Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

Часы на каминной полке в моём кабинете показывали без четверти шесть, а отца всё не было.

За окном Петербург купался в вечернем летнем свете. Тени становились длиннее и мягче, фасад дома напротив отливал тёплой охрой, а с Большой Морской доносились ленивые звуки субботнего вечера – стук женских каблуков по тротуару, негромкий смех, далёкое гудение теплоходика на канале.

А я сидел за столом, склонившись над схемой артефактного контура «Сингулярности», и в десятый раз ловил себя на том, что вожу карандашом по одной и той же линии. Работа никак не шла. Мысли сворачивали в сторону с таким упорством, что я сдался и отложил эскиз.

Отец уехал к графу Ушакову в половину второго. Сейчас было шесть, но он всё ещё не вернулся.

С точки зрения светского этикета, ничего особенного. Обед у аристократа старой закалки – мероприятие неспешное. Приём в гостиной, аперитив, переход к столу, перемена блюд по всем правилам, затем кофе и сигары. По науке такие визиты занимают от четырёх до шести часов, и попробуй ты уйти раньше времени – оскорбишь хозяина.

Это и было самым неприятным в моём ожидании. По длительности обеда нельзя было понять ровным счётом ничего. Отец Дениса мог принять отца радушно и долго беседовать о делах – и обед растянулся бы на все четыре часа. Граф мог принять отца холодно, поставить ультиматум – и обед всё равно продлился бы ровно столько же, потому как закончить его раньше времени не позволил бы этикет.

Я мысленно перебирал варианты от худшего к лучшему.

Худший – граф решил додавить Василия. После общения в Зимнем он мог зайти с другой стороны. Не угрожать, а предложить сделку. Например, отступные за то, чтобы Василий лично надавил на Лену и заставил её отвергнуть Дениса.

Средний – просто разговор. Допустим, граф захотел лучше понять нашу семью, прежде чем принимать решение. Тогда обед – это смотрины главы рода, осторожная разведка.

А лучший… Если граф передумал. Возможно, рассказ старого товарища Крылова в сигарной, история с «Большим букетом» и внезапно свалившиеся на нашу семью милости и почести заставили старшего Ушакова изменить решение. И теперь он позвал отца на обед, чтобы обсудить новые обстоятельства.

В лучший вариант я больше всего хотел верить, но не разрешал себе надеяться.

Наконец, в дверь кабинета постучали.

– Александр Васильевич, – Марья Ивановна заглянула с подносом, – вы хоть чаю с пирожками выпейте, а то за своей работой даже обед пропустили. Что ж вы там такое высиживаете?

– Спасибо, Марья Ивановна, – я отодвинул чертёж, чтобы освободить место под перекус. – Просто заработался над сложным проектом.

– Работает он, – проворчала домоправительница, ставя поднос на край стола. – Так и всю молодость пропустить можно! Вы бы, голубчик наш, хоть из дома почаще выходили. Хоть бы лицо солнышку подставили! Оно же у нас так редко выглядывает…

Я улыбнулся, чтобы успокоить домоправительницу. Она всегда относилась к нам с Леной как к собственным детям.

– Непременно прогуляюсь, Марья Ивановна. Но завтра.

Марья Ивановна недовольно прищурилась, но промолчала и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я налил себе чая, отпил, посмотрел на пирожок. Есть не хотелось.

И в этот момент с улицы донёсся знакомый звук – мягкое урчание мотора «Руссо-Балта», подъезжающего к парадному входу.

Я поднялся и подошёл к окну.

Машина уже стояла у крыльца. Штиль открывал заднюю дверь. Из автомобиля медленно выбрался Василий.

Ну, сейчас узнаем, как прошёл обед…

Я спустился и подоспел к холлу одновременно с отцом, переступавшим порог.

Лена уже была там – тоже пришла на шум подъехавшего автомобиля. Лидия Павловна тоже спустилась, заслышав, как Степаныч встречает хозяина. Даже Марья Ивановна показалась из коридора с полотенцем в руках.

Семейный сбор, привычное дело. Так уж повелось у нас в доме: если куда-то ездил, то расскажи, как всё прошло, за чашкой чая в кругу семьи. Эту традицию мать ввела ещё во времена их с Василием молодости.

