Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Фаберже-5. Битва талантов

Глава 1

Крышка кейса поднялась, и зал негромко ахнул.

На столе для демонстрации стоял «Небесный павильон» – миниатюрная копия Храма Неба в Пекине. Тридцать сантиметров высотой, двадцать пять в основании. Круглое трёхъярусное здание, поднимающееся к небу ступенчатой пирамидой.

Стены макета имитировали нефрит. Крыши трёх ярусов покрывала ляпис-лазурь, тот самый глубокий небесный синий, который в Китае означает связь с Небом. Золотые шпили, карнизы, миниатюрные колонны, имитация самоцветов высшего порядка…

Осипов говорил негромко, без пафоса, – как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушали.

– Храм Неба – место, где император общается с Небом. Место, где земная власть встречается с небесной. Каждый ярус представляет собой отдельный артефакт, посвящённый своей стихии. Нижний – земля, средний – вода, верхний – воздух. Основание – огонь. Все три – защитные, но разного свойства, в зависимости от стихии.

Комиссия слушала внимательно. Толстой из Академии художеств подался вперёд, рассматривая резьбу по нефриту. Григорович что-то записывал в блокнот.

Танеев задал вопрос:

– Почему Храм Неба, а не что-то более личное для императора?

– Храм Неба – единственное место, где император выступает не как правитель, а как посредник между людьми и Небом, – ответил Осипов. – Это самая высокая роль, которую может занять смертный.

Лю Вэньцзе – китайский советник – осматривал макет долго и придирчиво. Кивнул, но сдержанно. Казалось, работа Осипова не вызвала у него восторга.

Я наблюдал и анализировал. Мастерство Осипова – невероятное, девятый ранг – не пустой звук. Резьба по нефриту, которую невозможно повторить без полувекового опыта. Культурная точность – безупречная, он явно консультировался с китайскими специалистами. Но проект был… холодным. Архитектурная копия, пусть и гениально исполненная. Здание. Статичное, неподвижное. Красивое, но без жизни.

Осипов вернулся на место. Помощники унесли макет. Зал почтительно зааплодировал.

Следующим к трибуне вышел Дюваль.

Придворный ювелир представлял «Сад императрицы». Шкатулка в форме традиционного китайского сада – квадратная, двадцать на двадцать сантиметров, пятнадцать в высоту. Золото, жемчуг трёх цветов – белый, розовый, чёрный, – коралл, перламутр, инкрустация самоцветами.

Когда он открыл крышку, зал замер.

Внутри шкатулки оказался целый мир. Миниатюрные деревья из коралла – красные, ветвистые, с кронами из мельчайших жемчужин. Пруд из перламутра – переливающийся, с серебряными рыбками размером с рисовое зерно. Золотой мостик через пруд. Камни из нефрита, дорожки из гравия – настоящего, только крошечного. И музыкальный механизм: при открытии крышки зазвучала мелодия – нежная, тонкая, с колокольчиками.

Дюваль презентовал работу с французским шармом:

– Сад выступает как убежище для медитации и восстановления равновесия. Данный артефакт предназначен для гармонизации баланса стихий в теле и поле человека и восполнения жизненных сил…

Выглядело впечатляюще. Слияние французской элегантности с китайской эстетикой. Толстой и Григорович были в восторге – чистое искусство, безупречная техника. Но Лю Вэньцзе нахмурился.

– Безусловно, это очень красивая работа, – сказал он. – Но император Поднебесной – мужчина. Это подарок для императрицы, не для императора. Здесь всюду сквозит энергия инь, женское начало. Сад, цветы, жемчуг – всё женское.

Дюваль защищался:

– Однако сад – место мудрости, не только женское начало. Китайские философы медитировали в садах…

Но китаец лишь покачал головой. Промах. Блестящая работа, но концептуальный промах с целевой аудиторией. Как если бы ты принёс на мужской день рождения набор для вышивания крестиком – качественный, дорогой, но не туда.

