Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Неожиданно, но даже хорошо. Меньше времени на торг между покупателями. Да и я, каким бы ни казался уютным Антверпен, хотел бы поскорее вернуться в Петербург.

– Где будет осмотр?

– В банке «Привэ Хоттингэ» на Ру де ла Лои, это не так далеко отсюда. У барона там ячейка, и для подобных сделок они предоставляют комнату с экспертом и всеми необходимыми приборами, а также услуги независимого консультанта. Стандартная практика.

– Разумеется.

Стерн понизил голос:

– Александр Васильевич, я считаю необходимым сказать пару слов о самом бароне. Чтобы вы были готовы…

– Слушаю.

– Отто фон Кранц. Австриец, семьдесят два года. Безупречные манеры, старая школа… У него в пригороде Вены собственный частный музей, который он намерен после смерти передать государству. Кранц – бывший дипломат, банкир, теперь только коллекционирует. Имеет репутацию человека жёсткого, но порядочного – слово держит, но и торгуется до последнего франка. И, Александр Васильевич, ещё одно. Кранц не всегда продаёт экспонаты за деньги.

Я снова приподнял бровь.

– То есть? Обменивает?

Стерн чуть улыбнулся.

– Верно. Денег у него более чем достаточно, род Кранц весьма богат. Барона нередко интересуют конкретные предметы для коллекции. Иногда он продаёт за наличные, но если видит, что у покупателя есть что-то для него интересное, может предложить обмен. И я подумал, что в контексте того, что вы – Фаберже…

Плохо. Но я сдержанно кивнул:

– Принял к сведению.

Стерн допил кофе и поднялся.

– Если вы готовы к встрече… Машина у входа.

– Готов. К чему тянуть?

Мы вышли на улицу. У тротуара ждал чёрный «Мерседес» с водителем в белоснежных перчатках. Мы расселись, и автомобиль беззвучно тронулся.

Я смотрел в окно на проплывающие фасады и думал, что каждый раз в Антверпене всё заканчивается одинаково. Что-то всегда хотят выменять.

Глава 10

Здание банка снаружи ничем особенным не выделялось. Серый каменный фасад, старые бронзовые двери, медная табличка с гравировкой «Banque Privée Hottinguer». Воплощение показной европейской скромности.

И всё же я отметил высокий потолок с гипсовой лепниной, мраморный пол с разводами, бронзовые таблички на столах сотрудников, тяжёлые двойные двери лифта. Множество камер, молчаливые охранники, металлоискатели и даже сканеры ладони на входах в некоторые помещения.

Это место не кричало о статусе своих клиентов, но было очевидно, что такой банк – не для всех.

Мои документы проверяли едва ли не с большей тщательностью, чем на границе. Паспорт, лицензия Грандмастера, членство в Гильдии… Штиля провели как сопровождающего – оружия у него с собой не было, в Бельгию мы ничего такого не брали.

– Прошу, господа, – сказал Стерн. – Нас отведут в особое помещение для переговоров.

Под неусыпным присмотром представителя банка мы оказались в тихом сером коридоре с множеством одинаковых дверей. Клерк остановился перед одной из них и прислонил ключ-карту. Раздался щелчок автоматического замка, и сопровождающий распахнул перед нами дверь.

– Прошу вас.

Кабинет оказался довольно просторным. Посередине стоял большой стол, над ним – мощная лампа с регулятором интенсивности и спектра. На столе уже были приготовлены различные измерительные приборы: рефрактометр, дихроскоп, спектроскоп, электронные весы до сотых грамма, ювелирная лупа на штативе.

Нас уже ждали двое. Один – мужчина в чёрном костюме и с бесстрастным лицом – явно был ещё одним представителем банка. Но меня больше заинтересовал второй – тот, что сидел в кресле. При нашем появлении он неторопливо поднялся и сделал шаг навстречу.

– Барон Отто фон Кранц, – шепнул мне на ухо Стерн.

Кранц оказался высоким, сухим и прямым, как трость. Лет семидесяти, может, немногим больше. Узкое лицо, тонкие губы, длинный прямой нос. Наверняка в молодости он слыл красавцем.

