Текст книги "Высшее общество (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Доброе утро, трудоголики, – сказала она. – Дополнительный флюс и алмазные диски будут сегодня к двум часам.

– Спасибо, Лена. Ты незаменима.

Она кивнула, отпила кофе – и вдруг прищурилась, глядя на меня поверх кружки.

Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда чуяла неладное. У сестры был такой же нюх на чужие тайны, как у Дяди Кости – на ценный антиквариат.

– Саша, – сказала она. – А скажи-ка мне вот что…

– Да, сестрица?

– Что это у вас там за шушуканья с Денисом?

Я постарался сохранить непроницаемое лицо.

– В каком смысле?

– В прямом! Вчера на балу он был сам не свой. То мрачнее тучи, то дёрганый, бегал куда-то постоянно… Да и ты весь вечер тоже то и дело исчезал. – Она поставила кружку. – Вы оба явно что-то скрываете, и я хочу знать, в чём дело.

Чёрт. Почувствовала. Ну разумеется, почувствовала. Я постарался придать голосу самый нейтральный тон:

– Это всё дела Департамента. У Дениса там нервотрёпка с проверками, он переживает. Я ему помогаю советами по нашей части – артефактный учёт, экспертизы, реестр.

Лена смотрела на меня ещё несколько секунд, и по её лицу было понятно – сестра не поверила ни единому моему слову. Слишком уж она была умна, чтобы купиться на такую вялую отговорку.

Но фактов у неё не было. А давить без фактов Лена не любила.

– Угу, – протянула она наконец. – Дела Департамента. Ну да, конечно.

– Именно.

– Саша. – Она прищурилась ещё сильнее. – Если выяснится, что ты от меня что-то скрываешь, я тебе это припомню. И буду долго припоминать…

– Учту, – кивнул я с самым честным видом.

Лена ещё раз окинула меня подозрительным взглядом, забрала кружку и вышла.

Я выдохнул.

Господи, как же тяжело хранить сразу столько тайн…

Глава 20

Следующие четыре дня слились в один сплошной поток, в котором перестали существовать понятия утра, вечера и ночи. Осталась только работа.

Свет в мастерской не гас даже ночью. Когда я засыпал на пару часов в кресле кабинета, кто-то продолжал работать; когда просыпался – менялись лица, но помещения всё так же были наполнены тихим шумом. Кофе варили вёдрами. Степаныч, обычно ворчавший на любой беспорядок, молча подметал чароитовую пыль по три раза на дню и больше не спорил с радио – выключил его совсем, чтобы не мешать.

Зато к исходу четвёртого дня Егоров вырезал шестнадцать секций из необходимых двадцати восьми. Мастер сидел у станка по двенадцать часов кряду, прерываясь только на еду и короткий сон, и резал, резал, резал – медленно, осторожно, зная цену каждому миллиметру. Петров и Керн под его руководством готовили черновые заготовки, а финальную полировку и подгонку старый мастер не доверял никому.

Воронин успел собрать нижнюю половину серебряного каркаса – ажурную сферическую основу, на которую предстояло посадить чароитовые секции. Это была невероятно тонкая работа, ведь каждая ячейка под секцию должна была сесть с точностью до десятых долей миллиметра.

Нефритовую подставку обтачивал отдельный мастер – Гаврилов, которого мы взяли ещё для конкурса как лучшего по нефриту. Тёмно-зелёный бухтинский камень поддавался медленно, неохотно – нефрит вообще один из самых вязких камней, его не расколешь, а только сточишь. Но дело потихоньку шло.

Я почти не спал. Координировал, проверял, сам брался за тонкую работу там, где требовалась рука Грандмастера, сменяя отца. Голова гудела, в глазах то и дело появлялась резь от напряжения, но странным образом мне было хорошо. Я был занят настоящим делом и с каждым днём видел прогресс.

А ещё в этом аврале появился свой особый герой – Марья Ивановна.

Домоправительница со свойственной ей непримиримостью объявила голоду войну. Она обходила мастерскую с подносами по четыре раза в день и не принимала отказов ни от кого, невзирая на ранги и заслуги.