Третьим выступал Юрий Бельский. Военная выправка, короткие фразы, минимум украшательств в речи. Он представлял «Меч Сына Неба» – церемониальный меч в резной деревянной коробке.

Клинок должен быть выполнен из дамасской стали в двести слоёв, с вытравленным драконом. Рукоять украшали зелёный нефрит, платина, бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, александриты. Ножны – чёрный лак с золотой инкрустацией: иероглифы «мудрость», «сила», «справедливость». Боевой и весьма эффективный артефакт на усиление способностей.

Технически – совершенно. Клинок, выкованный вручную, был произведением искусства сам по себе. Узор дамасской стали переливался на свету, как живой.

Лю Вэньцзе посмотрел на меч и произнёс:

– Император Поднебесной – правитель, не воин. Меч – не главный символ его власти.

Бельский попытался парировать:

– Но император – защитник народа. Меч – символ защиты, а не агрессии.

Оболенский кивнул:

– Впечатляющая работа.

Бельский принял замечание китайца с военной невозмутимостью. Мне он импонировал – прямой человек, без хитростей. Но его проект был мечом в буквальном и переносном смысле – точным, острым, и… возможно, слишком прямолинейным.

Четвёртым вышел Милюков.

Никита Павлович нервничал. Это было видно по тому, как он поправлял очки – трижды за дорогу от столика до трибуны, – и по голосу, который дрожал, как стрелка неисправного компаса.

Его проект назывался «Врата Небесного Спокойствия» – триптих из трёх панелей в форме ворот. Золото, клуазоне – перегородчатая эмаль – нефрит, самоцветы. Центральная панель: дракон и феникс, обвивающие друг друга. Боковые: времена года – весна и осень.

Техника эмали была запредельной. Клуазоне – искусство, требующее нечеловеческого терпения: тончайшие золотые перегородки, заполненные цветной эмалью, каждый цвет – отдельный обжиг. Милюков, как мастер миниатюры, довёл технику до совершенства – под лупой каждая перегородка была ровной, каждый цвет – чистым.

Лю Вэньцзе и здесь нанёс удар:

– Дракон и феникс вместе – в китайской традиции это свадебный символ. Парный, мужское и женское. Для подарка императору – странный выбор. Если, конечно, вы не предполагаете, что он снова решит жениться… Этот подарок будет уместно преподнести только императору и его супруге как парный.

Бертельс поднялся со своего места как человек, идущий на эшафот. Но, надо отдать ему должное, – дошёл до трибуны и заговорил. Видимо, за три дня после моего «урока» он всё-таки собрался.

«Дворец Тысячи Комнат» – миниатюрный Запретный город, тридцать на тридцать сантиметров. Золото, жёлтая эмаль для крыш, рубины, изумруды, сапфиры и бриллианты. Больше тысячи деталей, каждая выполнена вручную. Каждое здание – размером со спичечный коробок, но с микроскопической проработкой. Окна, двери, карнизы, миниатюрные статуэтки львов у входа.

И фокус: внутри главного дворца – механизм. Крошечная фигурка императора, пять миллиметров ростом, сидящая на троне, – двигалась. Поднимала руку и опускала. Зал ахнул.

Техника поражала. Бертельс не зря был Грандмастером. Тысяча деталей, каждая подогнана с точностью до десятой доли миллиметра. Артефактные контуры на каждом здании – усиление, защита, концентрация. Универсальный комплекс.

Лю Вэньцзе, осмотрев макет, произнёс:

– Это копия. Точная, великолепная – но копия. Где оригинальность мысли? Император Поднебесной живёт в Запретном городе. Зачем ему уменьшенная версия собственного дома?

Бертельс попытался защититься:

– Копия, выполненная с такой точностью, – тоже искусство. Это знак уважения к величию древней цивилизации…

Лю покачал головой. Не убедил.