На бароне был костюм-тройка английского кроя без единой лишней складки. Когда он поднимался, рукав задрался, и я рассмотрел часы – «Патек Филипп» старой модели. На безымянном пальце левой руки сверкнул перстень с родовым гербом, рисунок которого я не успел толком разглядеть.

– Господин Фаберже, – произнёс барон по-английски и протянул мне руку. – Очень приятно. Морис рекомендовал вас как редкого собеседника.

Я ответил на приветствие и невольно отметил, что у этого старика хватка была крепче, чем у иных тридцатилетних.

– Барон. Для меня честь быть представленным вам.

Стерн коротко представил Штиля как помощника. Тот молча отошёл к стене, держа выход и всех собеседников в поле зрения.

Кранц улыбнулся.

– Я давно с уважением слежу за работами вашего Дома. В моей коллекции четыре предмета фирмы Фаберже разных периодов. Миниатюрный портсигар с гильошированной эмалью восьмидесятых годов девятнадцатого века особенно мне дорог.

Я улыбнулся.

– Прекрасный выбор. Конец позапрошлого столетия – время рассвета искусства эмали.

– Дом Фаберже сохранил ту самую технологию. Это редкость в нынешние времена…

Обмен любезностями длился ещё минуту. Мы прощупывали друг друга, как осторожно проверяют хрупкий изумруд перед закрепкой.

Эксперт банка, до того стоявший у стены, кашлянул.

– Господа, готовы ли вы увидеть предмет встречи?

– Конечно, – кивнул барон. – Покажите нашему гостю камень.

Эксперт открыл ящик, аккуратно поднял подушечку и перенёс на основной стол под лампу. Затем отрегулировал свет – теперь это был нейтральный белый дневного спектра.

Я увидел самоцвет не на фотографии, а вживую – и на секунду забыл, зачем сюда пришёл.

Голубой бриллиант грушевидной огранки не просто покоился на бархате под лучами лампы. Нет, он жил! Глубокий, насыщенный голубой, и чистый, как майское небо. Редкая категория, которую обычно видишь только в больших аукционных каталогах.

Огранка стоила отдельного внимания. Длина чуть больше десяти миллиметров, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней, идеальная симметрия. Грани отбрасывали на бархат тонкие голубые блики – каждая работала, ни одна не была мёртвой.

Я надел перчатки. Эксперт банка подал пинцет с пластиковыми наконечниками. Я взял камень и сразу почувствовал его силу.

Не просто магически активный самоцвет, а по-настоящему мощный. Воздушная стихия в чистейшей своей форме. Я знал, как должны звучать алмазы, и этот звучал, как басовая струна хорошего рояля – глубоко, чисто.

Я прокатил бриллиант по углам, проверил преломление света на гранях. Под лупой ещё раз пробежался по огранке – пропорции были выверены до сотых долей миллиметра. Спектр чистый, никакой синтетики, никаких облагораживаний цвета.

Это был тот самый камень.

Я аккуратно положил бриллиант обратно на подушечку, снял перчатки и повернулся к Кранцу.

Барон сидел напротив и терпеливо ждал моего вердикта. И, конечно, всё это время следил за мной – за моим лицом, за моими руками, за паузами. Бывший дипломат, как-никак.

Я устроился в кресле напротив.

– Барон, камень великолепен. Я готов вести более предметную беседу.

Кранц улыбнулся.

– Вот за это я и люблю работать с настоящими мастерами. Никакого театра. Сразу к делу.

Он сложил пальцы домиком. Стерн отошёл к стене, не вмешиваясь, – его роль на этом этапе закончилась. Эксперт банка тихо опустил камень обратно в ящик и защёлкнул замок.

Кранц неторопливо изложил условия.

– Цена моего камня вам уже должна быть известна – пятьдесят пять тысяч долларов. Это не торговый ход, господин Фаберже. Я не буду торговаться.

Я молча кивнул.

– Однако, – продолжил барон, – я предпочитаю обмен, если есть возможность. Деньги меня интересуют меньше, чем семейная коллекция. И у вашего Дома есть в собрании одна вещь, о которой я давно мечтаю. «Морозный папоротник». Брошь из платины и бриллиантов, конец девятнадцатого века. Работа основателя фирмы – самого Петра Карла Фаберже. Я готов отдать вам этот голубой бриллиант в обмен на «Морозный папоротник» без доплаты с вашей или моей стороны.

