Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Час он стоял над камнем молча. Иногда брал тонкий карандаш и проводил на поверхности слабую черту. Потом стирал. Снова чертил. Я стоял рядом, не вмешиваясь в магию камнерезного искусства.

– Так, – наконец сказал Егоров. – Главный распил – вот здесь. Тогда центральная лента из золотистого минерала пойдёт по экватору. Это даст яйцу центральную ось рисунка. Дальше отсюда – двенадцать секций на одну половину, двенадцать на другую, плюс верхняя и нижняя по четыре. Прожилки сойдутся на полюсах…

Я кивнул. Это было правильно.

– Запасные куски – отсюда и отсюда, – продолжал Егоров, помечая карандашом. – Из четвёртого куска возьмём шесть запасных секций. Все они будут с того же горизонта жилы, рисунок не должен сбиться.

– Согласен.

– Тогда утром начну, – сказал он. – Или даже сегодня…

В дальнем углу мастерской уже гудела печь – Воронин и его подмастерье Степан плавили серебро в первой литейной форме. Тёмно-розовое тигельное жерло пыхало жаром.

Холмский в другом углу что-то паял, осыпая искорками тёмный воздух мастерской. Лена в дверях кабинета координировала по телефону очередную поставку – расходники, инструмент, флюс для пайки серебра.

Мастерская гудела, как растревоженный улей, и к одиннадцати вечера я уже перестал понимать течение времени.

Я обходил мастерскую по кругу, заглядывал к каждому, проверял, уточнял. Воронин варил третью форму подряд – пот стекал у него по виску, рубашка прилипла к спине. Холмский в наушниках паял маленький магнитный держатель. Егоров уже разогревал алмазный диск для пробного распила тренировочной секции.

В кабинете я застал Лидию Павловну. Она доделывала макет. На экране светилось наше яйцо – уже почти финальная версия. Я видел тени, отражения чароита, серебряные нити в правильной толщине. Видел даже мелкую гравировку на внутренней стороне крышки, для которой мать уже подобрала шрифт – церковнославянский, но в современной интерпретации, без излишней архаики.

– Сашенька, – она оторвалась от экрана, увидев меня. – Ты только взгляни, как красиво…

Я подошёл и посмотрел через её плечо.

Что ж, это и правда стоило всех этих бессонных ночей – прошлых и будущих. Модель выглядела изумительно. Строгая, без лишних деталей, но очень симпатичная.

– Очень красиво, мама, – сказал я тихо.

Я принёс ей чашку чая с кухни. Марья Ивановна уже всё поняла без слов и расставляла на двух подносах простой ужин. Никто сегодня не ел в столовой. Все хватали бутерброды на бегу.

– Спасибо, сынок, – улыбнулась Лидия Павловна, принимая чашку. – В этой безумной гонке я совершенно потеряла счёт времени.

Я устало улыбнулся.

– Ничего. Главное – пока успеваем. Если не будем надолго отвлекаться, всё сделаем в срок.

Женщина сделала несколько глотков и поставила чашку.

– В том и дело, Сашенька, что отвлечься придётся. Государственный приём уже завтра. И всей нашей семье нужно быть в Зимнем на балу…

Глава 17

К полудню следующего дня в мастерской уже стоял привычный запах нагретого металла, флюса, каменной пыли и кофе. Очень много кофе.

Я стоял рядом с Егоровым, когда он сделал распил первого куска.

Алмазный диск зашёл в массу чароита с ровным, протяжным шорохом – как нож в спелую дыню, только громче. Егоров вёл инструмент сам, не доверяя никому. Линия легла точно по разметке, кусок раскрылся – и впервые мы увидели внутреннюю фактуру нашего камня – переливы золотистого минерала, шелковистый блеск, плавные ленты прожилок.

– Лёг, – выдохнул Егоров. – Александр Васильевич, лёг как надо.

– Вижу.

В соседнем углу Воронин доделывал форму под литьё серебра. Холмский за столом под лупой собирал тестовую сборку магнитного замка – раз в пятый, наверное. И ровно в этот момент в дверь мастерской заглянула Лидия Павловна.

Платья на ней ещё не было, но халат был уже не утренний, будуарный, а нарядный – атласный, в пол, с широким поясом.

– Василий Фридрихович, Александр Васильевич, вам пора собираться!

– Лида, нужен ещё хотя бы час! – взмолился отец.

– Не обсуждается! Через полтора часа выходить, и к этому моменту вы оба должны принять человеческий облик.

