Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Прошло уже минут двадцать, а отец с графом Ушаковым всё никак не возвращались из сигарной.

Я стоял у колонны с тем же бокалом игристого, к которому за весь вечер едва притронулся, и старался выглядеть как слегка скучающий молодой человек. Получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, никто из проходящих мимо не задерживал на мне взгляд дольше секунды.

Внутри же у меня всё было совсем не так спокойно.

Двадцать минут – это много для простого разговора. Светская любезность укладывается в три-четыре минуты: поздоровались, обменялись пустыми фразами о погоде и приёме, разошлись. Двадцать минут в сигарной – это уже что-то серьёзное, да и граф Ушаков был не из тех, кто тратит время на болтовню ни о чём.

Я перебрал в голове все варианты, и все они сводились к одному – Денис и Лена. О чём ещё мог говорить старший Ушаков с моим отцом? Не о ювелирном деле же. И не о покупке акций аграрных компаний.

Вот только о чём именно он хотел поговорить, оставалось загадкой. И эта неизвестность ужасно меня раздражала.

Вальс тем временем закончился. Денис подвёл Лену обратно, поклонился и поцеловал ей руку.

– Благодарю за танец, Елена Васильевна. Это была честь для меня.

– Это вам спасибо, Денис, – улыбнулась Лена. Щёки у неё всё ещё горели румянцем.

И почти сразу же из толпы вынырнула княжна Софья Сапега – в платье цвета морской волны, с полуоткрытым веером в руке.

– Леночка! – пропела она. – Наконец-то я вас поймала! Прошу, идите со мной, я совершенно точно должна рассказать вам о новой модистке с Караванной…

Лена засмеялась, и девушки отошли к высокому окну в дальнем конце зала, где уже собралась стайка молодых дам. Удачно. Чем дальше Лена будет от моей мрачной физиономии, тем лучше.

Денис, оставшись со мной наедине, тут же повернулся.

– Саша, что-то случилось?

Я не стал юлить. Денис – не тот человек, которого нужно беречь от правды.

– Наши отцы сейчас разговаривают, – тихо сказал я. – В сигарной. По инициативе твоего отца.

Денис побледнел прямо на глазах – кровь отлила от слегка загорелого лица.

– Когда?

– Минут двадцать назад. Денис, – я понизил голос. – Вы с отцом разговаривали после той вашей ссоры с ружьём?

Он покачал головой.

– Нет. Только сегодня здесь, во дворце, перебросились парой дежурных фраз. И то лишь потому, что рядом стояла мать. Он не изменил решения и не смягчился, если ты об этом.

– Значит, хороших новостей ждать неоткуда, – заключил я.

Денис стиснул зубы. Я видел, как у него заходили желваки – точь-в-точь как у его отца, когда тот злился.

– Я пойду туда, – сказал он.

– Не пойдёшь.

– Саша…

– Денис, – я положил руку ему на локоть. – Подумай головой. Если ты сейчас влетишь в сигарную, твой отец воспримет это как неуместное давление. Ты сделаешь только хуже. И себе, и Лене.

Денис тяжело дышал, эмоции переполняли товарища. Но он был умным человеком – не зря же дослужился до директора Департамента в свои годы. Через несколько секунд он взял себя в руки и коротко кивнул.

– Ты прав. Чёрт, Саша, почему ты всегда прав?

– Я пригляжу за ситуацией, – сказал я. – Обещаю.

Оркестр взял короткую паузу, но вскоре заиграл новый танец, на этот раз мазурку. А Денис помрачнел ещё сильнее.

– В чём дело? – спросил я.

– Эта мазурка, – процедил он. – Я ангажировал на него графиню Ростовцеву, дочь министра торговли. Ещё до всего этого…

Я понял проблему. Отказаться от обещанного танца с дочерью министра – это не просто невежливость. Это публичное оскорбление влиятельной семьи. Подобное запомнят и непременно припомнят в будущем. А Денису, чья карьера и так была под угрозой из-за отца, ссориться с влиятельными семьями было совсем ни к чему.

– Иди, – сказал я. – Танцуй, держи лицо, весели барышню. Улыбайся так, будто у тебя в жизни всё прекрасно.

– А наши отцы?

– Если что-то пойдёт не так, я тебя найду. Иди уже, не обижай девушку!