В комнате стало очень тихо. Стерн выразительно уставился на меня, словно напоминая о том, что он же мне говорил.

«Морозный папоротник». Губа у барона не дура, однако.

Я помнил эту брошь до последнего листочка. Я сам её делал, в прошлой жизни, в восемьдесят девятом году, по заказу супруга одной баронессы. Дама отмечала именины зимой, и её мужу хотелось подарить жене что-то тематическое. В итоге родился этот папоротник: платиновые стебельки, резные перья листьев, и по всему рисунку – россыпь мелких бриллиантов, как иней.

Правда, через какое-то время брошь оказалась на закрытом аукционе в Цюрихе – знатная семья терпела бедствия и распродавала драгоценности. Сумма была серьёзная, тогда залез в резервы, но выкупил её. И с тех пор «Морозный папоротник» был частью коллекции Дома Фаберже.

Это не моя брошь. Это семейная ценность. И, что важнее, вещь, которая была дорога Лидии Павловне – она любила носить её, особенно зимой. И эта брошь чудесно смотрелась, когда мать Александра закалывала ею шаль.

Нет, «Папоротник» я отдавать не буду. Нужно придумать, как выкручиваться.

– Почтенный барон, ваше желание мне более чем понятно, – улыбнулся я. – И, признаться, оно мне делает честь – вы знаете нашу историю и наши работы лучше многих. Но «Морозный папоротник» – вещь, которой я единолично распоряжаться не могу. Это семейная реликвия, и в нашем Доме отец принимает решения по таким предметам лично. И, говоря откровенно, я уверен, что отец на этот обмен не согласится.

– Почему же?

Я решил не лгать. Это е тот случай, когда нужно придумывать оправдания.

– Эту брошь носит моя мать. Не может же уважающий себя муж лишить супругу любимого украшения!

Кранц слегка приподнял бровь – без раздражения, скорее с любопытством. Хороший признак.

– Понимаю, – спокойно сказал он. – Что ж, безмерно жаль… Однако без обмена, скажу честно, я предпочёл бы выставить бриллиант на аукцион. Раз не получится обменять на что-то стоящее, то я хотя бы смогу выручить за него крупную сумму. А вот пополнить коллекцию подлинной работой Петра Карла – другое дело…

Я подался чуть вперёд.

– Если вас интересуют работы моего великого прапрадеда, быть может, я мог бы предложить вам альтернативу «Морозному папоротнику»?

Кранц приподнял бровь чуть выше – теперь уже с явным интересом.

– Слушаю, господин Фаберже.

Я быстро пробежался по импровизированной шкатулке у себя в голове.

Можно использовать вещи из дачного тайника! Полтора века они пролежали в леднике, потом были украдены, потом возвращены через Дядю Костю и официально оформлены в Департаменте. Каждая вещь была задокументирована, на каждой стоит клеймо, у каждой – экспертное заключение Гильдии. С точки зрения легализации – белее некуда.

В тайнике лежали четыре готовых изделия и россыпь камней. Камни Кранцу можно не предлагать – он коллекционер изделий, а не самоцветов. По изделиям выбор был ограниченный, и я перебрал его за несколько секунд.

Женский перстень с сапфиром и аквамаринами, защитный артефакт от стихии воды – серебро, небольшой, малозаметный. Дамский. Для Кранца с его частным музеем – мелковато.

Мужской перстень со звездчатым рубином и гранатами на платине – уже гораздо эффектнее. Но звездчатый рубин на платиновом перстне – это всё-таки личное украшение, а не музейный экспонат. Артефакт для усиления огня – узкая специализация, под коллекционный показ слабо ложится. Хотя… Можно рассмотреть.

Но я был готов предложить на обмен алмазный кулон. Прост по форме, великолепен по исполнению. Овальной формы, в центре – прозрачный алмаз около двух карат, по бокам – два александрита и четыре топаза. Художественная композиция с двойным контуром усиления воздушной стихии. Артефакт активный, рабочий, я лично проверял.