Комиссия была впечатлена техникой – и разочарована идеей. Бертельс вернулся на место, сел и уставился в пол. Мне почти стало его жаль.

Шестой – молодой Сазонов. «Река Вечности» – скульптурная композиция: золотая лодка, пятнадцать сантиметров, плывёт по нефритовой реке длиной в сорок сантиметров. На лодке – фигурка императора с веслом. Река: волны из зелёного нефрита, рыбы из серебра. Артефакт защиты помещения.

Поэтичный проект, красивый. Но Сазонов был слишком молодым мастером, и это чувствовалось. Волны были чуть грубоваты, фигурка императора – схематична. А главное…

– Император не гребёт сам, – тихо, но отчётливо заметил Лю Вэньцзе. – Это не императорский образ.

Сазонов попытался объяснить символику – император направляет судьбу народа, как лодку по реке, – но Оболенский подвёл черту:

– Идея интересная, но исполнение… нуждается в доработке.

Мягкая формулировка. В переводе с дипломатического придворного на русский – сыровато.

Седьмым по списку выступал Михаил Хлебников.

Он вышел к трибуне с видом человека, заранее знающего, что ему откажут, но обязанного попытаться. «Феникс Возрождения» – фигура феникса, восстающего из пламени. Золото, красные и оранжевые эмали, рубины, цитрины, гранаты, шпинель. Символика прозрачна до неприличия – возрождение репутации семьи Хлебниковых из пепла скандала.

Работа была достойная – восьмой ранг, но руки у этого Хлебникова росли из правильного места. Эмали яркие, фигура динамичная, пламя выполнено с ощущением движения.

Но Лю Вэньцзе, казалось, не щадил никого.

– В китайской традиции феникс – фэнхуан – женский символ, пара дракону. Ваш феникс – западный, огненный. Это культурная ошибка. Для китайского императора такой подарок, боюсь, неуместен.

Хлебников попытался защищаться, но аргументов у него не нашлось. Он вернулся на место, сел, сжал кулаки на коленях.

Восьмой – Владимир Карлович фон Дервиз. Немецкая точность в каждом движении. «Часы Небесного Мандата» – астрономические часы в форме пагоды, тридцать пять сантиметров высотой. Платина, горный хрусталь, золото и необходимые самоцветы высшего порядка.

Механизм показывал время, фазы луны, положение звёзд и китайский календарь – всё одновременно, с безупречной точностью. Каждая шестерёнка – произведение инженерного искусства.

– Часы – символ порядка, который ценят во всех культурах, – объяснил фон Дервиз с лёгким немецким акцентом.

Комиссия осмотрела часы с профессиональным интересом, но без энтузиазма. Толстой оценил техническое мастерство. Лю Вэньцзе кивнул – культурных ошибок не было, – но и не выразил восторга. Слишком функционально, слишком рационально. Часы – это инструмент, а не произведение искусства, которое трогает душу.

Фон Дервиз принял холодный приём стоически. Немцы умеют проигрывать с достоинством.

Оболенский сверился со списком.

– Участник номер девять – Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Зал обратил на него все взгляды – и я физически ощутил их вес. Последний участник. Девятый из девяти. Представитель скандальной фамилии, которая только что выиграла суд против Хлебникова и Волкова. Журналистская сенсация. Тёмная лошадка.

Всё это читалось на лицах зрителей.

Холмский поставил кейс на стол для демонстрации. Я встал у трибуны и занялся презентацией. Отец готовился выступить с речью.

– Уважаемая комиссия, – начал он. – Дом Фаберже представляет проект «Жемчужина мудрости».

Холмский одним ловким движением раскрыл короб.

Серебристая чешуя переливалась радугой под светом прожекторов. Золотой дракон обвивал яйцо, устремляясь к вершине. Жемчужина в его пасти мерцала перламутром. Облака-основание, казалось, действительно парили.