Денис с благодарностью взглянул на меня и направился к молодой графине Ростовцевой, которая ждала его у противоположной колонны. Я видел, как он на ходу натянул дежурную светскую улыбку.

Я проводил его взглядом, потом обернулся к окну, где Лена увлечённо болтала с Софьей Сапегой. За сестру можно было не беспокоиться – княжна увлекла её беседой. В водовороте сплетен о модистках, шляпках и громких приёмах летнего сезона Лена застрянет надолго.

Значит, можно идти.

Я поставил недопитый бокал на поднос проходящего лакея и неторопливо двинулся в сторону боковой галереи, куда двадцать минут назад ушли отец и граф.

Анфилада тянулась через несколько залов.

Первый был предусмотрен зал для отдыха: мягкие диваны, пальмы в больших фарфоровых кадках, приглушённый свет. Там сидели дамы, утомлённые танцами, обмахивались веерами, негромко переговаривались и пили прохладительные напитки. Пожилая дама в лиловом дремала в кресле, прикрыв лицо веером.

Дальше был игорный зал, и там царила совсем другая атмосфера. Зелёное сукно столов, негромкий стук фишек, шелест карт, сосредоточенные лица… Сановники и офицеры играли в вист и баккару, не обращая внимания на музыку, доносившуюся из бального зала. За одним из столов сидел генерал и хмуро смотрел в карты. За другим проигрывал молодой князь – это было видно по тому, как нервно он постукивал перстнем по краю стола. Лакеи бесшумно скользили между столами с подносами.

Я прошёл дальше, не задерживаясь, и, наконец, оказался в сигарной комнате.

Обстановка была расслабляющей. Тяжёлые кожаные кресла, низкие столики, под потолком причудливо клубился синеватый дым. Пахло дорогим табаком и хорошим коньяком. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами, в витрине у дальней стены была выставлена коллекция курительных трубок.

Я огляделся и сразу приметил тех, кого искал.

Отец и граф Ушаков расположились в углу, у самого окна. Друг напротив друга, в низких креслах, разделённые столиком, на котором стояли лишь два бокала с янтарной жидкостью. Они говорили негромко, наклонившись друг к другу. Лиц я отсюда толком не видел, но по позам было понятно: разговор шёл напряжённо. Отец сидел прямо, сдержанно. Граф скупо жестикулировал.

Подойти сейчас было бы грубостью. Меня на этот разговор не приглашали, так что пока я просто остановился у витрины с трубками и сделал вид, что разглядываю коллекцию. Оставалось ждать и осторожно наблюдать.

– Любуетесь трубками, Александр Васильевич?

Голос раздался совсем рядом, и я едва не вздрогнул.

Обернувшись, я увидел знакомое лицо. Дмитрий Сергеевич Крылов собственной персоной. Только не в сереньком невзрачном костюме особиста, а в безупречно сидящем фраке, со стаканом виски в одной руке и сигарой в другой. Его очки в тонкой металлической оправе поблёскивали в приглушённом свете ламп.

– Дмитрий Сергеевич, – я искренне удивился. – Добрый вечер. Не ожидал сегодня вас здесь увидеть.

– И тем не менее. – Он пожал мне руку. – Хороший вечер, не правда ли? Государь и государыня умеют устраивать торжественные мероприятия.

– Не то слово. Я, признаться, впервые присутствую на приёме такого масштаба.

– Заметно, – улыбнулся Крылов. – Вы держитесь хорошо, но взгляд у вас блуждает и цепляется за детали.

– Профессиональное, – отозвался я. – Ювелир должен быть внимательным к мелочам. Ваше ведомство, как я погляжу, тоже на посту.

Крылов посмотрел на меня поверх очков и ответил совершенно серьёзно:

– Именно на таких мероприятиях и стоит держать ухо востро, Александр Васильевич.

– Звучит почти зловеще.

– Работа такая. – Он отпил виски. – Но не пугайтесь, сегодня я такой же гость, как и вы. Просто стою, пью хороший виски. А наблюдение за людьми – старая привычка, от которой уже не избавиться.