И, что важно, по совокупной стоимости – алмаз плюс два александрита, плюс четыре топаза, плюс золото, плюс клеймо Петра Карла, плюс рабочий артефакт усиления воздуха – кулон спокойно перекрывал пятьдесят пять тысяч долларов за голубой бриллиант.

Я кивнул сам себе, достал телефон и открыл закрытую папку – там хранились фотографии и видео всех предметов из тайника.

– Барон, я не привык быть голословным. Позвольте показать вещь, которую я хочу предложить в качестве альтернативы.

Я передал ему телефон. Кранц достал из нагрудного кармана очки в золотой оправе, надел и впился взглядом в экран.

Наблюдать за изменением в его лице было интересно. Сначала – нейтральное выражение и даже лёгкое раздражение во взгляде. Но секунд через двадцать его желваки дрогнули. Барон заметил клеймо.

Он пальцами увеличил один из снимков и внимательно рассматривал александриты.

Наконец, Кранц перевёл взгляд на меня.

– Это та работа, что я думаю?

Я кивнул.

– Кулон работы Петра Карла Фаберже. Названия у него нет, поскольку делался он не на заказ, а по зову сердца и никогда не был выставлен на продажу. Изделие конца восьмидесятых годов девятнадцатого века. Якутский алмаз около двух карат, два уральских александрита по карату, четыре топаза и мелкая россыпь бриллиантов. Артефакт проверен и зарегистрирован имперским Департаментом по контролю оборота магических артефактов. У нас есть полный пакет документов: химия, экспертиза клейма, описание контура. История кристально чистая. Более того, это эксклюзив.

Кранц медленно опустил телефон, не выпуская его из рук.

– И вы готовы отдать этот кулон?

– Готов рассмотреть как альтернативу «Папоротнику». Мне нужен ваш голубой бриллиант.

Барон помолчал, снял очки, аккуратно сложил и убрал в карман. А потом поднял на меня светло-серые глаза.

– Господин Фаберже, я должен подумать. Это… Это очень неожиданное предложение. Пожалуйста, дайте мне минуту.

– Разумеется.

Кранц поднялся и подошёл к зарешеченному окну. Встал, заложив руки за спину, и смотрел на улицу – на старый антверпенский фасад напротив, на голубей на карнизе, на проезжавший внизу синий трамвай.

Довольно длинная пауза для переговоров такого уровня, но я не торопил. Барон думал, и его мысли стоили моего терпения.

Стерн молча стоял у двери. Эксперт банка выжидающе глядел на клиента. Штиль за всё это время даже не пошевелился.

Прошло около двух минут. Наконец, Кранц медленно повернулся, вернулся к столу, сел в кресло и снова сложил пальцы домиком.

– Господин Фаберже, признаюсь, я шёл на эту встречу с твёрдым намерением получить «Морозный папоротник» или ничего. Но то, что вы предложили, неожиданно. Я знал, что в коллекции вашего Дома есть и другие работы Петра Карла, но об этом кулоне я ранее не слышал. Он, насколько я понимаю, всё это время был в семейной коллекции?

Я кивнул:

– Да, примерно полтора века. Недавно мы обнаружили тайник моего прапрадеда, Петра Карла. Этот кулон – часть тайника.

Кранц чуть улыбнулся.

– Хорошая история. Исчезнувшая драгоценность, которую нашли спустя десятилетия! Музейные посетители любят такое.

Купился! Впрочем, я не сказал ни слова лжи.

– Я готов рассмотреть обмен, – сказал Кранц. – Голубой бриллиант на кулон работы Петра Карла. Но с условием. Я хочу увидеть кулон вживую и проверить с помощью местных экспертов.

Ничего особенного на месте барона я бы поступил точно так же. В мире ювелиров на слово верят, но и проверок не чураются.

– Разумеется, – отозвался я.

– И, увы, я стеснён в сроках. В середине августа я отправляюсь в Штаты на четыре месяца. До отъезда я бы хотел закрыть сделку. Это значит, что я готов ждать до тринадцатого августа, не позже.

Я мысленно прикинул сроки. Нужно оформить в Департаменте разрешение на вывоз кулона за границу, перевезти кулон с охраной, провести экспертизу на месте, оформить договор обмена с двумя сертификациями, перевезти оба предмета через таможни.

