Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он сел, поставил дар на колено, придерживая ладонью, и какое-то время молчал, глядя на сиреневую скорлупу. Потом тихо произнёс несколько фраз – обращаясь уже не к нам, а к одному из сановников. Тот коротко поклонился и что-то ответил.

Я переглянулся с отцом. Что-то происходило, но что именно – мы пока не понимали.

Сюй слушал внимательно, чуть склонив голову. Потом повернулся к нам – и, прежде чем перевести, по своей всегдашней манере сначала обратился к Баранову, словно предупреждая, что сейчас прозвучит нечто важное.

– Ваше сиятельство, – произнёс он негромко по-русски. – Его императорское величество желает сделать заявление, касающееся Дома Фаберже.

Баранов выпрямился. Я почувствовал, как напрягся рядом отец.

Сюй повернулся к нам и заговорил:

– Его императорское величество говорит, что мастерство Дома Фаберже произвело на его императорское величество глубокое впечатление. И «Жемчужина мудрости», и этот дар показали, что русские мастера соединяют ремесло со смыслом так, как при дворе Поднебесной соединять разучились. Его императорское величество желает, чтобы несколько работ Дома Фаберже украсили императорскую коллекцию в Поднебесной.

Я медленно выдохнул. Однако Сюй ещё не закончил.

– Его императорское величество понимает, что подобные работы не создаются в спешке. Для этого нужно время, нужны беседы, нужно, чтобы мастер понял того, для кого работает. Поэтому его императорское величество приглашает мастеров Дома Фаберже – в удобный для них срок, после завершения нынешних обязательств перед российским двором – прибыть в Поднебесную. Как личных гостей его императорского величества. Как мастеров, которым Сын Неба желает доверить эксклюзивный заказ.

Сюй сделал паузу и добавил, уже от себя, тихо:

– Александр Васильевич, я переведу прямо. Это не просто заказ. Это приглашение ко двору. Очень высокая честь. Такую честь иностранным мастерам не оказывали уже очень давно.

Ну и ну! Мастера, вхожие к двум императорам?

Я невольно вспомнил Париж. Всемирную выставку девятисотого года, павильон, толпы, миниатюрные регалии вне конкурса, Бушерона и Лалика за судейским столом. Тогда, в прошлой жизни, я тоже стоял на пороге мирового признания – и переступил его. И вот, кажется, сделал это снова.

Отец опомнился первым.

– Ваше императорское величество, – произнёс он с поклоном, и я услышал в его голосе волнение, которое он не до конца сумел скрыть. – Дом Фаберже принимает ваше приглашение с глубочайшей признательностью и почитает его за высочайшую честь. Для нас нет большей радости, чем служить своим искусством тем, кто умеет его ценить.

Сюй перевёл. Я добавил, выдержав протокольную сдержанность:

– Ваше императорское величество, мы исполним любой ваш заказ так, как исполняли бы для собственного государя. С полной отдачей.

Краем глаза я увидел, что Баранов едва сдерживался. Лицо министра императорского двора сияло так, словно это его лично пригласили ко двору Поднебесной. Что ж, отчасти так оно и было: приглашение русских мастеров ко двору другого императора – это не личный успех Фаберже, это успех всей русской дипломатии. И Баранов принял в этом непосредственное участие.

Император кивнул, передал яйцо подошедшему сановнику, и тот бережно убрал его обратно в футляр. Китайский церемониймейстер сделал короткий жест, означавший, что аудиенция подошла к концу.

Мы с отцом поклонились, потом начали пятиться вдоль малахитовой стены, чтобы не повернуться к Сыну Неба спиной. Так мы дошли до условной линии, развернулись – и только тогда двинулись к дверям нормальным шагом.

Двойные двери затворились, оставляя за нашими спинами холод малахита и давящую роскошь зала.

Глава 22

Мы со Штилем ещё только въезжали во двор на Большой Морской, а я уже видел в окне второго этажа знакомый силуэт. Лена стояла у окна и явно высматривала нас. И стоило машине остановиться, как силуэт исчез – а через несколько секунд парадная дверь распахнулась, и на крыльцо высыпала вся женская половина дома.

Лидия Павловна, Лена, и даже Марья Ивановна оторвалась от приготовления обеда. Все три женщины едва скрывали нетерпение.

– Ну? – Лена не выдержала первой, ещё до того, как я успел выбраться из машины. – Рассказывайте!