Я вежливо кивнул, но про себя усомнился. Такие, как Крылов, не бывают «просто гостями». Бдительность у людей его профессии не засыпает никогда – она просто меняет вид, маскируется под праздную светскость. Я не сомневался, что за время нашего короткого разговора Крылов успел запомнить всех собравшихся, отметить, кто проигрался в карты и сколько человек вышло из зала за последние десять минут.

И, словно подтверждая мои мысли, Крылов неспешно обвёл сигарную комнату взглядом, словно осматривался. Его взгляд остановился на углу у окна, аккурат на отце и графе Ушакове.

Крылов улыбнулся – на этот раз тепло, искренне.

– А вот и мой старый товарищ, – произнёс он. – Граф Ушаков. Видите, у окна? Мы с ним вместе учились в кадетском корпусе. Потом пару лет служили в одном гвардейском полку. После пути разошлись – он остался в армии, дослужился до генерала, а я ушёл в… своё нынешнее ведомство.

Я постарался не выдать, насколько эта новость меня поразила. Крылов и Ушаков-старший – старые товарищи?

Впрочем, если подумать, ничего невероятного. В Особую канцелярию люди приходили из самых разных сфер. А боевые гвардейские офицеры с хорошей дисциплиной и связями – отличные кандидаты для подобного ведомства.

Но какое всё-таки интересное совпадение…

– Давайте, Александр Васильевич, – продолжил Крылов, – поприветствуем его сиятельство. Заодно и я с ним повидаюсь, а то нам обоим вечно некогда. Вы ведь, кажется, тоже знакомы?

– Он отец моего хорошего друга, – сказал я.

– Вот как! – Крылов приподнял брови в наигранном удивлении. Разумеется, он прекрасно знал о моём круге общения. – Тем более!

Крылов пошёл первым, лавируя между креслами. Я двинулся следом, на полшага позади.

Когда мы приблизились, граф Ушаков обернулся с явным раздражением. Но, увидев Крылова, его лицо мгновенно переменилось. Складка на лбу разгладилась, в глазах вспыхнуло узнавание, и суровое генеральское лицо осветилось искренней, почти мальчишеской радостью.

– Дим… – Он поднялся из кресла. – Дмитрий Сергеевич, чёрт тебя возьми! Ты ли это?

– Он самый, – рассмеялся Крылов.

Они крепко обнялись, похлопывая друг друга по плечам и спине. Кажется, я и правда стал свидетелем встречи старых товарищей, которые не виделись бог знает сколько.

Граф отстранился, держа Крылова за плечи и разглядывая его.

– Совсем не меняешься. Всё та же лисья улыбочка.

– А ты раздобрел, Андрей, – беззлобно поддел Крылов. – Генеральский чин явно идёт тебе на пользу.

– Ну тебя к чёрту, – отмахнулся Ушаков.

Я переглянулся с отцом. Василий смотрел на эту сцену с осторожным интересом – и, кажется, с тем же облегчением, что испытывал я. Крылов, сам того не подозревая – или, может, прекрасно понимая, – только что разрядил обстановку и отсрочил тяжёлый разговор.

Граф, наконец, отпустил Крылова, перевёл взгляд на меня и слегка нахмурился.

– А вы, Александр Васильевич, пришли вместе с Дмитрием Сергеевичем? – Он перевёл взгляд с меня на Крылова. – Вы знакомы?

– Знакомы, и весьма неплохо, – улыбнулся Крылов, опускаясь в свободное кресло. Он жестом пригласил меня сесть, и я устроился рядом. – Александр Васильевич – мой знакомый. И, более того, человек, чрезвычайно ценный для моего ведомства.

Граф Ушаков удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал услышать подобное о молодом ювелире.

– Вот как, – медленно произнёс он. – Ценный для вашего ведомства? Чем же?

Крылов отпил виски, неторопливо затянулся сигарой и, выпустив тонкую струйку дыма, заговорил.

– Видишь ли, Андрей, я не могу посвящать тебя в детали – сам понимаешь, служба. Но кое-что рассказать могу, тем более что история, по большому счёту, к чести этих господ.

Он кивнул в сторону нас с отцом.

– Незадолго до визита императора Поднебесной в Алмазной комнате Зимнего дворца была обнаружена подмена. Одна из величайших реликвий императорской коллекции – я не назову её, но поверь, вещь знают во всём мире – оказалась заменена на копию. Подделку сделали мастерски. Настолько виртуозно, что её не заметили хранители музея.

