сразу, по тому особому матовому, чуть желтоватому оттенку, который старый нефрит приобретает за столетия и которого ни одной современной обработкой не добьёшься.

Первая фигурка изображала карпа в прыжке. Тело – гладкое, плавники – резные, чешуя – едва намеченные штрихи. Без без лишних деталей, но как же живо и красиво было передано движение! Резчик знал, где остановиться.

Вторая композиция изображала две человеческие фигурки. Старый учитель в длинном одеянии, сидящий на низкой скамье, а перед ним – ученик, протянувший обе руки и принимающий из рук учителя свиток. Лица у обоих почти не имели черт, только лёгкие намёки. Но в позе старика читалась спокойная щедрость, в позе ученика – благодарность.

Сюй, наклонившись чуть в нашу сторону, негромко сказал по-русски:

– Эпоха Сун. Около тысячи лет. Из личной коллекции его императорского величества.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то ровно опустилось – словно поставили на место камень, который долго подбирали.

Карп, прыгающий через волну, – это символ упорства мастера. Учитель и ученик – символ преемственности ремесла, передачи знания сквозь поколения.

Император понял нас. Он не просто подарил подарок. Он прочитал нашу семью насквозь – за пятнадцать минут разговора. И ответил идеально.

Отец поклонился, я следом. Он принял футляр двумя руками – обеими ладонями снизу, как учил Архипов. Передал в руки Климову, который уже стоял рядом наготове. Климов молча принял дар и отступил.

– Ваше императорское величество, – произнёс отец, и я услышал в его голосе волнение. – Мы безмерно тронуты вашим даром. Дом Фаберже сохранит его как одну из главных семейных реликвий.

Сюй перевёл. Император чуть улыбнулся – тем же едва заметным движением уголка рта, что и вчера на платформе.

И жестом пригласил нас перейти к выставке.

– А теперь его императорское величество желает посетить выставку, – сказал Сюй.

* * *

В анфиладе нас уже ждали Осипов и Ковалёв. Оба коротко поклонились императору, оба обменялись с нами быстрыми взглядами и кивками.

Делегация прошла в первый зал выставки. Шапка Мономаха занимала почётное место в центральной витрине, под направленным боковым светом – именно так, как настоял отец на прошлой неделе. Орнамент на пластинах теперь играл объёмом, тени мягко ложились на старое золото, и шапка дышала.

Ковалёв заговорил первым – как старший по званию.

– Ваше императорское величество. Перед вами – Шапка Мономаха. Это венец, которым венчались на царство великие князья Московские и государи Всероссийские в течение четырёхсот лет, с конца пятнадцатого до начала восемнадцатого века…

Сюй перевёл. Император подошёл к витрине почти вплотную, наклонился и долго рассматривал орнамент пластин с расстояния в ладонь. Зрение у него было хорошее – это я заметил сразу: ни очков, ни прищура. В его возрасте – большая редкость.

Через минуту он что-то спросил. Сюй перевёл:

– Его императорское величество спрашивает: правда ли, что шапка содержит артефактный контур?

– Так точно, ваше императорское величество, – ответил Ковалёв. – Контур закладывался при изготовлении и обновлялся при каждом венчании на царство.

Император кивнул.

– В Поднебесной, – перевёл Сюй следующую его фразу, – существует похожая традиция. Императорская печать передаётся от династии к династии. Её сила тоже растёт от века к веку.

Император кивнул ещё раз, и мы перешли дальше.

Теперь перед нами были Большая и Малая императорские короны. О них рассказывал Осипов – это была его территория. Бриллианты, рубины, жемчуг, шпинель в Большой короне, изящная Малая работы Зефтигена. Император слушал не перебивая. Один раз остановился у Малой короны, тихо сказал что-то наследнику, и наследник – впервые за всё это время – ответил отцу так же тихо.

Потом мы перешли к диадемам. Владимирская тиара Болина привлекла особое внимание императора. Он стоял перед ней дольше, чем перед остальными вещами, и долго что-то говорил тому из сановников, что стоял справа. Сюй, на этот раз шёпотом, сказал Баранову – на ходу, не переводя нам:

– Его императорское величество отмечает безукоризненную чистоту русского жемчуга. Спрашивает, северный ли он.

– Увы, – отозвался отец, услышавший вопрос. – Эти жемчужины родом из Персидского залива. Пресноводный жемчуг слишком мал.

Сюй перевёл. Мы перешли в следующий зал, и я понял, что приближались к «Зелёной королеве».

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат стоял в отдельной витрине, под усиленным куполом и направленным светом. Цвет камня в выставочном освещении был доведён до предела – тёплый, глубокий, с тончайшим золотистым отливом в самой сердцевине.