Я внимательно посмотрел на отца. Василий не выглядел уставшим или подавленным. Скорее, задумчивым.

– Ну как? – Лена шагнула навстречу. – Как обед у графа?

– Прекрасно, – отец улыбнулся. – Ушаковы – хлебосольные хозяева. Стол отменный, разговоры приятные.

– И всё? – Лидия Павловна нахмурилась. – А о чём же вы так долго беседовали?

– О делах, Лидочка. О делах. – Отец снял пиджак и обернулся ко мне. – Саша, поднимись ко мне в кабинет, нужно кое-что обсудить. Сейчас.

Я кивнул и направился к лестнице.

Краем глаза я видел, как Лена и Лидия Павловна удивлённо переглянулись. Они тоже всё поняли – что-то случилось, что-то такое, о чём отец не хотел говорить при всех. И, конечно, обе теперь будут сгорать от любопытства.

Что ж, пусть пока потомятся. Если Василий решил не рассказывать, значит, так нужно.

В кабинете Василий первым делом плотно закрыл за нами дверь. Потом подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и плеснул в два пузатых бокала и подвинул мне один.

– За работой я не пью, – заметил я.

– Сейчас мы не за работой. – Он поднял свою рюмку. – Есть вопрос поважнее.

Василий выпил и поставил рюмку на стол, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и опустился в кресло напротив меня. Я просто крутил толстый хрусталь в руках.

– Знаешь, Саша, – произнёс отец, – я ехал к графу с тяжёлым сердцем. И, признаюсь, ожидал худшего.

– Понимаю.

– Так вот, Саша, я не угадал. Совершенно не угадал.

Он отпил ещё немного коньяка и продолжил:

– Граф принял меня по высшему разряду. Большая столовая с видом на сад, старинное серебро, фарфор, четыре перемены блюд… Графиня вышла только к трапезе, а после деликатно оставила нас вдвоём.

– А Денис? – спросил я.

– Дениса Андреевича не было. – Василий чуть усмехнулся. – Старая школа. Серьёзные разговоры ведутся между отцами, без молодёжи.

В этом был весь граф Ушаков – воплощение старого дворянства.

– За трапезой была обычная светская беседа, – продолжал отец. – О войне в Малой Азии, о новых биржевых регламентах, о том, как государь выглядел на проводах китайцев. А когда мы переместились в кабинет его сиятельства… Вот тут и начался настоящий разговор.

Он посмотрел на меня поверх рюмки.

– Похоже, наше стремительное возвышение дало плоды.

– Рассказывай по порядку, – попросил я.

– Андрей Петрович начал издалека, – продолжил отец. – Сказал, что после того нашего разговора в сигарной много думал. И что разговор с Дмитрием Сергеевичем заставил его иначе на нас взглянуть. Его сиятельство отдельно упомянул историю с «Большим букетом» – оказывается, наше, а, точнее, твоё вмешательство его впечатлили. Разумеется, и наша победа в императорском конкурсе, и предстоящее сотрудничество с Императорским двором Поднебесной тоже придали нам вес в глазах Ушакова…

Я молча слушал.

– А дальше, – продолжал отец, – он сказал, что, вероятно, ошибался, считая нас обычными купцами. И что в нынешние времена иные старые роды держатся на одной лишь записи в гербовнике, а иные новые демонстрируют то, ради чего гербовники, собственно, и заводились. Цитирую это дословно, Саша. Он именно так и выразился.

Я медленно выдохнул.

– И что в итоге?

– А в итоге, – Василий чуть улыбнулся, – граф Андрей Петрович Ушаков дал согласие на брак Дениса и нашей Лены.

В кабинете стало очень тихо. С улицы доносился негромкий шум проезжавшей машины. На каминной полке мерно тикали часы.

Я смотрел на отца и до конца не мог поверить, что у нас получилось. Теперь Денис может сделать предложение, Лена будет счастлива, и нам не придётся снова прошибать стены.

– Но, – отец поднял палец, – у графа есть условия.

– Разумеется. – Я снова взял рюмку, из которой так не сделал ни единого глотка. – И чего же он хочет?