– Господа! – наступала она на мастеров. – Работу отложили, руки помыли, рты открыли! Не для того я полдня у плиты стояла, чтоб вы тут с голоду падали над своим серебром!

– Марья Ивановна, да заняты мы…

– Заняты они! Кулебяку ешьте, я сказала. Остынет – заставлю доедать холодной.

Воронин, ворча, ел кулебяку прямо за верстаком, не отрываясь от каркаса. Егоров жевал одной рукой, второй держа лупу. Холмский умудрялся есть, не снимая наушников, из которых лился тяжёлый рок. Гаврилов прятался за станком, но и ему не было суждено избежать кулебяки.

Один раз я попытался отказаться сам – мол, не голоден, потом поем. Марья Ивановна посмотрела на меня так, что я мгновенно вспомнил все случаи из детства Александра, когда эта женщина решала, что ребёнок недоедает.

– Александр Васильевич, – произнесла она одновременно зловеще и ласково, – вы у нас, конечно, Грандмастер и большой человек. Но если вы сейчас не съедите тарелку щей, я пожалуюсь Лидии Павловне! И уж тогда не обессудьте…

Что ж, угроза была серьёзной. И я ел щи.

На пятый день нарисовалась финишная прямая по чароиту.

Егоров доделывал последние секции, и я старался лишний раз не стоять у него над душой. Но на исходе дня он подозвал меня сам, и голос у него был напряжённый.

– Александр Васильевич. Подойдите-ка, пожалуйста. Кажется, у нас беда.

Я подошёл и взглянул на рабочий стол мастера.

Перед нами лежали уже двадцать шесть готовых секций, разложенных по схеме – так, как они должны были встать в серебряный каркас яйца. Картина складывалась изумительная: золотистые ленты прожилок перетекали из секции в секцию, рисунок шёл единым потоком, без разрывов. Кроме одного места.

– Вот, – Егоров указал пинцетом на предпоследнюю секцию. – Двадцать седьмую только-только дорезал. И прожилка пошла не туда.

Я наклонился и сразу увидел проблему.

Золотистая лента, которая должна была плавно продолжить рисунок соседних секций, на этой уходила чуть в сторону. Если поставить секцию как есть, на стыке образуется разрыв. Маленький, едва заметный… Но я-то видел. И император, явно внимательный к деталям, тоже увидит. А такие вещи на изделии для матери императора недопустимы.

– Две я уже забраковал, – продолжал Егоров мрачно. – Одну со сколом, одну – потому что рисунок не дотянул. Заменил из четвёртого куска. А для этой замены нет. Четвёртый кусок весь ушёл. Осталась совсем мелочь, на полную секцию не хватит.

– Переточить можно?

– Можно… – Егоров с сомнением покачал головой. – Но секция уже и так тонкая, на пределе держится. Если сниму ещё слой, расколется к чёртовой матери. И тогда у нас вообще окажется дыра, которую и закрывать-то нечем…

Я молчал, прикидывая варианты. Взять новую заготовку неоткуда – материала оказалось впритык. Если перетачивать, рискуем совсем потерять секцию. Оставить как есть тоже нельзя – испортить весь узор.

Но был и третий путь.

– А если, не точить, а попробовать развернуть? – предположил я. – Посадить секцию под другим углом. Вот так, например?

– Я тоже уже думал об этом. – Егоров взял секцию пинцетом и повернул под лампой. – Если развернуть градусов на двенадцать против часовой… Лента почти сойдётся. Но почти. Останется крошечный уступ на верхней кромке, вот тут.

– А его можно убрать дополировкой?

– Можно. – Егоров прищурился. – Но это тоже работа на грани самоубийства. Максимум можно снять полмиллиметра с кромки, не больше, иначе нарушу посадку. Непростая задача, особенно с чароитом…

– У вас руки, как у нейрохирурга, – напомнил я с улыбкой. – Помните, как лет пять назад вы тот кианит обточили, для драгоценной мозаики графа Толстого? Он ведь тоже чуть не раскрошился…

Тогда его сиятельство пожелал иметь художественное панно, полностью выполненное из самоцветов. Непростой артефакт, и трудозатрат масса. Но благодаря мастерству Егорова справились.