Я переглянулся с отцом. Василий устало усмехнулся.

– Дома расскажем, – сказал он. – Дайте хоть дух перевести.

Но не успели мы войти, как нас снова обступили со всех сторон. Марья Ивановна уже тащила нас в малую гостиную, где, разумеется, был накрыт стол – домоправительница, видимо, готовилась к нашему возвращению как к приёму государственного масштаба. Накормить от души, а уж потом выпытать все подробности – таков был её незыблемый порядок.

– Так что же сказал император? – Лена подалась вперёд, забыв о еде. – Дословно!

– Если кратко, – Василий улыбнулся, – то император Поднебесной пригласил нас к своему двору. Он хочет, чтобы мы создали для него несколько вещиц.

Женщины застыли, а Марья Ивановна так и вовсе едва не уронила блюдо с закусками.

– Серьёзно? – наконец, выдавила из себя Лена. – То есть это… Командировка? А что наш государь? А министр двора? Они отпустят? А как же наши текущие заказы…

– А какие у них там вкусы при дворе? – Лидия Павловна смотрела на меня горящими глазами художника, нащупавшего новую тему. – Я слышала, китайская традиция совсем иная – никаких бриллиантовых россыпей, как мы привыкли. Всё в нефрите, в символах… Нужно понять их эстетику, иначе как работать?

– А кормить-то вас там чем будут? – встряла Марья Ивановна, поставив закуски на стол. – Палочками же едят, я по телевизору видела! И языка вы не знаете! Как же вы там, голубчики, без нормальной еды и без родного слова?

– Марья Ивановна, – мягко сказал я, – полагаю, там прекрасно кормят.

– Это что же, лучше моих щей? – Домоправительница немедленно оскорбилась.

– Ничто не сравнится с вашими щами, клянусь, – заверил я. – Но в Поднебесной своя великая кухня. С голоду, думаю, не пропадём.

– Палочками-то управитесь? – недоверчиво прищурилась она.

– Ну, если со штихелями управляемся, думаю, и палочки освоим…

Лена нетерпеливо постучала ложечкой по блюдцу.

– Так! Про еду потом. Надолго ли вас вызовут? На месяц? На год? Если вы оба уедете, кто будет вести мастерскую? У нас контракт с Военным министерством, у нас «Сингулярность» в работе, другие заказы… Нельзя же просто всё бросить и улететь в Китай!

– Никто никуда завтра не улетает, – сказал отец. – Лена, не торопи события. Дай самому это переварить.

Но Лену было уже не остановить.

– И виза! Нужна особая виза, я уверена! И как везти инструменты? А материалы? А если им понадобится что-то из наших камней? Через таможню Поднебесной? Ты представляешь, какая это бюрократия?

Я представлял. Даже слишком хорошо представлял – особенно после недавней эпопеи с вывозом фамильного яйца из Швейцарии.

– Леночка, – вздохнула Лидия Павловна, – дай мужчинам сказать хоть слово.

– Я и даю! Я просто хочу понять масштаб!

Я откинулся на спинку стула и наблюдал за этим хором с тихим удовольствием. Каждая из трёх женщин нашего дома смотрела на одно и то же событие через собственное окошко. Лена видела логистику, сроки, контракты и таможни. Мать видела эстетику, символику и творческий вызов. А Марья Ивановна… Наша домоправительница видела голодных, неприкаянных господ, которых увозят в дикий край без приличной еды.

И все три по-своему были правы.

Я подробнее рассказал о приглашении и обо всём, что произошло в Малахитовом зале.

Лена сидела с приоткрытым ртом. Лидия Павловна прижала ладонь к груди – к изумрудному кулону. Даже Марья Ивановна снова заслушалась.

– То есть вы будете… личными гостями, – наконец повторила мать тихо. – Самого императора Поднебесной.

– Именно, – кивнул отец.

– Боже мой, – выдохнула Лена. – Саша. Папа. Вы хоть понимаете, что это значит?

– Понимаем, – сказал я.

Отказаться было невозможно. Отказ оскорбил бы не только императора Поднебесной, но и нашего государя, для которого этот визит был большой дипломатической победой. Мы стали частью игры, и выйти из неё было уже нельзя.

Но и кидаться сломя голову в незнакомый мир тоже было бы безумием.

Сначала нужно разгрести петербургские дела. А уж потом думать о Поднебесной.