Граф слушал, нахмурившись.

– И знаешь, кто заметил и забил тревогу? – Крылов сделал паузу и указал сигарой на меня. – Вот этот молодой человек. Александр Васильевич. Грандмастер в двадцать три года, между прочим.

Я скромно промолчал. Слова Крылова были приятны вдвойне – потому что были правдой.

– И что важнее всего, Андрей, – продолжал Крылов, и голос его стал серьёзнее, – Александр Васильевич не стал ни шуметь, ни искать выгоды. Он немедленно сообщил куда следует. Тихо, без огласки, понимая, чем грозит подобный скандал накануне государственного визита. Благодаря ему и его отцу мы успели раскрутить дело и вернуть реликвию на место до того, как разразилась катастрофа. Представь себе, что было бы, обнаружься подделка при императоре Поднебесной. Международный позор. А так – всё тихо, чисто, реликвия на выставке, гость доволен.

Граф Ушаков молчал, но я видел – что-то в нём менялось.

Он смотрел на отца, потом на меня – и взгляд его уже не был тем оценивающим, чуть пренебрежительным. Теперь в нём появилось другое. Уважение.

– Вот, значит, как, – медленно произнёс граф. – Я не знал этой истории.

– И не должен был, – мягко сказал Крылов. – Но раз уж зашёл разговор… Господа Фаберже показал себя не только превосходными мастерами, но и людьми, готовыми послужить Отечеству бескорыстно, не требуя ни наград, ни огласки. А таких, ты знаешь не хуже меня, в наше время днём с огнём не сыщешь.

– Знаю, – мрачно отозвался граф. – Слишком хорошо знаю.

Он повернулся к отцу и заговорил уже совсем другим тоном.

– Василий Фридрихович, признаюсь, вы открылись мне с неожиданной стороны.

– Каждый служит Отечеству, как умеет, ваше сиятельство, – спокойно ответил отец.

Граф медленно кивнул, обдумывая что-то своё. Я переглянулся с отцом и едва заметно кивнул в сторону выхода. Пора было оставить старых товарищей наедине.

Отец понял меня без слов. Он поставил почти нетронутый бокал на столик и поднялся.

– Господа, прошу простить, – сказал Василий, прикладывая два пальца к виску. – От табачного дыма у меня, к сожалению, разболелась голова. Пойду немного проветрюсь.

– Конечно, конечно, – кивнул особист. – Был рад знакомству, Василий Фридрихович. По-настоящему рад.

– Взаимно.

– Дмитрий, ты-то никуда не уходишь? – Старший Ушаков повернулся к Крылову.

– От тебя? Куда я денусь, – усмехнулся Крылов. – Посидим, вспомним молодость. Александр Васильевич, был рад повидаться. Берегите себя.

– И вам всего доброго, Дмитрий Сергеевич.

Мы с отцом раскланялись и вышли из сигарной. И, что я отметил с удовлетворением, граф Ушаков попрощался с отцом заметно теплее, чем встречал его двадцать минут назад.

Мы прошли через игорный зал, потом через зал для отдыха, но свернули в галерею и остановились у окна. Когда вокруг не осталось лишних ушей, я тихо спросил:

– О чём вы говорили, отец?

Василий помрачнел.

– Граф знает о намерениях Дениса, – негромко сказал он. – Знает, что тот хочет жениться на Лене. И он против этого брака.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Пока – по-хорошему, – продолжил Василий. – Он просил меня повлиять на ситуацию с нашей стороны. Убедить Лену не поощрять Дениса. Сделать так, чтобы Денис сам отказался от своих намерений. Говорил вежливо, но твёрдо. И, Саша… в его словах сквозила угроза. Не прямая, но ощутимая. Он не хочет, чтобы из-за «юношеского увлечения» пострадали обе семьи. Что у молодых людей вся жизнь впереди, и не стоит портить её необдуманным шагом. И что он рассчитывает на моё благоразумие как отца и главы семьи.

Я медленно кивнул. Перевёл фразы графа на нормальный язык: «Раз мой сын такой остолоп, то отступитесь вы, или я найду способ сделать вам больно».