Воронин взглянул на нас с отцом со смесью сочувствия и лёгкой насмешки.

– Вы бы это, Лидию Павловну не злили, господа, – сказал он, едва сдерживая улыбку. – Идите, собирайтесь. Мы здесь сами справимся.

Я покосился на мастера.

– Точно?

– Не извольте сомневаться.

Впрочем, спорить с матерью желания не было. Я знал этот её тон – тон женщины, которую ничто не остановит. Ни движущийся паровоз, ни несущийся табун лошадей.

– Идём, Саша, – коротко сказал отец, снимая фартук. – Она права. Сегодня нужно выглядеть исключительно хорошо.

Я поднялся к себе.

В спальне на вешалке лакей повесил уже заранее приготовленный фрак – чёрный, английского кроя, без излишеств. Парадная сорочка с накрахмаленными манжетами висела рядом, к ним полагались белый жилет и чёрный галстук-бабочка с лёгким шелковистым отливом.

Запонки я выбрал изумрудные, фамильные. Не артефакт, а символ преемственности поколений. На грудь фрака я прикрепил знак Грандмастера, потом выбрал часы – и больше никаких украшательств.

Забавно, но человек, который в своё время нарядил в самоцветы тысячи людей, сам предпочитал обходиться без них.

Я принял душ, побрился, переоделся. В зеркале на меня смотрел молодой человек в безупречном фраке, со спокойным, чуть усталым лицом. Ну, во всяком случае, не похож на бродягу из Гавани.

Я спустился на полпролёта вниз и едва не столкнулся с матерью.

Лидия Павловна остановилась на середине лестницы. На ней было элегантное длинное бархатное платье цвета гранатовых зёрен. Лиф с открытыми плечами, белые перчатки, как требовал бальный этикет. На груди женщины сверкало старинное рубиновое колье из семейной коллекции, но центральную подвеску она заменила на изумрудный кулон. А к шали, небрежно наброшенной на левое плечо, был приколот «Морозный папоротник».

– Сашенька, – мать придирчиво оглядела меня с ног до головы. – Выглядишь отлично. И фрак сидит идеально, а я боялась, что ты похудел… О, и запонки выбрал фамильные? Хорошо.

– Спасибо, мама. Ты тоже выглядишь изумительно.

Из своей комнаты вышла Лена. Мы с матерью одновременно обернулись за звук, и я застыл, поражённый увиденным.

Сестра всё же не послушала мать и выбрала платье цвета бледно-розового шампанского с тончайшим серебристым отливом, узкое в талии, но с длинной струящейся юбкой. И, наверное, не зря поступила по-своему. Этот цвет идеально оттенял тёмные волосы девушки и подчёркивал бледную кожу.

Образ дополняли длинные перчатки до локтя, аккуратно убранные волосы с длинной нитью старинного жемчуга в причёске, которая изящно спускалась на шею, огибала её и уходила за спину. В ушах мерцали жемчужные серёжки-капли с бриллиантами. В руке Лена держала веер из перламутровых пластин.

– Ну как? – она посмотрела на меня и задержала дыхание, ожидая ответа.

– Безупречно, – ответил я честно. – Лена, ты будешь одной из самых красивых девиц в зале.

Сестра улыбнулась – той тихой, чуть смущённой улыбкой, которую я редко у неё видел.

Внизу стоял отец. На нём был чёрный фрак безукоризненного кроя, белый жилет, чёрный галстук. Через правое плечо тянулась лента ордена Святой Анны первой степени, на груди – звезда ордена. Седеющие волосы были зачёсаны назад, борода аккуратно подстрижена.

– Ну что, – спросил он, оглядывая нас. – Готовы?

– Готовы, – ответил я за всех.

У дверей нас ждал элитный «Руссо-Балт», специально арендованный по такому случаю. Длинный, словно баржа, чёрный, с тёмно-бордовой внутренней отделкой. За рулём сидел сам Штиль в строгом тёмном костюме. Рядом с ним на пассажирском сидении сидел один из бойцов «Астрея», но в штатском.

Мы расселись, и машина бесшумно тронулась. Правда, долго насладиться поездкой не вышло – ехать было меньше пяти минут.

Дворцовая площадь была оцеплена, и пускали на неё только транспорт гостей.

По специальному разрешению от Министерства двора нас пропустили через Адмиралтейский проезд. Подъезд к парадному входу превратился в реку из автомобилей, какой я давно не видел.