После обеда Марья Ивановна, наконец удовлетворённая количеством съеденного, ушла на кухню. Лидия Павловна поднялась к себе – кажется, уже мысленно рисовала новый эскиз. А мы с отцом и Леной собрались в кабинете за чашкой кофе.

Теперь разговор шёл иначе. Эмоции схлынули, пора было посмотреть на ситуацию трезво.

– Я рад, не подумайте, – сказал отец, вертя в руках чашку. – Но чего греха таить, мне немного не по себе. Мы поедем в мир, которого совсем не знаем. Там совсем другие законы, другие обычаи, другой подход к ремеслу. Я даже не представляю, с чего там начинать работу.

– Вот и я о том же, – кивнула Лена. – Это не Европа. Там у нас нет ни одного знакомого. Ни поставщиков, ни мастеров, ни даже толкового переводчика.

– Переводчик есть, – заметил я. – Сюй.

Оба посмотрели на меня.

– Профессор-востоковед, который переводил на аудиенциях, – пояснил я. – Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. Он не просто знает язык – он знает культуру изнутри. Если кто и сможет провести нас по Поднебесной, не дав наделать глупостей, так это он. Думаю, стоит с ним сблизиться. Пригласить, поговорить, может, предложить участие в проекте.

– Разумно, – согласился отец. – С таким человеком и правда будет спокойнее.

Я кивнул, но про себя думал о большем.

Я-то знал об этом мире больше, чем мог сказать вслух. В прошлой жизни я повидал немало чужих стран и чужих дворов, имел дело с заказчиками самых разных кровей. И понимал, что незнакомый мир не так уж страшен, если подойти к поездке с уважением и должной подготовкой.

Но всё это я подал куда сдержаннее.

– Бояться нечего, – сказал я. – Главное – подготовиться. Изучить их традиции, символику, предпочтения в камнях и металлах. Понять, что для них красиво, а что – оскорбительно. У нас будет на это время.

– Сколько? – деловито спросила Лена.

– Император не торопит. Сначала закончим всё здесь, в Петербурге, потом будем думать о поездке. По моим прикидкам – не раньше осени.

– Это хорошо. – Лена явно успокоилась, получив понятный горизонт планирования. – Значит, успеем спокойно завершить срочные заказы и организовать всё как следует.

– Именно.

Отец помолчал, а потом неожиданно усмехнулся.

– Знаешь, Саша, о чём я подумал? Прадед работал при русском дворе и считал это вершиной. А нас зовёт Поднебесная. Мир меняется быстрее, чем я успеваю к нему привыкнуть.

– Привыкнешь, – сказал я. – У нас вся семья такая. Прорастаем, где придётся.

Когда мы расходились, я заглянул на кухню за стаканом воды – и застал там Марью Ивановну за неожиданным занятием. Домоправительница сидела за столом с планшетом Лены, который та, видимо, забыла, и, шевеля губами, что-то сосредоточенно читала.

– Что изучаете, Марья Ивановна?

– Да вот, – она ткнула пальцем в экран, – кухню ихнюю смотрю. Китайскую. Раз уж вас туда понесёт, так хоть пойму, чем там травиться будете. – Она нахмурилась. – Утка какая-то по-пекински. Лапша. И всё острое, жуть какое острое… А у Василия Фридриховича желудок!

Я едва сдержал улыбку.

– У отца прекрасный желудок.

– Это пока, – мрачно отозвалась она. – Вот поедете да поедите ихней остроты, тогда вспомните Марью Ивановну…

* * *

Петербург торжественно провожал высоких гостей. И на этот раз нас с отцом пригласили на церемонию проводов прямо на Николаевский вокзал. Как мастеров, отмеченных вниманием Сына Неба.

Признаюсь, это было приятно – стоять не в толпе на Невском, а у самой платформы, среди избранных приглашённых.

Вокзал снова преобразился. Алая ковровая дорожка тянулась от парадного входа до перрона, по обеим сторонам выстроился почётный караул – Преображенцы и Семёновцы, их эполеты сверкали под утренним солнцем. Над платформой реяли флаги двух империй. У дальнего конца перрона стоял тёмно-зелёный лакированный состав с золочёными драконами на вагонах – личный императорский поезд.

Мы с отцом стояли в отведённой для гостей зоне, чуть в стороне от высших сановников. Я заметил Баранова – он был при полном параде и выглядел явно предвкушающим, как с его плеч свалится огромная тяжесть. Климов держался рядом с ним.

Императорские семьи появились на платформе вместе.