– Условие первое – чтобы всё прошло строго по этикету. Граф хочет, чтобы Денис сделал Лене предложение сам, по всем правилам, как полагается. С официальным визитом, кольцом, объявлением и торжественным приёмом в честь помолвки. И чтобы это выглядело так, словно граф благословил молодых, а не уступил под давлением… обстоятельств. – Отец чуть усмехнулся. – Ушаков желает сохранить лицо и не хочет, чтобы слухи об их прениях с Денисом просочились в общество.

Я усмехнулся. Для такого человека, как старший Ушаков, важно, как всё это будет выглядеть со стороны. Любая уступка, малейшая смена вектора отчего-то казалась ему слабостью.

– Не проблема, – сказал я. – Денис сделает предложение, мы все удивимся и обрадуемся, а его сиятельство появится в нужный момент и торжественно благословит молодых. Так?

– Именно так.

Я прищурился.

– Но это не единственное условие. Не так ли?

Отец снова невесело усмехнулся.

– Условие второе – достойное приданое. Граф спросил прямо о том, что Лена принесёт в новую семью.

Вопрос более чем уместный.

Ушаковы наследовали свои титулы и богатства по принципу майората – титул и основные активы получал старший сын, Григорий. Денис не останется ни с чем – за ним закреплены кое-какие земли, доля в одном банковском доме, счета в банке и акции. Ещё есть собственное жалованье как директора Департамента. Но это, конечно, небольшая доля от основного имущества Ушаковых.

Отец прямо взглянул на меня.

– А в аристократических кругах не принято жениться на бесприданницах. Это не вопрос денег как таковых. Это вопрос статуса невесты. Без достойного приданого Лена войдёт в дом Ушаковых как бедная родственница, и это может создать ей много неудобств.

– Разумеется, – отозвался я.

И действительно понимал. В прошлой жизни я повидал немало браков и уяснил, что даже если жених и невеста любят друг друга, мнение окружающих всё равно накладывает отпечаток на их жизнь. Бесприданницу не уважают. В лучшем случае – жалеют. Но даже жалость – худшее, что может случиться с женщиной вроде Лены в аристократическом доме.

– Граф хочет понимать, какую жизнь Лена намеревается вести после замужества, – продолжил Василий. – Что у неё будет своего. Чтобы дети, которые появятся у них с Денисом, были обеспечены. Об этом я и хотел с тобой поговорить, Саша. Лена – моя дочь, и я хочу обеспечить её достойно. Но ты – мой сын и наследник Дома Фаберже, продолжатель моего дела. И всё, что есть у нашей семьи, – это в первую очередь твоё. Лена за всю жизнь ни разу не рвалась вперёд тебя. Но я хочу, чтобы мы решили этот вопрос вместе, по справедливости. И чтобы ты был согласен с любым решением, которое мы примем.

Я отставил бокал и какое-то время молчал.

Лена… Старшая сестра, которая тащила на себе самую неблагодарную работу – обеспечивала нам, творцам, тыл так, чтобы мы могли работать, не вникая в суету. Невидимая, но такая важная часть управления делом.

И она ни разу не упрекнула меня тем, что я наследник, а она нет. Девушка, которая втайне читала романтические романы и играла Баха, потому что больше нигде не могла позволить себе быть просто женщиной.

И вот теперь у неё появился шанс на собственное счастье.

– У меня есть одна мысль, – сказал я. – Может, странная. Но мне кажется, она правильная.

– Слушаю, – Василий подался вперёд.

Я улыбнулся, собираясь с мыслями.

– Давай отдадим ей в приданое дачу в Левашово.

Василий замер с бокалом в руке.

Несколько секунд он смотрел на меня молча. Потом медленно поставил бокал на стол. Лицо его оставалось спокойным, но я видел, как у него на скулах дрогнули желваки.

– Левашово, – медленно повторил он. – Саша, ты понимаешь, о чём говоришь?

– Конечно, – кивнул я.

– Это наше фамильное гнездо. Мы её отвоёвывали у самого Хлебникова. Ты сам положил на это полгода жизни и бог знает сколько нервов и сил! И вот теперь ты… предлагаешь её отдать Ушаковым?

– Отдать сестре, Елене Васильевне Фаберже, – мягко поправил я.