Реально, но впритык. Особенно с учётом визита китайского императора, выставка в Зимнем, «Сингулярность» и подмена «Большого букета». Как обычно, нужно выкручиваться…

– Принимается, – кивнул я.

– Место встречи – на ваш выбор. Антверпен я как город не люблю, предпочёл бы Вену – у меня там частный музей и проверенные эксперты. Но если вам удобнее – приезжайте сюда.

Антверпен лично мне был удобнее, у меня здесь Стерн со связями и Лившицы на подхвате. Но Кранц точно оценит жест уважения.

– Вена, – ответил я. – Я смогу привезти кулон к вам для осмотра экспертами.

Кранц удовлетворённо улыбнулся.

– Благодарю, господин Фаберже. Уверен, вам доставит удовольствие и мой частный музей…

– Тогда мы согласны по всем пунктам.

Барон поднялся. Я тоже. Мы снова пожали руки.

– Что ж, господин Фаберже. До встречи в Вене. Буду с нетерпением ждать от вас новостей. Господин Стерн передаст вам мои контакты.

– До встречи, барон.

Стерн оформил со своей стороны короткий протокол – стандартная брокерская форма для предварительной сделки.

Камень убрали в ячейку. Эксперт лично проводил его в сейфовый отдел. Кранц вышел вместе с экспертом и исчез в коридоре.

Я остался со Стерном в переговорной. Брокер усмехнулся.

– Я знал, что вы что-то придумаете, но было приятно посмотреть на это своими глазами. Не каждый день мне приходится наблюдать, как клиент всего за восемь минут прогибает матёрого коллекционера…

Мы вышли из здания банка, и нас окутал тёплый антверпенский вечер. Уже стемнело, зажглись фонари, горели вывески магазинов и кафе, а старый кирпич фасадов отдавал дневное тепло.

По дороге в отель я молча смотрел в окно. Времени до середины августа было меньше, чем могло показаться. Оформление разрешения на вывоз – та ещё бюрократия. Возможно, Денис сможет с этим помочь, но и он не всесилен. Если чиновники из Министерства культуры признают кулон особо ценным предметом, могут и вовсе запретить вывоз.

Сам по себе кулон был просто артефактом высшего порядка, и вся его ценность заключалась в первую очередь в клейме мастера.

Но тут помочь мне – в интересах самого Дениса…

Глава 11

Самолёт приземлился в Петербурге около десяти утра.

Антверпенское путешествие оставило у меня странное послевкусие. Бельгийский голубой бриллиант застрял в банковской ячейке – вроде бы достижение с учётом того, что я не отдал любимую брошь матери. Но домой я возвращался не с трофеями, а с тяжёлым сердцем: за два месяца обменять кулон у Кранца, не нарушив ни одного из двух множества бюрократических протоколов – и так, чтобы об этом не прознала Лена.

Антверпен провожал меня тёплым ветром, а вот Петербург встречал совсем иначе.

Над городом висело низкое серое небо. По стёклам били мелкие капли – не настоящий дождь, а моросящее напоминание о том, что лето здесь иногда – просто календарный период. На асфальте блестели лужи. Встречающие у выхода зябко поднимали воротники.

Штиль молча принял у меня сумку, выгрузил наши чемоданы в багажник машины и сел за руль. Я устроился рядом.

– Домой? – лаконично спросил Штиль.

– Домой, – кивнул я.

По дороге мы долго не разговаривали. Я смотрел на знакомые серые пейзажи, низкие тучи, плоский горизонт. После антверпенских фронтонов и бельгийского кирпича казалось, что я вернулся не в другой город, а в другую эпоху. Петербург ничего никому не доказывал, не пытался понравиться.

Дома нас встретила Марья Ивановна – в кухонном переднике, с полотенцем, переброшенным через плечо, и с обычным выражением суетливого беспокойства на лице.

– Александр Васильевич, голубчик, наконец-то! А я как раз пирог в печь поставила. С капустой, как вы любите. Щи уже настоялись, а вчера щука была свежая, я заливное сделала. Извольте откушать, у вас вид – будто вас три дня голодом морили! Совсем эти бельгийцы стыд потеряли!

– Меня кормили, – улыбнулся я. – За что и страдаю. Спасибо, Марья Ивановна, но я через час обедать буду с Денисом. Если щи останутся к вечеру – буду благодарен.