– Было дело, – отозвался Егоров. – Но тут другая задачка. И поди пойми, какая легче…

Но я видел – несмотря на сомнения, он уже решился. Старый мастер не любил отступать перед сложностями, которые подкидывали ему камни.

Он зажал секцию в специальном держателе, придвинул лампу, надел увеличительные линзы и взялся за тончайший полировальный инструмент. В мастерской стало тихо. Воронин оторвался от серебряного каркаса, и даже Холмский снял свои вечные наушники. Все понимали: сейчас решится, будет узор единым или развалится на лоскуты.

Егоров работал молча. Снимал по микрону, многократно перепроверял и даже, казалось, дышал через раз. Впрочем, все мы затаили дыхание и старались лишний раз не шевелиться.

Но руки у Егорова не дрожали – он умел собираться в нужный момент. В такие минуты в нём просыпался не пожилой ворчун, а виртуоз, каких во всём мире единицы.

Один раз он замер, отнял инструмент, долго смотрел на секцию через лупу. Мне показалось, что-то пошло не так. Но Егоров чуть качнул головой, поправил угол и продолжил. Ещё минута. Ещё…

Наконец, он отложил инструмент, протёр секцию мягкой тряпкой и приложил её к соседним.

Прожилки сошлись. Теперь лента золотистого минерала перетекла из секции в секцию плавно, без разрыва. Узор стал единым.

Егоров откинулся на спинку стула, снял линзы и шумно выдохнул.

– Уф… Чуть не запорол. Старею, Александр Васильевич…

– Бросьте, – отмахнулся я. – Вы только что спасли проект.

* * *

Работу с янтарной подвеской я взял на себя.

Это был сюрприз внутри яйца, его сердце, и я не хотел доверять эту работу никому. Так что я уединился за своим верстаком в углу, отгородился от общего шума и взялся за дело.

Окаменелый кусок смолы лежал передо мной на чёрном бархате – крупный, размером с грецкий орех, прозрачный, медовый, с золотистой искрой. И внутри – пчела, застывшая в вечном полёте.

Оправлять такой янтарь глухим кастом было бы преступлением. Свет должен проходить сквозь смолу насквозь, чтобы пчела была видна со всех сторон, чтобы она словно парила в капле застывшего солнца. Поэтому я сделал лёгкую ажурную оправу – тонкие золотые лапки, которые удерживали камень за самые края, почти не касаясь его поверхности. Минимум металла, максимум света.

Работа была тонкая и медитативная. Я согнул крапаны, подогнал их под форму камня, отполировал. Потом взялся за цепочку.

Тридцать миллионов лет назад эта пчела летела куда-то по своим пчелиным делам. Может, к цветку, может, обратно в улей. И попала в каплю смолы, стекавшую по стволу древнего дерева. Один миг – и полёт оборвался. Но не исчез. Смола затвердела, окаменела, пролежала в земле дольше, чем существуют все династии мира, вместе взятые, – и сохранила этот миг неприкосновенным. Расправленные крылья, согнутые лапки. Труженица, застывшая в вечности.

Хорошая вещь – это всегда история, а не просто материал. Можно вставить в оправу самый дорогой бриллиант, и он останется холодным камнем, если за ним нет смысла. А можно взять кусок древней смолы с букашкой внутри – и вложить в него столько идей, что у человека защемит в груди.

Я повидал на своём долгом веку – точнее, на двух – немало драгоценностей. Камни в сотни карат, короны, диадемы, вещи, за которые шли настоящие войны. И давно понял простую истину: ценность изделия измеряется не каратами. Она измеряется тем, что человек чувствует, держа его в руках. Корона может оставить равнодушным, а простое колечко – заставить плакать, если в нём заключена память.

Я закончил оправу, повесил подвеску на цепочку и поднял к лампе. Пчела засветилась изнутри тёплым медовым огнём. Я повернул камень – и крылышки будто дрогнули, готовые взлететь.