Наш государь и Сын Неба шли рядом, о чём-то негромко переговариваясь через переводчика. За ними – императрицы, наследники, свита. У вагона они остановились, и начался финальный обмен любезностями.

Я смотрел на императора Поднебесной и думал, что вижу его, скорее всего, не в последний раз. Высокий, прямой, в дорожном церемониальном одеянии, но то же спокойствие, та же уверенность в каждом движении.

И вдруг – на одну короткую секунду – его взгляд скользнул по зоне для гостей и остановился на нас с отцом.

Это длилось всего мгновение. Но он узнал нас, я был в этом уверен. И едва заметно, одним уголком рта, улыбнулся – той самой полуулыбкой.

– Видел? – тихо спросил отец.

– Видел, – отозвался я.

Императоры обменялись последними словами. Прозвучала команда. И тут грянуло всё разом.

Грохнул первый залп салюта – где-то со стороны Петропавловской крепости, и я почти физически ощутил, как дрогнул воздух. За первым – второй, третий.

Оркестр на перроне заиграл торжественный марш. Поезд дрогнул, лязгнул сцепкой и медленно, величаво тронулся. Тёмно-зелёные вагоны с золотыми драконами поплыли мимо платформы, набирая ход, и почётный караул взял на караул.

Горожане за оцеплением махали флажками и платками. Состав уходил всё быстрее, и вот уже скрылся последний вагон, и над опустевшим перроном остался только звон колоколов и тающий дым салюта.

Для Петербурга визит закончился. Город выдохнет, снимут оцепления, откроют улицы, и через день-другой всё вернётся к привычному ритму. Туристы снова выйдут на улицу, лоточники выкатят тележки с мороженым, катера заснуют по Неве…

А для нас всё только начиналось.

* * *

Через день Баранов вызвал нас с отцом к себе.

Нас приняли в просторном кабинете министра двора, усадили в удобные кресла, даже предложили кофе. И сам Баранов выглядел совсем иначе, нежели в последние недели. Теперь это снова был спокойный, благодушный, излучающий покровительственную уверенность хозяина положения.

Дело было сделано. И теперь министр двора чувствовал себя куратором большого, важного и, главное, успешного проекта.

– Господа, – начал он, когда Климов разлил кофе и отошёл к окну. – Поздравляю вас ещё раз. И себя заодно. – Он позволил себе короткую улыбку. – Признаюсь, я не до конца верил, что всё пройдёт гладко. Но прошло, слава богу. И теперь нам предстоит обсудить наше с вами будущее.

– Слушаем, ваше сиятельство, – отозвался отец.

– Приглашение его императорского величества – дело решённое, – продолжил Баранов. – От него не отказываются, и вы это, разумеется, понимаете. Но и торопиться не стоит. Сын Неба ждёт вас в удобный момент, после завершения вами текущих обязательств. Это значит, что у вас есть время.

– Сколько именно? – спросил я.

– А сколько вам нужно? – Баранов посмотрел на меня поверх чашки.

Я прикинул в уме.

Список незаконченных дел был внушительный. Военный заказ для министерства – это святое, его срывать нельзя ни при каких обстоятельствах, на нём держались наши отношения с армией. «Сингулярность» для Дяди Кости – работа долгая, кропотливая, отложенная из-за императорского аврала, но теперь к ней предстояло вернуться. Плюс мелкие текущие заказы Дома и основное производство.

И ещё одно дело, о котором я Баранову, разумеется, не сказал ни слова. Кольцо для Лены.

– Месяца два-три, – сказал я вслух. – Чтобы закрыть всё, что висит, и подготовиться к поездке как следует. Изучить традиции, собрать материалы, продумать логистику.

– Два-три месяца… – Баранов кивнул. – Разумно. Я доложу его императорскому величеству, что Дом Фаберже планирует прибыть в Поднебесную осенью. Думаю, это всех устроит.

– Благодарю, ваше сиятельство.

– Что до подготовки, – продолжил министр, – Министерство двора окажет вам всю необходимую поддержку. Визы, разрешения, дипломатическое сопровождение, связь с китайской стороной – всё это мы берём на себя. Вам останется только ремесло. – Он сделал паузу. – И, разумеется, я порекомендовал бы вам взять с собой господина Сюя.

– Мы уже думали об этом, – сказал я.