– Уж постараюсь, чтоб остались, – пообещала домоправительница и скрылась на кухне.

Отец был в мастерской – судя по всему, доводил до ума очередной браслет для Военного министерства. Лена в кабинете говорила по видеосвязи с Овчинниковым – до меня доносился её ровный деловой тон, и я не стал её отвлекать. Лидия Павловна в студии правила галактики «Сингулярности» – я заглянул на минуту, увидел её склонённую над планшетом фигуру и стопку акварельных набросков на столе. Она махнула рукой, не отрываясь от экрана:

– Сашенька, давай вечером. Я тут спираль никак не могу свести…

– Хорошо, мама.

О чёрных бриллиантах я коротко отчитался – камни есть, остался только крупный для «чёрной дыры». И – никаких деталей о встрече с Кранцем, пока что. Занятость семьи сегодня была очень кстати. Лишние расспросы – лишние объяснения, а у меня их пока не было.

Я поднялся к себе, разобрал сумку, переоделся и проверил почту.

Сообщение от Дениса: «Давай пообедаем сегодня! Где тебе удобно?»

Письмо от Бенциона Лившица: он обзвонил коллег. По крупному цветному камня пока тишина, но нашлись две зацепки – одна в Тель-Авиве, одна в Дубайском эмирате. Обе сомнительные, но пока пусть повисят. Мало ли что.

Нужно было встретиться с Денисом. Чем быстрее мы запустим процесс оформления бумаг, тем лучше.

Я набрал Ушакову сообщение: «„Подворье“, у Исаакия, в час. Идёт?»

Ответ пришёл через полминуты: «Отлично! Забронируй стол».

Я надел светлый костюм, прихватил из сейфа папку с документами по описи Тибо. Кулон сегодня брать не стал – без бумаг лишний раз вытаскивать его из сейфа смысла не было.

До ресторана я решил пройтись пешком, к неудовольствию Штиля. Будь его воля, он бы меня вообще запирал в бункере. Но я любил ходить, это ещё со стародавних времён прочищало мне голову.

Большая Морская, через перекрёсток, на Малую Морскую… До «Подворья» – двадцать минут спокойным шагом. Штиль шёл сзади на полшага сбоку, как обычно. Моросящий дождь закончился, на тротуарах блестели лужи, и в одной из них я увидел отражение купола Исаакия. Красота да и только…

У дверей ресторана швейцар в длинном тёмно-зелёном кафтане поклонился мне в пояс.

– Прошу, сударь…

«Подворье» был рестораном традиционной русской кухни, без модернистских заигрываний. Тёмное дерево с резьбой, скатерти из домотканого полотна, серебряные приборы с гравировкой. На стенах висели гравюры старого Петербурга в простых деревянных рамках: Гостиный двор, Петербургская сторона, биржа на Стрелке. У окна на отдельном столике стоял настоящий медный самовар – не электрический, а старинный, дровяной, и над ним поднимался едва заметный дымок.

Окна заведения выходили на боковой фасад Исаакиевского собора – внушительный сосед для обедающих.

Денис уже сидел за круглым столом в дальнем углу у окна. Сегодня он был одет не по форме. В светлом летнем костюме, без галстука, чуть осунувшийся – видимо, ночь у него выдалась беспокойная. Товарищ поднялся мне навстречу, мы пожали руки, а потом, через мгновение, обнялись по-братски.

– Ну, рассказывай, – сразу сказал он, ещё не отпустив моего локтя.

– Ну уж нет, сначала закажем. Я с самолёта, а сам знаешь, как там кормят…

Денис рассмеялся и сел на место.

К нам подошёл официант в косоворотке с вышивкой по вороту. Я заказал нестареющую классику: расстегаи, борщ, телячьи биточки по-русски и графин клюквенного морса. Денис выбрал щи с белыми грибами, курник и заливное из судака. Графин водки и разносолы он добавил уже в конце, со словами:

– Мне сегодня нужно.

Я удивлённо приподнял бровь.

– Нет, я понимаю, что такой стол наводит на мысль раздавить пару мух, но на тебя это не похоже, Денис.

Ушаков покачал головой.