* * *

Гравировкой занялась Лидия Павловна вместе с мастером-гравёром, стариком по фамилии Луцкий.

На внутренней стороне золотого ободка крышки они выводили русскую надпись – церковнославянским шрифтом, но в современной, читаемой интерпретации, без чрезмерной архаики. «Здравия и долгих лет». Луцкий работал неспеша, и каждая буква ложилась чисто.

А под вечер приехал переводчик Сюй.

Я вызвал его лично – выверить китайский вариант, чтобы потом продублировать русское благопожелание иероглифами. Переводчик вошёл в мастерскую в своём неизменном тёмном костюме, поздоровался со всеми и сразу подошёл к рабочему столу, на котором лежало почти собранное яйцо.

И тут его обычная сдержанность куда-то испарилась.

Сюй склонился над яйцом, долго рассматривал чароитовые секции, серебряные нити, нефритовую подставку. Потом я показал ему янтарную подвеску с пчелой. Он взял её в руки бережно, как священную реликвию, и несколько секунд молчал.

– Александр Васильевич, – наконец произнёс он тихо. – Вы понимаете, что вы сделали?

– Надеюсь, что да, – отозвался я. – Подарок для главной женщины Поднебесной.

– В Поднебесной почитание родителей – сяо – одна из высших добродетелей. Выше воинской доблести, выше учёности. Сын, который чтит мать, чтит само Небо. И вот вы, русские мастера, не зная всех тонкостей нашей культуры, сделали вещь, которая попадает в самую её сердцевину. Подарок матери. Пчела-труженица в янтаре – символ матери, которая трудилась ради детей. А сам янтарь символизирует долголетие и тепло… – Он помолчал. – Уверен, император будет тронут до глубины души.

Он взялся за китайский текст. И сразу предупредил, что дословный перевод тут не годится.

– «Здравия и долгих лет» по-русски звучит как пожелание, – объяснил он. – Но если я переведу это слово в слово иероглифами, получится сухо и неуклюже. В Поднебесной благопожелания долголетия – это целое искусство. Позвольте, я подберу то, что прозвучит для китайского уха так же тепло, как ваша фраза звучит для русского.

Он взял кисть, тушь и на пробном листе вывел несколько красивых иероглифов.

– Вот, – сказал он. – Здесь – пожелание долгих лет, как у священной горы, и здоровья, как у вечнозелёной сосны. Сосна и журавль в нашей культуре – символы долголетия, я учёл это в написании. А гора – символ незыблемости.

– Расскажите про журавля, – попросил я. – Чтобы я понимал, что мы вкладываем.

Сюй чуть улыбнулся – ему явно понравилось, что я спросил.

– Журавль в Поднебесной – птица бессмертных. Считается, что журавли живут тысячу лет и носят на спинах небожителей. Изображение журавля под сосной – это пожелание долголетия, которое у нас дарят старшим. А ещё есть поверье: когда журавль стареет, он не дряхлеет, а становится мудрее и легче, ближе к небу. – Он помолчал. – Для пожилой женщины, матери правителя, это лучшее из пожеланий. Не «живи долго» в смысле «тяни как можно дольше», а «обретай мудрость».

Я кивнул. Мне это было близко. Я и сам, в некотором роде, старел уже второй раз – и точно знал, что годы могут не отнимать, а прибавлять, если правильно к ним относиться.

– Покажите черновик Лидии Павловне, – попросил я.

Сюй показал черновик матери. Она, хоть и не читала по-китайски, оценила красоту начертания – каллиграфия Сюя была безупречна. Плавные линии казались почти живыми.

– Изумительно, господин Сюй. Мы в точности повторим начертание в гравировке.

* * *

Финальная сборка началась вечером шестого дня, за день до расчётного времени сдачи проекта.

Вся команда собралась в главном зале мастерской. Усталые, с тёмными кругами под глазами, небритые, кое-кто в несвежих рубашках.

Холмский приладил скрытые платиновые петли и магнитный замок. Проверил раскрытие на пустом каркасе: половинки разошлись плавно, без щелчка, сошлись так же мягко.