Отец был мрачен, и я понимал, почему. Он не хотел разлучать влюблённых – видел, как счастлива Лена, видел, что Денис – порядочный человек. Но он боялся и за дочь, и за Дениса, боялся войны с человеком, чьи связи тянулись до высших кабинетов.

Я прокрутил в голове последние пятнадцать минут. Объятия старых товарищей, рассказ Крылова, перемену во взгляде графа.

– Папа, – сказал я. – Давай не будем спешить с выводами. Граф Ушаков – человек принципиальный. Жёсткий, упрямый, старой закалки. Но принципиальность – это палка о двух концах. Человек чести признаёт только одно мерило в других людях – честь. Дай ему время ещё раз всё обдумать.

Василий невесело усмехнулся.

– Думаешь, он пересмотрит своё мнение?

– Думаю, по крайней мере, задумается. Принципиального человека невозможно переубедить аргументами о выгоде, но можно заставить себя уважать. А уважение порой делает то, чего не сделают никакие деньги и связи.

– Дай-то бог, Саша. Дай-то бог.

Мы вышли в аванзал, чтобы перевести дух. Из Николаевского зала доносилась музыка – мазурка как раз заканчивалась, и я подумал, что Денис наверняка уже вёл графиню Ростовцеву обратно к её семье.

Нужно бы его найти и успокоить. Сказать, что всё не так плохо, как могло бы быть.

Я смотрел в высокое окно, за которым лежала Дворцовая площадь, и думал о нашем фамильном свойстве.

Фаберже никогда не действовали напролом. Мы артефакторы, а не воины. Мы их не таранили стены, не брали штурмом. Мы прорастали сквозь них, продолжали делать дело и добивались своего, как одуванчик упрямо прорастал сквозь трещину в асфальте. И сегодня в этой генеральской стене Ушакова, кажется, наметилась тонкая трещинка.

А трещины Фаберже использовать умели.

Глава 19

Вторая мазурка в бальном зале уже подходила к концу.

Первым делом я нашёл взглядом Лену. Сестра танцевала с молодым офицером-кавалергардом – высоким красавцем с безупречной выправкой и полным отсутствием интеллекта во взгляде. Лена, однако же, смеялась, щёки у неё горели, и выглядела она совершенно довольной.

Вот и хорошо. Пусть сестрица развлекается. Чем меньше она сейчас думает о том, что происходит за стенами бального зала, тем мне спокойнее.

Я отыскал глазами Дениса.

Он как раз отводил графиню Ростовцеву к её семье – кланялся, говорил какие-то положенные любезности, целовал руку. Дочь министра торговли благосклонно кивала, явно довольная танцем. Правда, сам Денис выглядел так, словно отплясал не мазурку, а отбыл каторжный срок. Едва освободившись, он почти бегом направился ко мне через зал, лавируя между гостями.

– Ну? – выдохнул он, подойдя вплотную и понизив голос. – Что было? Я чуть с ума не сошёл, пока плясал с этой Ростовцевой.

Я отвёл его к колонне, подальше от чужих ушей.

– Успокойся, ваше сиятельство, – тихо сказал я. – Ничего страшного пока не произошло.

– Пока?

И я пересказал ему, как пришёл в сигарную и застал отцов за разговором, как неожиданно рядом возник Крылов из Особой канцелярии. И, как выяснилось, что Крылов и его сиятельство граф Ушаков – старые товарищи, которые вместе учились в кадетском корпусе, пару лет служили в одном гвардейском полку.

– Подожди, – Денис нахмурился. – Крылов – друг моего отца?

– С юности. Они обнимались, как родные братья.

– Интересно, – протянул друг. – Он заходил к нам несколько раз, но я был уверен, что все визиты связаны с делами служебными… Забавно.

Немного зная старшего Ушакова, я вполне допускал, что из-за природной скрытности граф мог не афишировать истинные дружеские связи. Тем более что служба Крылова была, мягко говоря, своеобразной. Многие из подданных государя шарахались при упоминании Особой канцелярии как чёрт от ладана.

– И что Крылов? – с надеждой спросил Денис.

– А Крылов, – я чуть улыбнулся, – рассказал твоему отцу историю с «Большим букетом». В общих чертах, без деталей, но с правильными акцентами. Что подмену реликвии накануне визита заметил именно я. Что мы с отцом не стали шуметь и искать выгоды, а сразу сообщили куда следует, и благодаря этому удалось избежать международного скандала. Словом, отметил наши заслуги.