Император остановился. Я понял – настала моя очередь говорить. Так мы договаривались: каждый из нас брал то, в чём был сильнее всего.

– Ваше императорское величество, – произнёс я. – Перед вами «Зелёная королева». Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранка таблицей. Камень был обнаружен на Музском месторождении в начале восемнадцатого века и приобретён Российской императорской семьёй в тысяча семьсот тридцать первом году. На сегодня в мире известно менее десяти изумрудов сопоставимого размера и чистоты. Этот – лучший по цвету.

Сюй перевёл. Император кивнул, потом медленно произнёс несколько фраз.

– Его императорское величество, – перевёл Сюй, – благодарит за пояснение. Его императорское величество имеет в своей коллекции изумруд того же месторождения. Однако его императорское величество должен признать, что его камень в три раза меньше.

В зале повисла короткая пауза. Я успел сообразить, что это была шутка – единственно возможная в исполнении императора Поднебесной, негромкая и без улыбки на лице. И в тот момент, когда я это понял, Осипов уже тихо рассмеялся, а Ковалёв улыбнулся. Баранов осторожно улыбнулся. А император, видя нашу реакцию, наконец-то улыбнулся сам – той же тонкой улыбкой одной стороной рта, какая, видимо, у него была вершиной мимики.

В последний зал мы вошли, когда часы пробили полдень.

Этот зал был оформлен скромнее остальных. Никакого золота на стенах, никакой парчи на витринах. Тёмно-синий бархат подкладки, белая подсветка снизу – так, чтобы свет шёл изнутри камней, а не отражался от поверхности. На восьми витринах, расставленных полукругом, стояли восемь яиц Фаберже.

«Курочка» – самая первая, восемьдесят пятого года, белая эмалевая скорлупа без единого камня, простая, почти бедная по фактуре.

«Ренессанс» – золото, эмаль, бриллианты, рубины. «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное» – золотое, с гильошированной эмалью и алмазной сеткой, в которой обычно показывают модель кареты императрицы. «Ландыши» – нежнейшее яйцо в светло-розовой эмали, с тремя миниатюрными портретами, «Транссибирская магистраль» с её крошечным механическим поездом внутри.

И, наконец, «Петушок» – яйцо-часы, на котором каждый час из верхушки появлялся золотой петушок и хлопал крыльями.

Император останавливался у каждой витрины. На «Транссибирской магистрали» – задержался дольше: я знал, что миниатюрный поезд там был сделан так, что его можно было завести крошечным ключом, и он проезжал около пяти миллиметров по идеально гладкому полированному рельсу. Император не просил завести. Просто смотрел.

И, наконец, остановился у «Курочки», самого простого яйца. Он долго смотрел на него, а потом тихо сказал что-то Сюю. Сюй перевёл:

– Его императорское величество замечает, что это яйцо отличается от других. Оно проще. Спрашивает – почему.

Отец сделал шаг вперёд.

– Ваше императорское величество. Это первое пасхальное яйцо, созданное Домом Фаберже. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Заказ был сделан государем Александром Третьим к Пасхе – в дар его супруге, государыне Марии Фёдоровне. Яйцо выполнено из белой эмали, внутри – золотой желток. Внутри желтка – крошечная золотая курочка. А внутри курочки – миниатюрная корона и рубиновый кулон.

Сюй перевёл. Император слушал, не отрываясь от экспоната.

– С этого яйца, – продолжил отец, – началась традиция дарения таких ювелирных яиц в императорской семье. Каждый год государь заказывал новое пасхальное яйцо для супруги, а затем и сыновья дарили такие подарки матерям. Это стало знаком любви, переведённым на язык высочайшего ремесла.

Сюй перевёл. И когда он закончил переводить, в зале повисла тишина.

Император долго ничего не говорил. Он смотрел на «Курочку» – и я понял, что она чем-то его зацепила. Понять бы, чем именно…

Наконец, император повернул голову и тихо сказал несколько фраз стоявшему рядом сановнику. Сановник передал то же Сюю. Сюй сначала переспросил у императора – одно короткое слово. Император кивнул.

И тогда Сюй повернулся к нам – впервые за всю экскурсию обращаясь не сразу нам, а сначала к Баранову, и только потом, обдумав всю фразу, к нам с отцом.

– Его императорское величество, – произнёс он по-русски, медленно и тщательно подбирая каждое слово, – глубоко тронут традицией Дома Фаберже. Его императорское величество желает привезти из Российской империи памятный подарок своей августейшей матери – вдовствующей императрице Поднебесной. Возможно ли создать подобное яйцо до окончания государственного визита его императорского величества?