«Роллс-Ройсы», «Изотта-Фраскини», «Хорьхи», «Руссо-Балты». Каждая машина – отдельное произведение искусства: лак, отполированный до зеркального блеска, начищенные хромированные детали, эмблемы родов на дверях…

Из чёрного «Майбаха» с гербом Голицыных выходил грузный князь лет шестидесяти, с густыми седыми бакенбардами, в парадном мундире генерал-губернатора. За ним – княгиня в платье цвета морской волны с длинным шлейфом, который тут же подхватила служанка.

Из тёмно-синего «Роллс-Ройса» вышел другой генерал, со звездой Святого Александра Невского, и его супруга в синем платье с длиннющим шлейфом. Из «Хорьха» – посол одной из европейских держав, в чёрном фраке с орденской лентой через плечо.

Гости стекались к парадному входу.

Я впервые за эту жизнь видел вживую столько представителей высшего света в одном месте. Сотни, если не пара тысяч… Грудь у иных гостей была увешана орденами так, что не видно сукна. У дам – разноцветные платья и накидки с метровыми шлейфами, которые они подхватывали свободной рукой при подъёме по ступеням. На головах – диадемы и тиары, да такие изысканные, что каждая из дам была похожа на царицу. Бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры мерцали так, что ослепляли.

Наконец, и наш «Руссо-Балт» подкатил под навес. Лакей в малиновой ливрее с золотым позументом распахнул двери. Я вышел первым, подал руку Лене, потом матери. Отец вышел сам.

Я обернулся на них.

Отец был немного бледен, но держался прямо. Мать подала ему руку с царственным выражением, какое появлялось у неё, когда она знала, что на неё смотрят. Лена, как мне показалось, была слегка напугана, но старалась этого не показывать.

– Идём, как всегда, – тихо сказал я, подавая сестре руку. – Только медленнее.

Камер-юнкеры в парадной форме распахнули перед нами двойные двери, и мы вошли в Зимний как почётные гости.

И почему-то именно сейчас меня накрыл поток воспоминаний. Я хорошо помнил Зимний дворец изнутри – его парадные залы, лепнину, рисунок паркета, потолочные плафоны. Помнил по своей прежней жизни, помнил по работе с Алмазной комнатой. Но сегодня всё казалось другим.

Иорданская лестница, главная парадная лестница Зимнего, открылась перед нами белым мраморным водопадом с красным ковром. Золочёная балюстрада, плафон богами Олимпа, статуи муз в нишах. По обеим сторонам лестницы стояли лакеи в красных ливреях, неподвижные, как изваяния. Гирлянды живых цветов вились по перилам – лилии, пионы, розы, какие-то другие цветы.

На верхней площадке лестницы у малой галереи стоял главный церемониймейстер – высокий, в мундире и с массивной золотой цепью на груди. Он принимал у лакея карточки с именами новоприбывших гостей и оглашал их хорошо поставленным голосом – так, что было слышно на всю анфиладу парадных залов.

Вскоре подошёл и наш черёд.

Лакей передал церемониймейстеру нашу карточку. Тот пробежал глазами, выдержал короткую паузу – и объявил:

– Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже с супругой Лидией Павловной. Его сын, Грандмастер восьмого ранга Александр Васильевич Фаберже! Госпожа Елена Васильевна Фаберже!

В первый раз в истории нашего рода имена всей семьи Фаберже прозвучали в Зимнем дворце как имена приглашённых на дворянский бал.

Мы прошли вперёд. По дороге пересекались с другими гостями – кто-то узнавал нас, и кивал, кто-то незаметно изучал. В Аванзале нас перехватила графиня Шувалова – в платье цвета старой бронзы, старинной диадеме работы самого Болина и с длинными бриллиантовыми серьгами в ушах.

– Лидия Павловна, голубушка, – она, неожиданно для матери, расцеловала её в обе щеки. – Какая красавица! А Елена Васильевна – и вовсе ангел. Василий Фридрихович, поздравляю – ваша семья сегодня украсит этот приём. Наконец-то дворянство дали красавцам, будет хоть на кого посмотреть…

– Благодарю, ваше сиятельство, – поклонился отец.

– И молодой Фаберже, – графиня заговорщически подмигнула мне. – Слышала, вы произвели впечатление на китайского императора. Если это и правда так, то вы удивили даже меня.

Я сдержанно улыбнулся.

– Слухи, очевидно, распространяются быстро.

– В Зимнем – мгновенно, – отмахнулась Шувалова. – К тому же у меня здесь много друзей. Кстати, вот один из них… Прошу прощения, я должна поприветствовать сенатора.