– Она станет дачей Ушаковых, Саша. Не Фаберже. И через двадцать лет твои внуки будут ездить к Лениным внукам в гости, а не наоборот.

– Возможно, – согласился я. – Только знаешь, мне почему-то всё равно, как это будет называться. А вот то, что Лена с детства обожает Левашово, – это я помню очень хорошо.

У меня осталось много воспоминаний Александра. О том, как лет в десять Лена привезла оттуда лягушку в банке и упорно держала её на подоконнике своей комнаты, пока Марья Ивановна не нашла её и не подняла крик. Лягушку пришлось срочно возвращать в дачный пруд…

В двенадцать она устроила в дальнем углу сада «штаб» – построила его из старых ящиков, и даже меня туда не пускала. Это было её личное убежище, где сестра читала книги, вела дневник и прятала маленькие сокровища.

В пятнадцать она привозила на дачу подругу с гитарой, и они до утра пели у пруда…

Лена любила Левашово, как любят место, где когда-то были счастливы. И эта любовь не пройдёт с возрастом – такие вещи только крепнут.

Василий молчал, глядя в окно.

– Отец, – продолжил я. – Подумай об этом с другой стороны. Я мастер-ювелир. Я работаю здесь, в Петербурге. Мне удобнее жить рядом с мастерской, а не мотаться из пригорода. Дача мне как место постоянного жительства, в общем-то, и не нужна. Летом съездить – да, с удовольствием. И, думаю, Лена не захлопнет передо мной двери.

– Конечно, нет! – невольно улыбнулся Василий.

– А вот молодой семье Ушаковых такое место очень даже подойдёт. Денис любит природу. Уверен, у них с Леной скоро появятся дети. Воспитывать их в Левашово, на закрытой охраняемой территории, с садом и прудом, – это прекрасно! Не каждое поколение получает такой шанс…

Василий молча слушал. Я видел, что он начинал со мной соглашаться.

– А если мне когда-нибудь самому понадобится дом за городом, – добавил я, – что ж, тогда я его себе построю. Я ведь тоже небедный человек, и планирую стать ещё успешнее.

Отец посмотрел на меня внимательно.

– Ты точно уверен, Саша?

– Точно.

– Ведь дача станет действительно её, не нашей. Юридически. Со всеми последствиями.

– Я знаю.

– И ты не пожалеешь?

– Не пожалею.

Василий выдержал ещё одну долгую паузу. Потом медленно кивнул.

– Хорошо. Тогда так и сделаем. – Он помолчал. – Знаешь, я только что подумал об одном. Прадед, наверное, был бы рад. Он строил Левашово не как имущество. Он строил его как место, где будут расти дети Фаберже. И, в общем-то, нет ничего важнее, чем чтобы там росли наши с тобой внуки. Пусть и под фамилией Ушаковых.

– Именно, – сказал я.

– И ещё одно. Я хочу передать Лене несколько драгоценностей из семейной коллекции. Не для торга и не для статуса, хотя и поэтому тоже. Я хочу, чтобы у молодой семьи Ушаковых были вещи, в которые вложена память поколений. Реликвии. Чтобы их внуки всегда помнили, чья кровь в них течёт.

– Согласен, – кивнул я. – Думаю, это можно поручить маме. Она поможет выбрать подходящие предметы.

– Поможет. – Отец усмехнулся. – Только её саму пока в это посвящать не будем, иначе наш сюрприз для Лены останется таковым только до вечера.

– Тоже верно.

Мы договорились так: Денису передадим обо всём сразу. Лене – пока ни слова. Денис сделает предложение по всем правилам, в подходящий момент и в подходящей обстановке – пусть это будет его сюрприз и его час. А мы с отцом обеспечим, чтобы к этому моменту у Лены было всё, что положено невесте из Дома Фаберже.

И тут я понял, что пора сказать ещё одну вещь.

– Раз уж мы зашли так далеко, мне нужно тебе кое в чём признаться.

Василий удивлённо приподнял бровь.

– Кольцо для Лены, – сказал я. – Денис тайно заказал его у меня ещё до императорского бала. И я согласился, потому что считаю, что у моей сестры на пальце должен быть камень, в котором я сам уверен.

Василий пристально на меня уставился.