– Расскажу, но позже. Давай сначала ты, про Антверпен.

Пока несли закуски, я поведал о том, какой камушек мне приглянулся.

– Голубой бриллиант, два с четвертью карата. Цвет – fancy intense blue, что в переводе с международного на нормальный человеческий – надо брать. Огранка – грушевидная. Бельгийская работа, идеальная симметрия. Магически активный настолько, что вашим с Леной внукам в наследство останется.

Денис тихо присвистнул.

– Серьёзно?

– Серьёзнее не бывает. Для Лены он будет идеален.

– Цена? Всё те же пятьдесят тысяч долларов?

Я печально усмехнулся.

– Барон теперь не хочет денег. Он хочет одну из работ моего прапрадеда.

Денис замер с вилкой, на которую был наколот груздь.

– Какую?

Я рассказал про «Морозный папоротник» и почему это было невозможно. И о том. Что предложил альтернативу – кулон из тайника в Левашово.

Денис сосредоточенно слушал. Потом понимающе кивнул:

– Бумаги. Тебе нужны документы на вывоз, так?

– Ага, – кивнул я. – Кулон – официально зарегистрированный артефакт, работа Петра Карла Фаберже. Чтобы вывезти его из страны под сделку – мне нужно разрешение. И вот тут главная сложность.

Денис уже и сам всё понял.

– Министерство культуры.

– Именно.

Я не удержался от лёгкой улыбки.

– И заметь, какая ирония. Зубастость нынешнего Минкульта – в некоторой степени моя личная заслуга. После истории с Хлебниковым и Волковым, когда выяснилось, что из Бриллиантовой палаты Кремля было вывезено и продано на иностранных аукционах несколько ценностей, Министерство встало на дыбы. С тех пор всё, что подходит под категорию «культурная ценность государственного значения», на вывоз идёт через игольное ушко. А работа Петра Карла Фаберже – это, считай, идеальное попадание в эту категорию.

– И ты сам теперь не можешь вывезти свою же фамильную вещь, – Денис усмехнулся. – Без бумаг.

– Именно. Сам себе вырыл эту яму, да кто ж тогда знал… Поэтому мне нужна твоя помощь, Денис.

Официант налил Ушакову немного прозрачной жидкости в крошечную рюмку и отошёл. Денис выпил, закусил огурчиком, вытащил из внутреннего кармана записную книжку, открыл на чистой странице и достал ручку.

– Так. Что нужно?

– Первое – разрешение Департамента на вывоз. Это твой профиль. Второе – заключение Министерства культуры, что предмет не является объектом культурного наследия и может быть вывезен за границу. Это уже не твой профиль, но через личное обращение от Департамента, наверное, реально.

– Реально, – кивнул Денис. – Кулон у тебя?

– В семейном сейфе.

– Привози завтра ко мне в Департамент. Я подниму все документы по описи Тибо, мы оформим внутреннее заключение Департамента, что вывоз не нарушает интересов нашего ведомства и государства. С Минкультом я обсужу – у меня там есть человек, который любит Фаберже не меньше, чем твой барон. С ним поговорю лично, тет-а-тет. Думаю, за пару недель управимся с этой бюрократией.

Хорошо. Значит, Денис в деле. А он слов на ветер не бросал.

Принесли наш заказ. Тесто было рассыпчатым, тёплым, осетрина – нежной и слегка пряной. Борщ дымился, и пар поднимался прямо к лампе над столом. Денис кивнул на графин с крепким, но я покачал головой – не сегодня.

Несколько минут мы ели молча. Потом Денис, не глядя на меня, аккуратно положил ложку и произнёс:

– Саша, нужно решить по деньгам.

Я понял, к чему он клонит, и сразу перебил:

– Денис, отставить. Кулон – из семьи, кольцо – тоже для семьи. Ты – для меня уже почти брат, а скоро, даст бог, будешь больше, чем брат.

– Нет, – спокойно сказал Денис и поднял на меня глаза.

– Денис…

– Саша, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Я люблю тебя как родного. Но я граф Ушаков, и меня с детства учили платить за то, что я беру. Ты отдаёшь за этот бриллиант предмет из семейной коллекции. Работу своего прапрадеда! Это уровень солидной сделки, не подарок, за такие деньги вообще убить могут! И я не позволю тебе вытащить такие деньги из семейного бюджета. Я отдам тебе деньги.