Она кивнула нам и отошла к другой компании, а мы двинулись дальше.

Бал должны были давать в Николаевском зале.

Огромное помещение с двойным рядом колонн, под потолком словно парили гигантские хрустальные люстры в три яруса, каждая со множеством электрических ламп, стилизованных под живой огонь. По стенам вились гирлянды из живых цветов, у дальней стены уже расселся придворный оркестр.

Дамы и кавалеры медленно расходились по периметру зала, оставляя центр свободным для торжественного выхода императорских семей.

Платья всевозможных оттенков, тиары, ордена, ленты, перчатки, веера… Запах живых цветов смешивался с тонкими ароматами духов. Гудел невнятный гул разговоров – на русском, английском, французском, в одном углу – на немецком, ещё в одном – на китайском.

Лидия Павловна тронула меня за локоть.

– Сашенька, посмотри. Подождите минутку, я хочу запомнить эту картину.

Я понял – она хотела впитать в себя этот момент. Я бы тоже хотел, если бы мне не приходилось одновременно следить за лестницей, за входными дверьми и за Леной. Судя по тому, какие взгляды на неё кидали местные офицеры, моей сестрице требовалась охрана.

Раздался двойной удар жезла церемониймейстера о паркет, и разговоры мгновенно стихли. Все повернулись к двери в дальнем конце зала.

– Его императорское величество государь Всероссийский! – раздался голос главного церемониймейстера.

Двери распахнулись.

Российский император вошёл первым – в парадном тёмно-зелёном мундире Преображенского полка, со всеми орденами и Андреевской лентой через плечо. Под руку он вёл супругу. Императрица шла в платье цвета слоновой кости с длинным шлейфом, на её голове искрилась тысячей камней алмазная диадема.

За императорской четой шли цесаревич с супругой. Молодая великая княгиня была особенно хороша в небесно-голубом платье – высокая, белокурая, статная.

Следом вышли две незамужние великие княжны-близняшки, дочери государя. Ольга – в жемчужно-белом, Татьяна – в светло-розовом. Головы обеих украшали одинаковые бриллиантовые диадемы, и если бы не платья, то девушек было почти невозможно отличить друг от друга.

За императорской семьёй проследовали остальные высокопоставленные особы и члены Дома Романовых – великие князья со своими жёнами, генерал-адъютанты в парадных мундирах, фрейлины императрицы в придворных мундирах разного цвета. Каждый цвет говорил о ранге дамы при дворе.

Когда волна поклонов прошла, церемониймейстер ударил жезлом во второй раз.

– Его императорское величество император Поднебесной! Сын Неба!

Двери на боковой стене – китайскую делегацию ввели через специальный вход – раскрылись.

Император Поднебесной вошёл в парадном облачении из жёлтого шёлка, расшитого пятипалыми драконами. За ним следовала императрица, в нежно-розовом шёлке с вышитыми пионами, в её затейливой причёске сверкали золотые шпильки. Наследник сына Неба предстал в тёмно-синем традиционном костюме с золотой вышивкой.

Сановники из китайской делегации прошли следом – в чёрных и тёмно-синих халатах, с ними шли придворные учёные в серых одеяниях. Особенно впечатляли дамы императрицы Поднебесной – их было около десяти, в шелках всех оттенков: персиковом, лазурном, бледно-зелёном, светло-сиреневом. Каждая – изящная, как изваяние, с нефритовыми украшениями и тонкими золотыми цепочками в волосах.

Императоры встали рядом на парадном помосте, обменялись короткими приветствиями через переводчиков. Я заметил Сюя – он стоял чуть позади китайской стороны, спокойный и собранный, в безупречном тёмном костюме.

Главный церемониймейстер ударил жезлом в третий раз.

– Их императорские величества объявляют бал открытым!

Оркестр заиграл традиционный полонез, и в центр зала вышла первая пара. Здесь правила диктовала дипломатия, и бал открывали китайский наследник и наша великая княжна Татьяна.

Они шли под музыку не торопясь, в особом ритме полонеза, когда танец – это парадный променад, а не танец в нашем привычном понимании. Молодой человек в строгом тёмно-синем халате, девушка в светло-розовом платье. Два таких разных мира.

За ними выстраивались другие пары. Цесаревич – с одной из китайских принцесс. Государь – с супругой императора Поднебесной. Императрица Российская – с самим императором Поднебесной.

Полонез – танец дипломатии, и расстановка пар сама по себе была политическим заявлением.

Лена тихо стояла рядом со мной, не отрывая взгляда от центра зала.