– Так-так… Продолжай, сын.

– Я недавно ездил в Антверпен, – продолжил я. – Но на самом деле не за чёрными бриллиантами для Дяди Кости. Точнее, и за ними тоже – но это было удобным прикрытием. Настоящей целью был камень для кольца Лены. Голубой алмаз, два с четвертью карата, грушевидная огранка. Идеальный камень, и магически активный.

Я достал телефон, открыл папку с фотографиями самоцвета и протянул отцу. Василий, надев очки, несколько секунд молча рассматривал снимок голубого бриллианта на сером бархате. Потом – мои предварительные эскизы кольца. Гало с грушевидным камнем, тонкая лента белого золота, ореол из мелких алмазов…

– Хороший камень, – произнёс он наконец. – Очень хороший. И эскиз красивый. Ты, я смотрю, всё продумал.

– Не всё. Камень мне не продали за деньги. Австрийский барон Кранц, владелец, согласился только на обмен. Я предложил ему кулон из тайника, что мы нашли в Левашово.

Я ждал, что отец возразит, но он только медленно кивнул.

– Хорошая вещь, – задумчиво сказал Василий. – И, в общем-то, не самая дорогая нам как семье. А голубой бриллиант для Лены куда важнее. – Он посмотрел на меня. – Когда ты должен ехать?

– Кранц ждёт до тринадцатого августа. Дальше он уезжает в Штаты на четыре месяца. Бумаги на вывоз кулона делает Денис через Департамент и Минкульт. Я планировал встретиться с бароном в Вене, в его частном музее. Если успеем с разрешением, поеду в первых числах августа.

Отец задумчиво потёр подбородок.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Поезжай. Камень слишком хорош, чтобы упустить, а Лена слишком дорога нам, чтобы отказывать ей в нём.

И добавил уже тише, себе под нос:

– Похоже, моя дочь будет самой счастливой невестой…

Глава 24

В понедельник утром я снова оказался в кабинете Дениса – как мы оба надеялись, в последний раз за этот месяц.

На столе перед нами лежал невзрачный коричневый пакет, а внутри – аж три бумаги от Департамента магических артефактов, Министерства культуры и Министерства иностранных дел.

Три листочка, которые мы с Денисом добывали несколько недель.

– Распишись здесь, – Денис подвинул ко мне толстую книгу. – И здесь. И вот тут, в графе «получил лично».

Я расписался во всех трёх местах и вернул ручку товарищу.

– Поздравляю, Саша, – сказал Денис, забирая фолиант. – Самая страшная часть позади. Теперь ты можешь с чистой совестью лететь в Вену.

Я улыбнулся и взвесил пакет на ладони.

– Знаешь, что веселит меня в этой истории больше всего? Я ведь сам, в общем-то, и виноват, что мы так долго выбивали это разрешение.

Денис тоже усмехнулся.

– После каши с Бриллиантовой палатой, Хлебниковым и Волковым, которую ты заварил… Сам понимаешь, чиновники теперь жуть как боятся снова ошибиться. Так что ты стал жертвой своих же усилий.

– Ни о чём не жалею, – осклабился я. – Пусть лучше так, чем страна снова потеряет реликвию. Учись на чужом опыте, Денис: никогда не помогай государству ужесточать законы, по которым тебе же потом придётся жить.

– Слишком поздно, – отозвался Денис. – Я и так в Департаменте служу.

Мы снова рассмеялись.

– Ладно. – Я убрал пакет в кожаную папку и плотно её застегнул. – Вылетаю завтра рано утром. Билеты уже куплены, отель забронирован. Кранц подтвердил пятое августа в десять утра у себя в музее.

Денис вздохнул.

– Как долго тебя не будет?

– Два-три дня. В зависимости от того, как всё пройдёт. В худшем случае вернусь завтра же вечером, чего мне бы не хотелось.

Денис помолчал, потом серьёзно посмотрел на меня.

– Если что-то пойдёт не так – звони сразу. В любое время суток. У меня есть несколько знакомых в Вене, в посольстве. Если вдруг они смогут помочь…

– Спасибо, друг. Но здесь финальное слово за Кранцем. Если кулон ему понравится, то обмен состоится.

– Всё равно держи меня в курсе.