Воронин начал монтировать чароитовые секции на серебряный каркас. Это была самая ответственная и долгая часть: каждую секцию нужно было посадить в свою ячейку и закрепить серебряными нитями, не сдвинув соседние и сохранив единство рисунка. Воронин работал медленно, по секции за раз, сверяясь со схемой Егорова. Сам Егоров стоял рядом и контролировал, чтобы прожилки сходились.

Секция за секцией, так прошло несколько часов. Нижняя половина, верхняя, полюсные секции. Спасённая двадцать седьмая встала точно – рисунок сошёлся, как и обещал Егоров.

Потом мастера прикрепили нефритовую подставку на трёх изящных ножках, контрастирующую с сиреневым чароитом ровно так, как мы задумывали. И, наконец, на золотую петельку внутри крышки повесили янтарную подвеску с пчелой.

И вот готовое яйцо лежало перед нами. Я первым взял его в руки, и в мастерской стало совсем тихо.

В собранном виде оно оказалось немного тяжелее, чем мне представлялось. Сперва холодное, оно начало постепенно теплеть от моих ладоней. Я мягко надавил пальцами в нужных точках, где Холмский спрятал механизм, и яйцо раскрылось.

Плавно и бесшумно две половинки разошлись на сто двадцать градусов – точно, как было задумано в чертежах. Сиреневая чароитовая скорлупа раскрылась, как бутон, и на фоне этой лиловой скорлупы на тонкой золотой цепочке парила застывшая в янтаре пчела.

Воронин крякнул что-то нечленораздельно-одобрительное. Егоров снял лупу и просто смотрел – долго, молча, как смотрят на дело своих рук, в которое вложили все силы. Холмский замер с открытым ртом. Гаврилов, обтачивавший подставку, тихо перекрестился.

Оно было прекрасно.

Не музейный шедевр на века – мы и не обещали шедевра. Но тёплая, живая вещь со смыслом, в которой не было ни одной фальшивой ноты. Вещь, в которую честно вложили неделю бессонных ночей, мастерство нескольких поколений и кусочек души.

Я закрыл яйцо – так же плавно, поставил на нефритовую подставку и достал телефон.

Климов снял трубку на втором гудке.

– Александр Васильевич?

– Николай Севастьянович. Подарок для матери его императорского величества готов.

На том конце повисла короткая пауза – я почти физически почувствовал, как помощник министра выдохнул с облегчением.

– Готово? – переспросил он. – Полностью?

– Полностью. Собрано, проверено, работает. Можете докладывать его сиятельству.

– Слава богу, – тихо сказал Климов. – Александр Васильевич, вы не представляете, как… Впрочем, неважно. Передача состоится завтра! Это будет отдельная церемония, перед самым отъездом делегации. Я пришлю время и протокол в течение часа.

– Будем готовы.

– Спасибо, Александр Васильевич. Будем на связи.

Я убрал телефон и обвёл взглядом измученные, но счастливые лица мастеров, чароитовую пыль на всех поверхностях, остывший кофе, пустые подносы…

Мы успели. Всё это было не зря. Впрочем, иначе и быть не могло.

– Господа, – сказал я. – На сегодня всё. По домам, спать. Кто уже не может ехать из-за разведённых мостов, оставайтесь у нас. Разместим вас в гостевых комнатах. А завтра поедем передавать яйцо в Зимний.

Мастера начали медленно расходиться, переговариваясь вполголоса и ещё находясь под впечатлением. Я остался один у стола, глядя на сиреневое яйцо с нефритовой подставкой.

Завтра всё решится. Завтра это яйцо будет держать в руках человек, чьё одобрение определит будущее нашего Дома на годы вперёд.

А пока бы выспаться. Хоть раз за неделю по-человечески, в кровати, а не в кресле.

Хотя, зная себя, я понимал: до утра я ещё раз десять спущусь проверить, на месте ли яйцо и не приснилось ли мне, что мы его доделали.

Глава 21

Я никогда не думал, что буду так нервничать из-за заказа.