Денис замер.

– И как отец это воспринял?

– Судя по всему, чуть больше зауважал. По крайней мере, задумался. А в нынешней ситуации это уже немало.

Денис тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

– И что мне теперь делать?

– Ничего, – сказал я твёрдо. – Вот совсем ни-че-го. Не приходи к отцу с разговорами, не дави, не выясняй отношений. Дай ему время переварить. Принципиальный человек терпеть не может, когда на него наседают, – он тут же упрётся из чистого упрямства. А вот если оставить его наедине с новой мыслью, он сам её обдумает и, может быть, придёт к нужному выводу.

– Это пытка, – мрачно сказал Денис.

– Это тактика. – Я похлопал его по плечу. – И ещё. Как только у нас спадёт горячка с императорским заказом, вернёмся к кулону и бумагам на вывоз. Кольцо для Лены мы сделаем в любом случае, что бы ни решил твой отец. Я тебе обещал – значит, сделаю.

Денис чуть расслабился. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на спокойствие.

– Спасибо, Саша.

– Сочтёмся. Иди, выпей чего-нибудь покрепче лимонада. И верни физиономии нормальное выражение, а то на тебя уже оглядываются.

Денис кивнул, расправил плечи и попытался придать лицу выражение беспечной светской скуки. Получилось так себе, но хоть кровь к щекам прилила.

– Саша, – сказал он, помедлив. – Я ведь даже не из-за наследства за неё держусь. Деньги – дело наживное. Я карьеру сам сделал, и дальше сделаю. Просто… я без неё не вижу смысла. Ни в чём. Понимаешь?

– Понимаю, – отозвался я.

Я ведь и правда понимал. Лену было за что любить – я знал это лучше всех на свете, потому что наблюдал за ней каждый день. Как она тянула на себе весь учёт фирмы, как играла Баха по вечерам, как тайком зачитывалась любовными романами, которые стыдливо прятала от матери… Денис разглядел в ней всё это – и полюбил не удачную партию, не выгодный союз, а живую женщину.

– Иди, – повторил я мягче. – И не нервничай. Всё решится.

Денис ушёл к буфетной стойке, а я остался у колонны, обвёл взглядом зал… И встретился глазами с Аллой Самойловой.

Она по-прежнему стояла у дальней колонны, рядом с матерью. Увидев, что я смотрю на неё, она чуть улыбнулась – и тут же опустила взгляд, как предписывали приличия.

Я принял решение мгновенно.

Сегодня – можно. Сегодня я не простой ювелир, заглядывающийся на графскую дочь. Сегодня я – Грандмастер восьмого ранга, дворянин, сын кавалера ордена Святой Анны, человек, чьё имя нынче произносят при дворе.

Я одёрнул фрак и направился к ним.

Графиня Самойлова заметила моё приближение издалека – и я увидел, как она чуть поджала губы. Статная дама лет сорока пяти, с прямой спиной и холодными глазами, она всё ещё смотрела на меня свысока. Рядом стоял граф Самойлов – подтянутый и добродушный с виду мужчина, который, в отличие от супруги, разглядывал меня скорее с любопытством.

Я остановился на положенном расстоянии и поклонился – безупречно, ровно так, насколько диктовал этикет.

– Ваше сиятельство. – Я выпрямился. – Прошу простить мою дерзость и оказать мне честь. Позволите ли вы мне пригласить Аллу Михайловну на ближайший вальс?

Повисла короткая пауза.

Я видел, как графиня едва заметно напряглась. Ей всё ещё до смерти хотелось отказать – это читалось в каждой чёрточке её лица. Но отказать Грандмастеру-дворянину прилюдно, на глазах у всего зала, в присутствии обоих императоров – не комильфо. Об этом тут же зашептались бы по всем углам, и недоумённые взгляды обратились бы не на меня, а на неё. Этикет сковывал графиню по рукам и ногам, и она это прекрасно понимала.

Но ответить ей не дал супруг.

– Отчего же нет, – благодушно произнёс граф. – Алла, дитя моё, потанцуй с Александром Васильевичем.