– Какая Татьяна красивая, – прошептала она. – Да и принц хорош…

Когда полонез завершился, зал взорвался аплодисментами. Императорская и китайская семьи отошли на помост, церемониймейстер сделал жест – и оркестр заиграл первый вальс.

На паркет высыпала уже добрая половина зала.

Я огляделся. И в дальнем конце зала, у одной из колонн, встретился взглядом с Аллой Самойловой.

Она стояла рядом с матерью, в светло-голубом платье с тонкой бриллиантовой диадемой в волосах. На шее – тонкое колье, в ушах – серьги-гвоздики. Она увидела меня одновременно с тем, как я увидел её. Мы обменялись короткими улыбками и безмолвными обещаниями поговорить позже.

И в этот момент к нам подошёл Денис Ушаков.

Он был в парадной форме директора Департамента – тёмно-зелёный мундир с золотыми пуговицами и шитьём по воротнику, через плечо была перекинута лента ордена Святого Владимира третьей степени. Друг выглядел похудевшим, был выбрит до синевы и в целом смотрелся хорошо.

– Василий Фридрихович. Лидия Павловна. Александр. – Он поклонился каждому. И, повернувшись к сестре: – Елена Васильевна.

– Денис, – улыбнулась Лена.

Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом – но в рамках приличия.

– Лидия Павловна, – произнёс он, поворачиваясь к матери. – Позвольте признаться. Ваша дочь сегодня – истинное украшение этого зала. Я редко бываю на балах, но даже мне видно, что головы всех мужчин в зале повёрнуты в эту сторону.

– Денис, вы преувеличиваете, – смущённо отозвалась Лена.

– Нисколько не преувеличиваю. И потому, пока вас не окружили поклонники, позволите пригласить вас на этот вальс?

Лена едва заметно покраснела.

– С удовольствием.

Денис подал ей руку, и они вышли на паркет.

Я провожал их взглядом. Денис вёл уверенно, Лена расслабилась почти сразу – я видел, как ушло напряжение из её плеч. Оба светились радостью от возможности побыть рядом, пусть и в танце.

Я перевёл взгляд и встретился глазами с Софьей Сапегой.

Княжна стояла шагах в десяти от меня, в платье цвета сирени, рядом – её дядя, князь Сапега. Софья улыбнулась мне короткой дружеской улыбкой. Я кивнул в ответ и продолжил рассматривать зал.

Сотня пар двигалась в едином ритме. Бриллианты вспыхивали на каждом повороте. Шёлк шелестел, перчатки касались плеч, музыка лилась из оркестровой ложи плотной волной.

Это и был петербургский бал в истинном своём величии. Красивое действо. Хорошо, что эту традицию сохранили.

Графиня Шувалова неожиданно появилась возле нас, словно возникла из воздуха. Удивительная прыть для дамы, разменявшей девятый десяток.

– Лидия Павловна, голубушка, – она взяла мать под локоть. – Я хочу отвлечь вас на одну минуту? Хочу обсудить приём в моём дворце на следующей неделе.

– Конечно, ваше сиятельство…

Они отошли. Я остался стоять у колонны с бокалом шампанского, которое так и не пригубил.

И в этот момент я заметил движение.

Через зал, прямо в нашу сторону, не спеша шёл немолодой мужчина. Высокий, прямой, с серебряной шевелюрой и тяжёлым подбородком. Он был в генеральском мундире, а через правое плечо тянулась, словно глубокий порез, красная лента Святого Владимира первой степени, на груди мерцала звезда. И ещё один орден, который я узнал сразу: белый крест Святого Георгия

Я узнал его сразу.

Граф Ушаков-старший. Отец Дениса. Генерал, бывший командир полка, человек, связи которого тянулись от Военного министерства до самого Зимнего дворца.

Он остановился перед отцом.

– Василий Фридрихович, – голос графа звучал низко и хрипло. – Рад видеть вас на этом вечере.

– Ваше сиятельство, это взаимно.

Граф окинул взглядом отца – спокойно, без вызова, но и без теплоты. Так смотрит человек, оценивающий собеседника по объективным признакам, не более.

– Государь и государыня в этот раз превзошли самих себя, – продолжил старший Ушаков. – Китайцы тоже впечатляют.

– Безусловно.

Кажется, светская часть закончилась. Потому что граф уставился на моего отца немигающим взглядом.

– Василий Фридрихович, не уделите ли мне четверть часа в сигарной комнате? Я хотел бы обсудить с вами одно частное дело…