Мы пожали друг другу руки. На пороге кабинета Денис ещё раз окликнул меня:

– Саша. Если что, у нас будут другие варианты?

Я обернулся.

– Не хотел бы их рассматривать. Я хочу заполучить именно этот голубой бриллиант.

* * *

На следующий день я незаметно забрал из сейфа кулон в дорожном футляре и сунул его в чемодан. Сестре сказал, что лечу в Антверпен за крупным чёрным бриллиантом для «Сингулярности», который Дядя Костя пока так и не нашёл. Получилось убедительно.

Впрочем, у Лены, как обычно, в голове было столько собственных дел, что вынюхивать чужие тайны ей было некогда. К моей огромной радости.

Так что уже в семь утра мы со Штилем оказались в аэропорту.

Всё прошло гладко: проверка документов, очередь на досмотр, прочие формальности в «красном коридоре». Там сотрудники пограничной службы внимательно изучили мой пакет с разрешениями, сверили с описью, сделали пометку – и, наконец, пропустили нас в зону вылета.

– Лёгкого полёта, господин Фаберже.

– Благодарю.

В самолёте я устроился у иллюминатора. Штиль занял место рядом, пристегнулся и тут же вытащил из сумки книгу. На обложке мелькнуло название – «Geschichte des Habsburger Reiches». История империи Габсбургов. На немецком языке.

– А с каких пор ты говоришь по-немецки? – удивился я.

Штиль невозмутимо перевернул страницу.

– На Каспии осваивал, шеф. Полезный язык. Пруссаки тогда персам помогали, прислали своих офицеров для обучения. Ну и нам пришлось выучить их язык не только в объёме допроса военнопленного.

Этот человек, казалось, никогда не перестанет меня удивлять.

– Почему же ты в нашу прошлую поездку ни словом не обмолвился, что знаешь немецкий?

Штиль невозмутимо пожал плечами.

– Так мы в Антверпене были, а это Бельгия. Другой язык. Его я не знаю, вот и помалкивал.

Я вздохнул и покачал головой. Хорошо бы запросить у «Астрея» полное резюме, чтобы, наконец, получить представление обо всех талантах моего телохранителя. Но кто же мне его даст? Судя по всему, Штиль участвовал в таких передрягах, которые если и рассекретят, то лет через пятьдесят.

– И как продвигается чтение? – поинтересовался я.

– Хорошо, почти всё осилил. Двадцатый век у Габсбургов вышел занимательный. Особенно последние десятилетия.

Я улыбнулся и откинулся в кресле. Самолёт оторвался от земли, и Петербург остался внизу – серая лента Невы, золотая точка Адмиралтейской иглы, правильные кубики кварталов… Через несколько часов нас ждала Вена.

* * *

Шумный аэропорт встретил нас теплой погодой и привычной суетой. Разве что аромат кофе здесь был гораздо ярче и вкуснее. Австрийцы обожали кофе и, надо признать, умели отменно его готовить. В этом я убедился ещё в самолёте Австро-венгерских императорских авиалиний.

Седой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и в строгом тёмном костюме поднял табличку «Faberge» и коротко поклонился, едва мы подошли.

– Господин Фаберже? – обратился он по-английски. – Барон фон Кранц поручил мне доставить вас в город.

– Благодарю, любезнейший, – ответил я на беглом немецком, вызвав смесь удивления и почтения на лице седовласого мужчины. – Александр Фаберже к вашим услугам, а это мой помощник, Максим. Мы получили багаж и готовы ехать.

Слуга Кранца смерил цепким взглядом Штиля, чемоданы в его руках и кивнул.

– Прошу за мной, почтенные господа. Моё имя – Пауль Лейтнер, я имею честь служить Дому Кранц.

– Рады знакомству, господин Лейтнер, – отозвался я.

– Прошу за мной.

Лейтнер проводил нас к припаркованному у выхода «Штейру» представительского класса. Водитель помог Штилю загрузить багаж, и мы расселись.

В машине я устроился на заднем сиденье и приник к окну. Штиль сел впереди, рядом с водителем, и по тому, как ровно он держал спину, я понял: моего телохранителя интересовал не только новый город, но и маршрут. Лейтнер невозмутимо сидел рядом со мной и в основном молчал.