– Дракон – главный символ императорской власти в Китае. Не чудовище, не зверь, каким его представляет западная традиция. Это воплощение мудрости, силы и гармонии. Он управляет водой и дождём, приносит урожай и процветание. Император Поднебесной – Сын Неба, и дракон – его символ. Пятипалый – привилегия, принадлежащая ему одному.

Он говорил спокойно, размеренно, показывая детали макета. Члены комиссии внимательно изучали макет, подавшись вперёд.

– Жемчужина мудрости в пасти дракона – символ просветления правителя. Четыре стихии представлены самоцветами: изумруды – земля, сапфиры – вода, рубины – огонь, алмазы – воздух. Александриты – универсальные усилители. Облака в основании – связь с Небом.

Отец объяснил технику. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы для яйца. Золото – для дракона. Платина – для крепления камней. Девять типов чешуек, около двух тысяч камней. Каждый – настоящий самоцвет высшего порядка в финальном изделии. Артефактная вязь – на каждой чешуйке, создающая единое защитное поле.

Зал притих. Китайский советник вышел из-за стола комиссии, подошёл к макету. Наклонился. Рассматривал – долго, внимательно, как ювелир проверяет подлинность камня.

Считал пальцы на лапах дракона. Шевелил губами: раз, два, три, четыре, пять.

– Пять, – произнёс он вслух. – Правильно.

Осмотрел позу.

– Восходящий. Символ подъёма. Хорошо.

Жемчужина.

– Чжу, – сказал он по-китайски. – Жемчужина мудрости. Верно.

Он выпрямился. Посмотрел на Василия, кивнул и вернулся на место.

– Благодарю, – сказал Оболенский. – Вопросы к участнику. Господин Лю?

Лю Вэньцзе наклонился к микрофону:

– Господин Фаберже, вы консультировались с китайскими специалистами при разработке проекта?

– Да. Профессор Ремизов из Императорской Академии наук – синолог с сорокалетним стажем. Он подтвердил полное соответствие проекта китайской традиции.

– Почему именно яйцо? – продолжил Лю. – В китайской традиции яйцо – не основной символ.

Я взял слово:

– Яйцо – символ начала в культурах всего мира, включая китайскую. Космическое яйцо Паньгу – начало мироздания. Кроме того, это наша фирменная традиция. Пасхальные яйца Фаберже создавались для русских императоров на протяжении десятилетий. Мы адаптировали эту традицию для китайского императора – сохранив форму, но наполнив её китайским содержанием. Мост между двумя культурами, что показалось нам особенно важно с учётом давней дружбы нашей империи с Поднебесной.

Лю кивнул:

– Хорошо.

Танеев поднял руку:

– Четыре стихии – концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?

Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.

– Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами – это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.

Толстой из Академии художеств обратился к отцу:

– Василий Фридрихович, вы – грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?

Отец улыбнулся.

– Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, – он позволил себе тень улыбки, – быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.

Толстой усмехнулся:

– Амбициозно, Василий Фридрихович…

– Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.

Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.

Холмский наклонился ко мне и прошептал:

– Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…

Оболенский поднялся.

– Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.

Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.

Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.

Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.

Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.

Глава 2

После весьма обильного обеда в назначенное время участников конкурса проводили в один из парадных залов – восемьсот квадратных метров имперского величия, предназначенного для того, чтобы каждый входящий почувствовал себя ничтожеством.

Высокие потолки, мраморные колонны, позолоченная лепнина, хрустальные люстры на десятки ламп каждая. Окна выходили на Неву – за стёклами уже сгущались февральские сумерки, и огни набережной отражались в свинцовой воде. Паркет был натёрт до такого блеска, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Мы с отцом и Холмским расположились у третьей колонны слева.

Осипов стоял у окна с закрытыми глазами – снова медитировал или дремал. В его возрасте и с его рангом волноваться было незачем: легенду не выкинут в первом раунде. Дюваль нервно поправлял манжеты – раз, другой, третий, пока манжеты не стали выглядеть так, будто их жевала собака.