Графиня бросила на мужа быстрый взгляд, но смолчала. Алла поднялась, едва скрывая радость, и подала мне руку в длинной перчатке.

– С удовольствием, – тихо сказала она.

Я увёл её на паркет. Оркестр заиграл вальс.

Я положил руку Алле на талию, она – мне на плечо, и мы закружились. Тело помнило движения, и вести Аллу было легко: она была девушкой лёгкой, гибкой, с прекрасным чувством ритма.

– Давно не виделись, – сказала она вполголоса, глядя на меня снизу вверх.

– Непозволительно давно, – согласился я.

Последние недели мы почти не общались – только переписка, изредка короткие звонки, да я порой заглядывал в её блог в сети, чтобы хоть так знать, чем она живёт. Не то чтобы я гордился этой привычкой, но что было, то было.

– Как ты живёшь? – спросил я. – Рассказывай. Только честно, без светских формул.

Алла чуть улыбнулась.

– Скучно, Саша. Занятия – французский, музыка, рисование. Выезды с матушкой по визитам. Благотворительный комитет при Смольном, куда меня записали для приличия. Балы вроде этого… – Она вздохнула. – Золотая клетка. Красивая, удобная, но клетка.

– А что Майдель? – осторожно спросил я.

– С бароном всё кончено, ты же знаешь. – Она чуть нахмурилась. – Шувалова добилась своего, Эд теперь ухаживает за Настенькой. И слава богу. Я бы зачахла за этим человеком, а эти двое, кажется, вполне увлечены друг другом…

– Это я помню. Я о другом – не сватают ли тебе кого нового?

– Пока нет. – Она помолчала. – Матушка приглядывается, конечно. Но отец сказал, что торопиться не будет. После Майделя он стал осторожнее.

Мы сделали круг по залу. Мимо проплывали другие пары – шёлк, бриллианты, мундиры, эполеты. Где-то у оркестровой ложи кружилась великая княжна Татьяна, ещё дальше – Лена с другим кавалергардом. На мгновение я поймал взгляд сестры, она мне подмигнула. Я едва заметно кивнул в ответ и снова повернулся к Алле.

– А ты изменилась, – сказал я, разглядывая её. – Словно повзрослела.

– Это плохо?

– Это тебе очень идёт.

Раньше в Алле было больше девичьего – порывистости, румянца, нетерпения. Теперь появилось больше сдержанности и спокойствия.

– Я скучаю по тебе, – вдруг сказала Алла, понизив голос почти до шёпота. – По-настоящему. Не по переписке, не по звонкам. По тебе.

Я посмотрел ей в глаза, и в них не было кокетства – только усталость и надежда.

– И я, – сказал я тихо.

– Но знаешь… – Она чуть оживилась. – Есть и хорошие новости. Родители стали говорить о вашей семье иначе. Чуть мягче. После того как разнеслось, что сам китайский император восхитился работами Фаберже и даже отблагодарил вас подарком, матушка перестала так громко фыркать при упоминании вашего имени. А отец вчера за ужином упоминал вас в хорошем свете… Так что надежда есть.

Я едва заметно усмехнулся. Что ж, климат потихоньку менялся – именно на это я и рассчитывал. Главное – не делать ничего резко. Старая аристократия меняет мнение медленно.

– Алла, – сказал я. – Я попрошу тебя об одном – подожди немного. Если всё пойдёт так, как я задумал, то через несколько недель многое изменится. Пока не могу рассказать подробностей, но я работаю над тем, чтобы у нас с тобой появилась возможность быть вместе официально.

Она внимательно взглянула на меня и, кажется, поверила – в её взгляде мелькнула надежда.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я умею ждать, Саша. Этому таких, как я, учат лучше всего.

Вальс подходил к концу. Я сделал последний оборот, поклонился и поднёс её руку к губам под бдительным взглядом графини, наблюдавшей за нами издалека.

– Благодарю за танец, Алла Александровна.

– Это вам спасибо, Александр Васильевич, – ответила она громко, как положено. И добавила одними губами, чуть слышно: – Не заставляй меня ждать слишком долго.

Я проводил её к семье, ещё раз поклонился графу и графине и отошёл. Спиной я чувствовал два взгляда: тёплый – Аллы и ледяной – её матери.