Дорога из аэропорта в центр пролегала через предместья. Невысокие домики с черепичными крышами, аккуратно подстриженные изгороди, небольшие виноградники у самой обочины. Австрийцы, как и фламандцы, любили во всём порядок – но порядок здесь был иной, более тёплый, с большим количеством зелени и меньшим – голого камня.

Потом потянулись пригороды, и, наконец, машина въехала в собственно Вену.

Я ожидал многого, но не того, что испытаю первым делом. А первым делом я почувствовал себя… дома.

Имперская архитектура Вены очень походила на петербургскую. Тяжёлая, парадная, располагающая замедлить шаг и рассмотреть красивые фасады. Широкие проспекты, разбегающиеся радиусами, высокие здания, рельефные карнизы, скульптурные балконы, множество памятников… И цвета – жёлтый, охряный, светло-серый, столь привычные цвета для глаза петербуржца.

Вена была пугающе похожа на мою родную столицу. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Оба города росли в одни и те же столетия, оба строили одни и те же мастера, оба ориентировались на одни и те же французские, итальянские и немецкие образцы.

И всё-таки одно отличие я заметил почти сразу.

Из-за крыш на повороте мелькнул серый каменный шпиль. Старый, готический, в потёках от вековых дождей. Собор святого Стефана. Высокий, ребристый, совершенно чуждый Петербургу. У нас таких не было и быть не могло – северная столица слишком молода, чтобы застать настоящую готику.

– Старая часть города, господин Фаберже, – заметил Лейтнер, поймав направление моего взгляда. – Собор святого Стефана, сердце города. Тысяча сто сорок седьмой год… Перестраивался, правда, множество раз, но фундамент остался тот же.

– Впечатляюще, – сказал я честно.

Через двадцать минут мы остановились у моего отеля. Скромный, в три этажа, без вывесок и витрин – просто старый венский дом, превращённый в гостиницу для тех, кто ценит тишину больше блеска. Швейцар в тёмно-зелёной ливрее принял у нас сумки.

– Барон фон Кранц распорядился о номерах для вас, – сказал Лейтнер на прощание. – Мы прибудем за вами завтра в девять тридцать утра.

– Благодарю.

В моём номере окна выходили во внутренний двор, засаженный каштанами. На столике лежал конверт от Кранца – короткая записка с подтверждением встречи и пожеланием приятного пребывания. На комоде стояла бутылка местного рислинга – вероятно, подарок от владельца гостиницы.

Я разобрал сумку, повесил в шкаф костюм для завтрашнего визита, убрал кулон в сейф и проверил артефактные контуры на шкатулке, а после спустился в холл. Штиль уже ждал меня в кресле у входа.

– Прогуляемся? – предложил я.

– Как скажете, шеф.

Мы вышли на улицу и неторопливо двинулись в сторону центра. Я шёл и впитывал атмосферу города.

Узкая мощёная улочка вывела нас на широкий бульвар, потом – на старую площадь с фонтаном и каменными скамьями. На углу работала кофейня с венским кофе. Я заказал классический меланж – кофе с молочной пенкой – и стакан простой воды на серебряном подносе. Так подавали кофе в Вене двести лет назад, так подавали его и сейчас.

Кофе был хорош. Не лучше того, что варил марокканец Дяди Кости, но и не хуже.

Штиль сидел напротив, пил эспрессо и невозмутимо листал на телефоне фотографии венских достопримечательностей, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам.

Погуляв по центру, мы вернулись в отель ближе к восьми вечера. Поужинали легко, отведав знаменитый венский шницель, а затем я поднялся к себе, выложил из сейфа кулон, проверил состояние, ещё раз пересмотрел документы.

Всё было идеально. Вопрос лишь в том, что скажет Отто фон Кранц.

* * *

Водитель уже знакомого нам «Штейра» подкатил к подъезду ровно в половину десятого утра. Мы со Штилем уже ждали внизу. Штиль держал в руках саквояж с кулоном и всеми документами.

Машина выехала из Вены на юг в сторону пригорода. Через сорок минут мы свернули с главного шоссе на узкую асфальтовую дорогу, вдоль которой росли старые платаны. Тени от их раскидистых крон делали подъездную аллею совсем тёмной. И вот, наконец, дорога вильнула – и я увидел жилище барона Кранца.