За две жизни через мои руки прошли вещи, рядом с которыми чароитовый сувенир смотрелся как поделка из ремесленной лавки. Короны, диадемы, изделия, за которые шли войны и плелись интриги. И вот сейчас я сидел на заднем сиденье «Руссо-Балта», держал на коленях плоский лаковый футляр и ловил себя на том, что ужасно нервничал.

Штиль вёл машину молча, петляя по перекрытым переулкам. Центр Петербурга в эти дни напоминал крепость накануне осады: посты, ограждения, гвардия на каждом углу. Из-за делегации Поднебесной полгорода стояло на ушах, и нам пришлось ехать в объезд.

Я покосился на отца.

Василий сидел прямо, глядел в окно и в третий раз за дорогу проверял, застёгнут ли портфель с документами. Потом поправил запонку. Потом снова взялся за часы – щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, закрыл. Открыл. Закрыл.

– Папа, – сказал я. – Мы не опаздываем. У нас ещё целый час в запасе.

– Знаю, – отозвался он, не оборачиваясь. – Запасную цепочку взял?

– Взял.

– А переходное звено? К подвеске?

– И запасные крапаны, и полировочную салфетку, и лупу. Всё взял.

Он кивнул и снова уставился в окно.

Я смотрел на него и думал, что таким отца я видел нечасто. Василий Фридрихович за тридцать лет работы повидал всякое. Он принимал заказы у великих князей, разговаривал с министрами, не моргнув глазом, отказывал графам и баронам. Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, человек со стальным стержнем внутри. И вот сейчас он нервничал, как подмастерье перед первой аттестацией.

Впрочем, я его прекрасно понимал.

Дело было не в репутации Дома. Репутацию мы уже заработали, конкурс выиграли, дворянство получили. Дело было в другом.

Мы влезли в большую политику. Влезли не по своей воле – нас в неё втянули, но так уж вышло. Государь подарил «Жемчужину мудрости» императору Поднебесной. Император Поднебесной заказал подарок для своей матери. И теперь этот сиреневый камешек на нефритовой подставке был уже не просто изделием Дома Фаберже. Он стал частью международной дипломатии.

И если наше изделие разочарует гостя, последствия будут серьёзными не только для нашей семьи. Поэтому мы не имели права подвести своего государя.

«Руссо-Балт» свернул к Зимнему. Машина мягко въехала во внутренний двор и остановилась у служебного входа. Я увидел знакомую бледно-жёлтую стену, простые каменные ступени – никакого золота и парадного блеска. Вход не для гостей – для своих.

У дверей нас уже ждал Климов. Помощник министра двора выглядел так, словно тоже провёл многие ночи без сна, но держался он, как обычно, безупречно.

– Доброе утро, господа, – он коротко кивнул и взглянул на футляр у меня в руках. – Прошу за мной. Времени немного, по дороге повторим нюансы протокола.

Я перехватил футляр поудобнее, и мы двинулись за Климовым в недра дворца.

– Поклон при входе – тридцать градусов, не глубже, – говорил Климов на ходу, ведя нас по узким служебным коридорам. – Взгляд на переносицу или ухо его императорского величества. Передаёте футляр двумя руками. Говорите только после обращения через господина Сюя. Всё как в прошлый раз, господа, вы уже это проходили.

– Разумеется, – отозвался отец.

– И ещё. – Климов остановился на повороте и понизил голос. – Церемония будет камерной. Его императорское величество не пожелал лишней пышности. Только китайская сторона и мы с господином Барановым. Это хороший знак. Можно сказать, знак доверия со стороны наших гостей. Так что волноваться особо не о чем. Считайте, что вы среди своих.

Я едва не усмехнулся. Ну да, конечно.

Мы свернули в последний раз, поднялись по короткой лестнице – и я понял, куда нас ведут. Двойные двери впереди были мне знакомы.

В Малахитовом зале было всё так же холодно.

Тонны зелёного уральского камня по-прежнему приглушали освещение свет и крали тепло, и казалось, что сам этот зал целиком был выточен из единой глыбы горной породы. Что ж, малахит хотя бы постоянен в своём нелюбезном гостеприимстве.