Бельский застыл по стойке «смирно» – вероятно, единственная поза, в которой он чувствовал себя комфортно. Милюков протирал очки – я насчитал пятый раз за десять минут. Бертельс был бледен и смотрел в пол. Сазонов шептался с тремя помощниками, которые выглядели не менее растерянными, чем их шеф. Хлебников-младший стоял особняком, мрачный, как надгробное изваяние.

Фон Дервиз держался по-немецки невозмутимо.

Ровно в шесть двери распахнулись, и в зал вошла комиссия. Семь человек во главе с Оболенским – все в парадных мундирах, при орденах. По выражению их лиц было ясно, что решение принято.

Они прошли к центру зала и остановились. Оболенский встал в центре, остальные – по бокам. Лю Вэньцзе занял место по правую руку от председателя – знак его роли в этом мероприятии, который не укрылся ни от кого из присутствующих.

Оболенский держал в руках тонкую кожаную папку.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как тикают огромные напольные часы у стены – мерно, неумолимо.

– Господа участники, уважаемые гости и наблюдатели… Комиссия завершила обсуждение представленных проектов. Благодарим всех участников за проделанную работу и высокий уровень мастерства.

Он остановился и обвёл глазами притихший зал. Оболенский явно знал цену паузам.

– Однако конкурс предполагает строгий отбор. Мы должны выбрать проекты, которые наилучшим образом соответствуют задаче – создать достойный подарок для императора Поднебесной и его свиты.

Он перечислил критерии: соответствие китайской культурной традиции, техническое мастерство, оригинальность концепции, артефактные свойства, реалистичность сроков и бюджета. Пять пунктов. Пять фильтров, через которые прошли не все.

– По итогам первого этапа комиссия приняла решение допустить к финальному этапу шесть проектов.

Зал затаил дыхание. Рядом со мной Холмский сжал кулаки.

– Шестеро участников получат одобрение на реализацию проектов и финансирование от Министерства Императорского двора.

Оболенский открыл папку.

– К финальному этапу допускаются следующие участники. Грандмастер Григорий Осипович Осипов с проектом «Небесный павильон»…

Осипов открыл глаза и кивнул – спокойно, без единой эмоции на лице. Ожидаемо. Легенда есть легенда.

– Грандмастер Юрий Александрович Бельский с проектом «Меч Сына Неба».

Бельский выпрямился ещё больше – хотя, казалось бы, куда дальше. Взяли, несмотря на замечание Лю о неуместности военной символики. Значит, верили, что переработает концепцию.

– Грандмастер Никита Павлович Милюков с проектом «Врата Небесного Спокойствия»…

Милюков выдохнул – шумно, облегчённо. Дрожащими руками полез протирать очки – шестой раз. Не Бертельс с его «Дворцом», а Милюков с «Вратами». Техника перевесила слабую презентацию.

– Грандмастер Николай Евгеньевич Бертельс с проектом «Дворец Тысячи Комнат»…

Бертельс вздрогнул. Буквально – дёрнулся, будто через него пропустили ток. Поднял голову – впервые за весь день. На его лице читались изумление пополам с облегчением. Техника перевесила концептуальный промах. Или ему дали шанс исправиться.

– А также Грандмастер Владимир Карлович фон Дервиз с проектом «Часы Небесного Мандата»…

Фон Дервиз сдержанно кивнул, словно ожидал именно этого результата.

Пять имён. Осталось одно место. Я почувствовал, как напряглись плечи. Рядом отец стоял неподвижно – но я видел, как побелели костяшки его пальцев.

– И, наконец…

Пауза. Или мне показалось, что пауза.

– … Грандмастер Василий Фридрихович Фаберже с проектом «Жемчужина мудрости».

Мы с отцом одновременно выдохнули. Холмский прошептал: «Прошли!» – и тут же зажал себе рот рукой.