Ничего, лёд тоже тает. И вполне вероятно, что скоро мне удастся его растопить.

* * *

Утро после бала наступило слишком быстро и слишком жестоко.

Вся семья отсыпалась урывками – домой мы вернулись под утро, и я, кажется, проспал часа три. Но валяться в постели было некогда. Я встал, выпил залпом кофе, который Марья Ивановна оставила в термосе, и спустился в мастерскую.

Контраст был почти комичным. Вчера – паркет Зимнего, хрусталь люстр, шёлк платьев, шампанское и аромат живых цветов. Сегодня – приглушённый свет, запах нагретого металла и флюса, мелкая сиреневая пыль чароита, осевшая на всех поверхностях, и крепкий чёрный кофе в щербатых кружках.

И мне, честно говоря, второе нравилось куда больше.

Егоров уже работал. Он сидел у станка, склонившись над зажатым в тисках куском чароита, и вёл по нему тонкий алмазный диск. Шла вода для охлаждения, диск пел высоким ровным звуком, из-под него тянулась струйка сиреневатой взвеси. Егоров резал одну из ключевых секций – медленно, не отрывая глаз от линии разметки.

– Доброе утро, – сказал я.

– А, Александр Васильевич, – он даже не поднял головы. – Уже на ногах? Думал, после бала-то отоспитесь.

– Некогда отсыпаться. Как дела?

– Идут. – Он остановил диск, снял секцию из тисков, протёр её влажной тряпкой и поднёс к лампе. – Вот, гляньте.

Я взял секцию. Три на три сантиметра, тонкая, отшлифованная с одной стороны. И под лампой чароит ожил: глубокий сиреневый цвет с фиолетовыми разводами, а по нему – золотистые прожилки с тем самым шелковистым переливом, который у этого камня бывает и больше нет ни у одного минерала на свете. Я качнул секцию под лучом – и блеск потёк по всей поверхности камня.

– Красота, – сказал я.

– То-то и оно, – довольно буркнул Егоров. – Камень – зверь. Капризный, норовит расколоться, пыль ядовитая – без маски не сядешь. Зато гляньте, какой выходит. Первая секция чистая, без сколов. Петров с Керном вон тоже режут, я им черновую отдал.

– Сколько сможем вырезать в день?

– Если по уму действовать, пять-шесть секций. Если торопиться, как сейчас, – семь, может, восемь. – Он положил секцию на бархат рядом с разметочной схемой. – Но больше восьми никак нельзя. Рука тоже устаёт и начинает пороть брак.

– Значит, шесть – предел, – кивнул я. – Качество важнее скорости. Даже сейчас.

В дальнем углу двое учеников Егорова сосредоточенно пилили заготовки. У стены орудовал Воронин – варил серебро для каркаса, пот тёк по виску, рубашка прилипла к спине. Печь дышала жаром.

В углу за компьютерным столом сидела Лидия Павловна. Она тоже спала совсем немного, но уже выгружала финальный трёхмерный макет на фрезерный станок – пошла черновая обработка серебряного каркаса. На экране медленно крутилась модель нашего яйца.

– Сашенька, – она обернулась. – Каркас пошёл в работу. К вечеру будет черновая отливка.

– Отлично, мама.

И тут ко мне подошёл Холмский – взъерошенный, тоже явно не спавший всю ночь, но с лихорадочно горящими глазами.

– Александр Васильевич! Смотрите.

Он разжал ладонь. На ней лежали две половинки маленького механизма магнитной защёлки. Холмский соединил их и потянул —и половинки мягко разошлись. Потом свёл – и они сомкнулись плавно, даже без щелчка. Идеально.

– Работает! – сказал он с гордостью. – И стопорящее кольцо тоже готово. Яйцо не раскроется, даже если уронить.

– Ты уж не роняй, пожалуйста, – предостерёг я. – Чароит – камень довольно хрупкий. Но ты молодец, Николай. Отличная работа!

Холмский просиял, обрадованный маленькой победой. Но именно из таких маленьких побед и складывались большие.

А около полудня в мастерскую заглянула Лена.

В отличие от меня, она выглядела свежо: словно даже выспалась, привела себя в порядок, оделась по-деловому – серый костюм, волосы убраны. В руках она держала кружку кофе и планшет.