Зал был обставлен с меньшей пышностью, чем в прошлый раз, да и народу было поменьше. Повелитель Поднебесной явился без многочисленной свиты.

У дальней стены в двух креслах с высокими спинками сидели сам император Поднебесной и его наследник. Справа от императора расположились двое сановников в тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами рангов. Слева, как и тогда, стоял седой китайский церемониймейстер, а у стены, дожидаясь своего часа, ждал господин Сюй.

От российской стороны присутствовали только граф Баранов и Климов. Министр двора стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и по его виду я понял – он нервничал не меньше нас с отцом.

Сюй поймал мой взгляд и едва заметно кивнул в знак приветствия. С этим человеком было приятно работать. Я успел убедиться, что он не просто переводил слова, а точно передавал смыслы, что было крайне ценно.

Мы с отцом вошли и поклонились, выдерживая рекомендованный угол. Император слегка наклонил голову в ответ.

Я смотрел в его переносицу, как было велено, и оттого видел всё лицо целиком. За прошедшие дни он не изменился – то же гладкое, скуластое лицо почти без следов возраста, те же спокойные тонкие губы, тот же взгляд, в котором читалась воля. Спокойствие горной породы. Уверенность человека, которому не нужно ничего никому доказывать.

Сюй сделал шаг вперёд, и Баранов негромко произнёс:

– Ваше императорское величество, мастера Дома Фаберже доставили заказанный вами дар.

Сюй перевёл. Император чуть шевельнул кистью – жест, означавший дозволение продолжать.

Климов указал нам на низкий столик и отступил. Я опустил на него лаковый футляр и выждал короткую паузу и поднял глаза на отца.

Василий шагнул вперёд.

– Ваше императорское величество, – начал он, и я с облегчением отметил, что голос у него был ровный. Нервозность, мучившая его всю дорогу, исчезла, едва он заговорил о деле. – Дом Фаберже с благодарностью принял ваш заказ и исполнил его в отведённый срок. Мы не дерзнули соперничать с великими работами прошлого – для этого порой нужны годы. Однако мы сделали иное. Мы вложили в эту вещь тепло русской земли и нашу глубочайшую почтительность к женщине, родившей великого государя.

Сюй переводил неспешно и длиннее, чем говорил отец, – китайский язык, судя по всему, требовал больше слов для передачи мысли, да и Сюй, как я уже знал, добавлял положенные обороты учтивости. Император слушал, не отрывая глаз от футляра.

Отец повёл рукой в мою сторону.

– Позвольте моему сыну Александру показать вам итог нашей работы.

Император взглянул на меня – я едва успел отвести взгляд, чтобы не встретиться с ним глазами – и жестом разрешил продемонстрировать изделие.

Я развернул футляр к китайцам, бережно поднял лаковую крышку…

Даже здесь, в холодном свете малахитового зала, оно, казалось, ожило. Сиреневая чароитовая скорлупа с фиолетовыми разводами, золотистые ленты прожилок, перетекающие из секции в секцию единым потоком. Серебряные нити, тонкие, как паутина, держали мозаику воедино, но не спорили с камнем. Тёмно-зелёная нефритовая подставка на трёх изящных ножках подчёркивала сиреневый цвет камня – ровно так, как я задумывал.

Я бережно вынул яйцо из ложа и поднял его на раскрытых ладонях.

– Ваше императорское величество, – произнёс я, и Сюй начал переводить синхронно, вполголоса. – Этот сиреневый камень называется чароитом. Единственное его месторождение во всём мире – Мурунский массив в Сибири. Больше он не встречается нигде на земле. Ни в одной другой стране, ни на одном другом континенте. Российская империя бережёт его – вывоз чароита в необработанном виде запрещён.

Я сделал паузу, давая Сюю перевести. Император слушал внимательно. Один из сановников справа чуть подался вперёд.

– Мы намеренно выбрали именно этот камень, – продолжил я. – Дом Фаберже хотел поднести августейшей матери вашего величества не просто красивую вещь. Мы хотели подарить ей частицу того, чего нет больше нигде в мире. Частицу русской земли.