Первая победа. Но только первая.

Оболенский продолжил – теперь мягче, с нотой сочувствия:

– Почтенные господа Дюваль, Сазонов и Хлебников. Министерство Императорского двора благодарит вас за участие в конкурсе. Ваши проекты высоко оценены комиссией с точки зрения мастерства. Однако по совокупности критериев комиссия приняла решение не допускать их до реализации. Вы получите благодарственные грамоты и компенсацию расходов.

Дюваль побледнел – для придворного ювелира императрицы это был удар. Не пройти первый этап – публичное унижение, которое аристократическое общество запомнит надолго.

Сазонов опустил голову – он был разочарован, но, кажется, не удивлён. Молод, горяч, амбициозен – придёт время, и он вернётся сильнее.

Хлебников сжал кулаки на мгновение, потом разжал. Хотел реабилитировать фамилию – не вышло. Мне было его даже немного жаль. Проект неплохой, но имя работало против него.

– Господа участники финального этапа, прошу остаться, – объявил Оболенский. – Сотрудники Министерства обсудят с каждым из вас условия финансирования и сроки.

Он перечислил условия: бюджет, сроки, этапность. Финальная презентация готовых работ должна была состояться двадцатого июня, здесь же, в Зимнем дворце.

– Желаю всем успеха, – завершил Оболенский. – Да поможет вам Господь.

Комиссия удалилась. Дюваль вышел первым – не прощаясь.

Из боковой двери появились три сотрудника Министерства. Старший – Пётр Александрович Волконский, статский советник лет пятидесяти, с орденом святой Анны на груди. С ним – помощник Муравьёв, отвечавший за документооборот, и контролёр Корсаков, следивший за сроками.

Лакеи в дворцовых ливреях быстро поставили стол и стулья в углу зала, и чиновники начали вызывать участников по номерам.

Первым пошёл Осипов. Пятнадцать минут на всё – подписал документы, получил конверт – спокойно, как будто это не императорский конкурс, а покупка хлеба. За ним – Бельский: жестикулировал, объяснял что-то техническое, но уложился в те же пятнадцать.

Милюков нервничал, ронял ручку, извинялся – двадцать минут, зато вышел с просветлённым лицом. Бертельс шёл к столу медленно, но с достоинством – получил свой конверт и удалился, на лице впервые за день нечто похожее на облегчение.

Фон Дервиз, верный немецкому идеалу эффективности, управился за десять минут – всё просчитал заранее, вопросов было минимум.

Настала и наша очередь.

Отец сел за стол напротив Волконского. Мы с Холмским остались поодаль, но слышали обрывки разговора.

– Господин Фаберже, ваша примерная смета – пятьдесят две тысячи рублей минимум, шестьдесят – максимум. – Волконский смотрел в бумаги. – Вы, кажется, упоминали возможность оптимизации. Готовы детализировать?

Отец был готов к этому вопросу:

– Готов, но урезать проект я бы не рекомендовал. Да, часть александритов можно заменить на шпинель – та же функция усиления, стоимость ниже. Но эффект усиления будет ниже, чего я бы не хотел. Не будь этот проект подарком, мы бы сами искали способы сэкономить. Но экономить на императоре Поднебесной…

Волконский понимающе улыбнулся.

– Что ж, шестьдесят тысяч мы сможем кое-как втиснуть в рамки, – отозвался чиновник. – Но не более, Василий Фридрихович. Не более. Теперь график.

Отец показал документ, который мы составили накануне: пять этапов от февраля до июня.

– Промежуточная проверка – пятнадцатое апреля, – уточнил Волконский. – К этой дате должны быть готовы основа яйца и дракон. Инспектор от Министерства посетит вашу мастерскую. Согласны?

– Согласен.

Перед ним разложили три экземпляра договора.

– Аванс в размере двадцати тысяч рублей будет перечислен на ваш счёт в течение трёх рабочих дней. Остальные транши – в марте и апреле.