– Вот и славно. Я переговорю с университетом, его освободят от занятий на нужный срок. – Баранов отпил кофе. – Знаете, господа, государь о вас весьма высокого мнения. После этой истории – особенно. Он лично интересовался, как прошла передача дара, и остался доволен.

Отец чуть склонил голову, принимая похвалу.

– Для нас это высшая награда, ваше сиятельство.

– Заслужили, – благодушно отозвался министр. – Так что приводите свои дела в порядок без спешки. А когда будете готовы – приходите, и мы займёмся практической стороной.

Мы поднялись, раскланялись. Уже у дверей Климов придержал меня за локоть и тихо сказал:

– Александр Васильевич, если возникнут любые вопросы по подготовке – звоните напрямую мне. В любое время. После всего, через что мы прошли, считайте меня другом.

– Благодарю, Николай Севастьянович, – улыбнулся я.

В машине отец откинулся на сиденье и впервые за две недели выглядел по-настоящему расслабленным.

– Три месяца, – произнёс он. – Три месяца спокойной работы. После этого ада почти что отпуск.

– Не расслабляйся раньше времени, – усмехнулся я. – Дел ещё гора.

Но и сам я чувствовал то же облегчение. Спешка закончилась, всё встало на свои места. Можно было, наконец, вернуться к нормальной жизни – к мастерской, к камням, к делам, которые я понимал и любил.

Но я ещё не знал, что моя радость продлится ровно два дня.

* * *

Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло.

Воронин с облегчением вернулся к военному заказу. Егоров, отдохнув после чароитового марафона, неспешно перебирал камни для «Сингулярности». Холмский что-то паял в своём углу, по обыкновению, в наушниках.

Я тоже вернулся к делам. Большую часть времени проводил над «Сингулярностью» – наконец-то можно было заняться ею вдумчиво, а не урывками. Расчёты креплений, схема магической вязи, образцы платиновых усов с памятью формы. Работа сложная, требующая полной сосредоточенности, и я нырнул в неё с удовольствием.

А в свободные минуты, запершись в кабинете, занимался кольцом для Лены.

Голубой бриллиант всё ещё ждал в Антверпене, но я уже мог прорабатывать оправу – гало с грушевидным камнем, тонкая лента золота, ореол из мелких бесцветных алмазов, дополнительный усиливающий контур. Эскизы, расчёты, пробные модели. Делал я это тайком, под замком, потому что Лена обладала прямо-таки сверхъестественным чутьём на чужие секреты. Стоило ей увидеть на моём столе хоть один подозрительный набросок – и сюрприз был бы испорчен.

К счастью, сестра была слишком занята, чтобы вынюхивать. Она с головой ушла в логистику и планирование – составляла списки, вела переписку, прикидывала, как организовать работу Дома, если мы с отцом уедем.

На третий день, ближе к обеду, я как раз сидел в кабинете над схемой артефактного контура «Сингулярности», когда раздался звонок в дверь.

Я не придал этому значения. Курьеры, поставщики, посетители – обычное дело. Охрана разберётся.

Но через минуту в дверь моего кабинета постучали.

– Александр Васильевич, – заглянул лакей. – Там курьер с письмом. Для Василия Фридриховича. Говорит, лично в руки, но Василий Фридрихович очень занят в мастерской, велел вам передать.

Он протянул мне конверт.

Я взял его и сразу отметил качество. Плотная кремовая бумага, на лицевой стороне – тиснёный герб. Знакомый. Герб графов Ушаковых.

Денис обычно писал мне напрямую, в мессенджер, безо всяких церемоний с гербовыми конвертами и курьерами. Да и адресовано письмо было не мне, а отцу.

Я направился в мастерскую. Василий стоял у верстака Воронина, обсуждая что-то по военному заказу. Увидев меня с конвертом, он вопросительно поднял бровь.

– Тебе письмо, – сказал я. – От Ушаковых.

Отец вытер руки, взял конверт, взглянул на герб – и я заметил, как у него чуть дрогнули брови. Он вскрыл конверт аккуратно, развернул вложенный лист, пробежал глазами…

– Что там? – спросил я.

Василий молча протянул мне бумагу. Текст был написан от руки, твёрдым и уверенным почерком, без единой помарки.

'Глубокоуважаемый Василий Фридрихович!

Имею честь пригласить Вас на обед в моём доме в ближайшую субботу, к двум часам пополудни. Хотел бы обсудить с Вами некоторые вопросы в спокойной, приватной обстановке.

Граф Андрей Петрович Ушаков'