Я молчал, давая ему договорить.

– Если я не заплачу за этот кулон, – сказал Денис, – я не смогу с чистой совестью надеть кольцо на палец Лене.

Я отложил вилку и посмотрел на товарища. Денис говорил всерьёз. Без без аристократической фанаберии – он действительно так это видел.

– Сколько ты готов отдать?

– Шестьдесят тысяч. В рублях, по курсу на день сделки. Денег у меня хватит, не волнуйся.

– До продажи машины мы вроде договаривались не доходить, – улыбнулся я.

– И не дойдём. Хватит без неё.

Я медленно кивнул.

– Хорошо. Тогда у меня встречное условие. Заплатишь по факту обмена. Не сейчас, а потом, когда я привезу бриллиант из Вены. Если Кранц вдруг откажется на месте – мы остаёмся с кулоном, и денег не нужно.

– Принято.

Официант снова плеснул горькой в рюмку Дениса, и тот, наконец, признался:

– Кстати. Я говорил с отцом.

Я поднял глаза. Ну вот. Так и думал.

– И?

Денис горько усмехнулся.

– Ровно так, как ты и предсказывал, Саш. Только хуже.

– Рассказывай.

Денис помедлил, потом негромко начал – без надрыва, но с едкой иронией, с какой обычно рассказывают о неприятных, но уже пройденных вещах.

– Я приехал к нему позавчера вечером. Сел напротив, посмотрел в глаза и сказал прямо, что собираюсь жениться на Лене и скоро сделаю ей предложение. И хочу, чтобы он узнал об этом заранее.

Я внимательно слушал.

– Минуту он молчал. Потом сказал: «Ты пошутил, Денис». Я ответил: «Нет, не пошутил». Тогда он сказал: «Тогда уйди из этого дома и не возвращайся, пока не очнёшься».

Денис усмехнулся.

– Ну а дальше… Ты моего отца знаешь. Я не ушёл, он закричал, потом я закричал… Полчаса мы орали друг на друга так, что прибежала мать – убедиться, не убиваем ли мы друг друга. Она встала между нами и попыталась нас успокоить. Не помогло. Тогда отец молча подошёл к стене, снял с крюков дедово охотничье ружьё и встал с ним посреди гостиной…

Я приподнял бровь.

– Заряженное?

– А чёрт его знает! – Денис нервно рассмеялся. – Скорее всего, нет. Оно у него уже лет двадцать там висело… Но в тот момент я как-то не хотел проверять, заряжено ли оно. Отец стоял с ружьём наперевес и кричал, что лучше пристрелит меня сам, пока я не успел навлечь позор на род Ушаковых. Из, как он выразился, отцовского милосердия.

Я не удержался от смешка.

– Вот оно, старое дворянство.

– Её богу, мы же не в позапрошлом веке живём, – кивнул Денис. – Мать в слезах схватила его за приклад и едва отняла ружьё. Я взял пиджак и уехал, не прощаясь.

– А потом? – спросил я.

– Ничего. Со вчерашнего дня – ни звонка, ни сообщения. Думаю, мать с ним сейчас работает, хотя вряд ли он её послушает с учётом того, в каких они отношениях…

– А сама она не против твоего выбора?

Денис покачал головой.

– Нет. По крайней мере, мне она ни разу не возразила.

Итак, графиня Ушакова на нашей стороне. Это уже было что-то.

Я отпил чая.

– Денис, ты же понимаешь, что после такого разговора он может пойти дальше? Не пристрелит тебя из ружья, конечно. Но связей у него достаточно, чтобы создать тебе проблемы. И, что для меня важнее, – чтобы создать проблемы Лене.

Денис подался вперёд.

– Саша, я об этом уже думал. И вот что я решил. Отец – кремень, его взглядов уже не изменить. Это не Майдель, которого можно прижать через тётушку Шувалову. Это другой калибр и другая порода. Поэтому я не собираюсь его убеждать. Я просто пройду мимо. Сделаю предложение Лене, получу её согласие. И мы поженимся. А отец будет вынужден смириться – или мы будем общаться через мать. Точка.