– Благодарю.

Отец обменялся рукопожатиями с Волконским и вернулся к нам.

Мы вышли в коридор – широкий, мраморный, с портретами полководцев на стенах. Отец показал конверт:

– Договор подписан. Финансирование одобрено.

– Первая победа, – кивнул я. – Но это ещё ничего не гарантирует.

– Разумеется. – Отец убрал конверт во внутренний карман. – Конкуренты учтут замечания комиссии. Времени – три полных месяца. Каждый из них сделает всё, чтобы победить.

Мы шли к выходу, и я анализировал вслух – отцу полезно слышать мои оценки, мне – проговаривать мысли.

– Самый опасный – Осипов. Девятый ранг, шестьдесят лет опыта. Его техника безупречна. Если добавит жизни в свой храм – встроит дополнительные артефактные функции, анимацию, что-нибудь неожиданное – будет очень сильный соперник

– Фон Дервиз тоже хорош, – подхватил отец. – Его часы сами по себе – инженерный шедевр. Если добавит эмоций и эстетики…

– Бельский тоже опасен. Стопроцентно переработает концепцию. Сделает меч не оружием, а символом защиты. Добавит церемониальности. Боевые артефакты – его стихия.

– И Бертельс, – тихо сказал отец.

– Да. Технически очень высок, да и проект амбициозный. Если соберётся психологически – а шанс на реабилитацию даст ему силы – может переработать «Дворец» во что-то оригинальное.

– А Милюков? – спросил Холмский.

Я пожал плечами.

– Аутсайдер. Его, полагаю, взяли как свежий взгляд среди маститых мастеров. Но пока этого свежего взгляда не видно. Триптих красив, но проигрывает другим работам.

Отец покачал головой:

– Не стоит недооценивать. Думаю, он ещё может всех удивить.

– Согласен. Бдительность терять нельзя.

* * *

Дома нас встретили, как встречают солдат с фронта – с тревогой и надеждой. Лена бросилась к двери:

– Ну что? Прошли?

Отец позволил себе улыбку:

– Прошли. Среди шестерых из девяти.

Лидия Павловна улыбнулась.

– Слава Богу. Впрочем, я в вас не сомневалась, мальчики.

Марья Ивановна появилась из кухни, как джинн из лампы:

– Ужин подан, господа! Садитесь!

Стол был накрыт не так роскошно, как после суда, но душевно. Достаточно, чтобы отметить, и не слишком много, чтобы не сглазить.

Отец рассказывал нашим женщинам о презентации – подробно, обстоятельно. Проекты конкурентов, реакция комиссии, замечания Лю Вэньцзе. С особой гордостью он отметил, что китайский советник кивнул нашему проекту дважды. Для человека с непроницаемым лицом – практически овация.

– А кто ещё прошёл? – спросила Лена.

Я перечислил пятёрку: Осипов, Бельский, Милюков, Бертельс, Дервиз.

Мать нахмурилась:

– Осипов… Он же легенда. Сможем потягаться? Да и Бертельс хорош. И Дервиз… Проклятье, да все они достойные противники! А Бельский три года назад взял гран-при на Парижской выставке…

– Придётся потягаться, – вздохнул отец. – И сможем. Если, конечно, всё сделаем правильно.

Разговор плавно перешёл к финансам.

– Аванс за проект – двадцать тысяч, – сказал отец. – Этого хватит, чтобы закупить основные материалы. Плюс по решению суда нам причитается сто тысяч из конфискованного имущества Хлебникова.

– Когда поступят деньги от приставов? – Лена, как всегда, перешла к конкретике.

– Данилевский говорит, в течение месяца.

Я поднял вопрос, который откладывать не хотел:

– Предлагаю вернуть долг графине Шуваловой сразу, как получим деньги. Мы взяли у неё сто тысяч под залог фамильного яйца. Не люблю быть должным.