Это было нечто среднее между шато и небольшим дворцом. Построено давно, в конце восемнадцатого, может, в самом начале девятнадцатого века. Жёлтый камень фасада, белый портик с шестью колоннами, треугольный фронтон с гербом рода. Два крыла дворца симметрично расходились в стороны. Перед дворцом раскинулся вымощенный брусчаткой парадный двор.

А вокруг был парк. Не французский – с подстриженными по линейке изгородями и лабиринтами, а пейзажный – с длинными аллеями, ротондой у дальнего озера, скульптурами в тени деревьев.

Хороший вкус был у баронов.

Машина остановилась у парадного входа. Лакей в строгой ливрее распахнул двери. На верхней ступеньке портика нас уже встречал сам барон.

Отто фон Кранц предстал перед нами в безупречном тёмно-сером костюме-тройке. На безымянном пальце левой руки я заметил тот же перстень с фамильным гербом. Высокий, сухой, прямой как трость, в свои семьдесят два Кранц выглядел человеком, у которого впереди ещё лет двадцать активной жизни.

– Господин Фаберже! – Он спустился на одну ступеньку, протягивая руку. – Добро пожаловать в Кранцхоф! Безмерно рад вашему приезду.

– Барон. – Я пожал ему руку. Хватка коллекционера по-прежнему была крепкой. – Кранцхофф прекрасен, я впечатлён.

– Спасибо. Прошу. – Он жестом пригласил меня внутрь. – Господин помощник, конечно, может пройти с нами или подождать в холле – как вам будет удобнее.

Штиль коротко взглянул на меня, и я кивнул в сторону холла. На экскурсии телохранителю было бы скучно, а здесь, на территории Кранца, ничего непредвиденного случиться не могло. Сейчас барон отвечал собственной репутацией за нашу безопасность.

– Прежде чем перейдём к делу, господин Фаберже, – сказал барон, – позвольте показать вам мою коллекцию. Я обещал вам ещё в Антверпене.

– С удовольствием.

– Тогда прошу.

Он повёл меня в правое крыло – публичную часть дворца, открытую для посетителей в определённые дни недели. Сегодня посетителей не было: барон распорядился закрыть музей для прибытия гостя.

Анфилада тянулась через семь или восемь залов. Каждый зал был тематическим – по эпохам и регионам. Античные геммы, византийская работа, готика, итальянский Ренессанс. Маньеризм, барокко, восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый…

Я не торопился. Идти быстро здесь было бы оскорблением к труду коллекционера. Кранц шёл рядом и комментировал особо интересные экспонаты.

Я ощущал это уже не как экскурсию, а как медленный экзамен. Барон присматривался ко мне. Не столько из недоверия, сколько из желания понять, кто перед ним. Знаток или дилетант? Свой или чужой?

– Взгляните на эту брошь, господин Фаберже, – он остановился перед одной витриной. – Семнадцатый век, мастер, увы, неизвестен, но, скорее всего, испанец. Что скажете?

Я наклонился к стеклу.

– Скорее каталонец, не кастилец, – сказал я. – Судя по манере закрепки. Видите, как идёт оправа вот здесь, по краю? Это очень характерная работа барселонских ювелиров, около тысяча шестьсот семидесятого года. У меня нет точной даты, но я бы поставил между шестьдесят пятым и восьмидесятым.

Кранц долго смотрел на меня, потом на брошь, потом снова на меня… И едва заметно улыбнулся.

– Ваша атрибуция точно совпадает с моей. Каталония, тысяча шестьсот семьдесят второй. Браво, господин Фаберже.

Мы двинулись дальше.

В нескольких витринах я не удержался и сам указывал на достойные внимания детали.

На одном кольце Бургундии пятнадцатого века был не сапфир, а тёмно-синяя шпинель – характерная ошибка той эпохи, когда камни не различали до химического анализа. На одной броши итальянского Ренессанса я узнал клеймо мастерской Лоренцо Гиберти-младшего, которое обычно путают с венецианским аналогом. Кранц слушал внимательно и улыбался всё шире.