Сюй перевёл. Я уловил, как при словах «нет больше нигде в мире» что-то едва заметно изменилось в лице императора – короткое, почти неуловимое движение, которое я научился ловить за долгие годы работы с теми, кто умеет держать лицо.

– Позвольте мне продемонстрировать, как яйцо раскрывается.

Я обхватил его ладонями плотнее. Холодный поначалу чароит уже потеплел от моих рук, и я знал – механизм вот-вот сработает. Никель-титановые полоски в основаниях, магнитная защёлка, скрытые платиновые петли. Я мягко надавил пальцами в нужных точках.

Яйцо раскрылось. Без единого щелчка две половинки разошлись, сиреневая скорлупа развернулась, как бутон, – и в открывшейся глубине, на тончайшей золотой цепочке, парила подвеска. Кусок прозрачного медового янтаря, а в нём – застывшая в вечном полёте пчела.

В Малахитовом зале повисла тишина.

Наследник, до того сидевший неподвижно, чуть наклонился вперёд. Один из сановников тихо втянул воздух носом. Сам император не шевельнулся, но я видел – он смотрел на пчелу не отрываясь. Затем сказал что-то переводчику, и Сюй наклонился ко мне:

– Его императорское величество желает взять яйцо в руки. Подайте на двух ладонях, чуть склонившись. Он подойдёт сам.

Император поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столику. Вблизи он оказался ещё выше, чем я помнил. Я склонился и протянул раскрытое яйцо на обеих ладонях. Он принял его так же – двумя руками, бережно. И замер, рассматривая.

Это длилось долго. Казалось, целую вечность.

Я стоял, опустив взгляд к его рукам, и ждал. Император медленно поворачивал яйцо на свету, разглядывая игру прожилок чароита и мягкое свечение янтаря. Он коснулся пальцем цепочки, на которой висела пчела. Качнул – и крылышки насекомого дрогнули, словно готовые взлететь.

Потом он что-то тихо сказал, и Сюй обратился ко мне:

– Его императорское величество спрашивает: что написано на ободке?

– Здесь две надписи, ваше императорское величество. На русском – «Здравия и долгих лет». И на китайском – то же благопожелание.

Сюй перевёл, а потом, по знаку императора, прочёл китайскую надпись вслух – нараспев, как читают благие слова. Я не понимал ни звука, но по тому, как изменилось лицо одного из сановников, понял: мы угадали.

Император опустил яйцо и снова замолчал. Баранов за моей спиной, кажется, перестал дышать. Климов застыл. Отец тоже стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец, Сын Неба заговорил. Негромко, размеренно. И Сюй начал переводить – тщательно подбирая каждое слово:

– Его императорское величество говорит, что за свою жизнь видел много даров. Золото, нефрит, жемчуг, камни невероятной величины и чистоты, изящные изделия из золота и серебра… Но дары, что трогают сердце, встречаются гораздо реже.

Сюй выдержал паузу, а император продолжал.

– Его императорское величество не знал, что в землях Российской империи рождается камень, которого нет более нигде в мире. И его императорское величество глубоко тронут тем, что мастера Дома Фаберже решили вложить в дар для его матери частицу того, что Россия бережёт как своё достояние. Это жест доброго друга, и его императорское величество не забудет его.

Я склонил голову, принимая благодарность. Император посмотрел на пчелу ещё раз и добавил несколько слов. На этот раз – с той самой едва заметной полуулыбкой одной стороной рта. Сюй перевёл, и в его голосе мелькнула тёплая нота:

– Его императорское величество замечает, что выбрал русских мастеров не зря. Его императорское величество говорит: тот, кто понял, что матери дарят не сокровище, а труд и тепло, – тот понимает в жизни больше, чем многие его советники.

Баранов за моей спиной издал короткий звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.

А я подумал, что император Поднебесной, кажется, снова прочитал нас насквозь. Как тогда, на первой аудиенции, с карпом и учителем. Он умел это делать – за несколько минут сканировать человека до самой сути.

Император вернулся к креслу, но яйца из рук не выпустил.