– Согласна, – отозвалась Лена. – Долги – это кабала. И в любой момент могут выйти нам боком.

Отец задумался:

– Сто тысяч – большие деньги. Мы могли бы вложить их в развитие…

– Василий, – мать сказала тихо, но твёрдо. – Долг есть долг. Тем более графине… Шувалова благоволит нам, но не стоит слишком долго пользоваться её расположением.

Отец кивнул, понимая, что его супруга была права.

– Значит, решено, – подытожил он. – Как только деньги поступят – переводим их Шуваловой и закрываем долг.

– Без обременений работать спокойнее, – подтвердил я.

После ужина мы с отцом спустились в мастерскую. Разложили на столе всё: договор с Министерством, график работ, оптимизированную смету, чертежи драконьего яйца, список материалов. Все горизонтальные поверхности оказались завалены бумагами.

– Теперь начинается настоящая работа, – сказал отец и потёр руки. – Макет из полимерной глины – одно дело. Серебро, золото, платина, настоящие самоцветы – совсем другое…

Я достал планшет и начал детализировать этапы.

Февраль. Заказать у Базанова с Урала партию лучшего металла. Начать отливку основы яйца. Отработать технологию нанесения чешуек на тестовых образцах – ключевой момент, от которого зависит весь проект.

Март. Завершить основу, создать дракона. Проверить самоцветы. Начать огранку под конкретные чешуйки – каждый камень должен идеально встать в своё гнездо.

Апрель. Пятнадцатого – промежуточная проверка, к которой должны быть готовы основа и дракон. Закрепка первых пятисот камней. Создание облаков-основания.

Май. Закрепка оставшихся полутора тысяч камней. Нанесение артефактных контуров на каждую из двух тысяч чешуек – ювелирная и магическая работа одновременно.

Начало июня. Сборка, финальная полировка, нанесение артефактных контуров перед активацией… Пятнадцатого – готовность.

– График очень напряжённый, – отец изучал расписание. – Но выполнимый, людей у нас хватит. Главное – не сорвать промежуточную проверку пятнадцатого апреля.

Я кивнул. И перешёл к вопросу, который откладывать было нельзя.

– Отец, нам нужно поговорить о твоём ранге.

Василий устало посмотрел на меня – он знал, что я снова об этом напомню.

– Ты тренируешься с Барсуковым раз в неделю. Как успехи?

– Прогресс есть. Земля и огонь – отлично. Вода значительно подтянулась. Воздух по-прежнему слабоват. Есть улучшения, но… Мы оба не считаем меня готовым.

– Барсуков говорил – в идеале нужно полгода-год до девятого. Но у нас нет года. Есть месяц-два.

Отец вздохнул:

– Что ты предлагаешь? Тренироваться с ним два раза в неделю вместо одного?

– Минимум.

– Договорюсь с Барсуковым, если он, конечно, согласится. График у нашего учителя плотный.

Он замолчал, глядя на чертежи. Драконье яйцо смотрело с бумаги – пока ещё плоское, двумерное, ждущее, когда его воплотят в серебре и золоте.

– Мы создадим шедевр, Саша, – тихо сказал отец. – Я это чувствую.

– Знаю, – ответил я. – План составлен. Материалы заказываем завтра. Ты договорись с поставщиками самоцветов через Гильдию, а я пойду к Базанову за металлами.

– Как в старые добрые времена.

– Только ставки выше, – улыбнулся я.

Часы пробили уже половину одиннадцатого вечера, а мы всё ещё сидели в мастерской. Детализировали смету – расписывали по статьям, вплоть до стоимости каждого типа камней и расхода серебра на грамм.

– Всё пока сходится, – отец отложил карандаш. – Завтра начинаем.

У меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Данилевский».

Странно. Адвокат обычно не звонил так поздно. Алексей Михайлович был человеком обстоятельным и уважал чужое время. Если он набирал после десяти – значит, дело не терпело.