Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Отец хмыкнул – но в его хмыканье было больше теплоты, чем в ином признании в любви.

– Поздравляю, братец, – Лена подняла бокал. – Теперь ты официально имеешь право делать то, что делал и раньше, только с бумажкой. Бюрократия – великая сила.

– Говорит женщина, которая за последний месяц подписала двадцать три контракта, – парировал я.

– Двадцать один, – поправила Лена. – Два ещё на согласовании.

Мы рассмеялись.

В этот момент к нашему столу подошёл опоздавший гость. Денис Ушаков явился в штатском, явно не желая привлекать внимание остальных посетителей к своей форме. Рубашку он надел свежую, но слегка взъерошенные волосы выдавали человека, который прибежал с работы.

– Прошу прощения за опоздание! – Денис пожал мне руку. – Совещание затянулось. Поздравляю, Сашка! Седьмой ранг – серьёзное достижение. Ещё один – и высшая лига!

– Благодарю, Денис. Рад, что ты смог вырваться.

Ушаков сел на стул, который я предусмотрительно оставил свободным – между собой и Леной. Чистое совпадение, разумеется. Стратегическое планирование рассадки гостей – это не моя специальность. Я ювелир, а не сводник.

Лена чуть порозовела – едва заметно, на полтона, как розовый жемчуг по сравнению с белым. От матери это тоже не укрылось – я видел, как она чуть прищурилась и спрятала улыбку за салфеткой.

Денис заказал себе судака и присоединился к общему разговору. Немного жаловался на работу – до сих пор исполнял обязанности директора Департамента, а постоянного назначения всё не было.

– После дела Хлебникова прошли серьёзные чистки, – Денис покачал головой. – Работать некому. Те, кто остался, завалены по самую макушку. А новые появляются небыстро – проверка благонадёжности занимает месяцы…

– Терпение, Денис Андреевич, – сказал отец. – Хорошие люди не появляются по щелчку пальцев. Как хорошие камни – нужно время, чтобы их найти.

Разговор тёк легко – от работы к семейным историям, от новостей к воспоминаниям. Мать рассказывала, как отец когда-то привёл её именно сюда, в «Медведь», на одно из первых свиданий.

– Мы сидели вон за тем столиком, – Лидия Павловна указала в сторону фонтанчика. – У самого медведя. Я даже помню то дерево в кадке – видишь, справа от колонны? Правда, тогда оно было вдвое ниже…

Отец уткнулся в расстегай с видом человека, пойманного на сентиментальности, и пробормотал:

– А кухня здесь всё ещё хороша…

Мать улыбнулась. Лена посмотрела на неё, потом на отца, потом – на Дениса. И снова чуть порозовела.

Я ел говяжьи щёчки и наслаждался вечером. Такие вечера случались нечасто – и тем выше я их ценил. Семья за одним столом, хорошая еда, тёплый свет, негромкая музыка. Никаких конкурентов, никаких интриг, никаких чешуек и контуров. Просто люди, которые любят друг друга и не стесняются это показать.

Полтора века – достаточный срок, чтобы научиться ценить такие моменты. Потому что знаешь: они проходят. И всегда – слишком быстро.

Я откинулся на спинку стула и по привычке осмотрел зал.

За соседними столами расположилась привычная для «Медведя» публика: состоятельные петербуржцы, пара офицеров в парадных мундирах, дама в мехах с собачкой, которая была размером с крупную крысу и, судя по выражению морды, знала об этом сходстве и глубоко презирала весь мир.

Пианист перешёл от Шуберта к чему-то джазовому – видимо, почувствовал, что публика расслабилась.

И тут из-за портьеры у входа появился администратор.

Подтянутый мужчина в безупречном фраке вёл нового посетителя к столику в дальнем углу зала. Одинокий гость в тёмном костюме строгого кроя. Из кармана жилета выглядывала цепочка часов. Невозмутимое лицо – то самое, которое я видел на презентации конкурса…

Дервиз, чтоб его!

Владимир Карлович фон Дервиз.

Глава 19

Я медленно опустил вилку.

Дервиз шёл через зал, глядя прямо перед собой, – и, казалось, не замечал ничего вокруг. Ни нашего стола, ни меня, ни новенького знака Гильдии на моём лацкане. Администратор подвёл его к угловому столику, отодвинул стул, подал меню. Дервиз сел. Один. Без жены, без помощников, без вездесущего секретаря Краузе.

Совпадение? «Медведь» – популярное место, сюда ходит полгорода. Но я давно перестал верить в совпадения, связанные с участниками императорского конкурса. Особенно – в совпадения, случающиеся в тот самый вечер, когда я доложил Ковалёву об альянсе Бертельса и Дервиза.

Дервиз поднял голову от меню. Наши взгляды встретились – через весь зал, через десятки столиков, через негромкую музыку и журчание фонтанчика.

Секунда. Две.

Немец чуть наклонил голову в знак приветствия. Я ответил ему таким же вежливым кивком.

Я вернул внимание к семейному столу. Лена о чём-то щебетала с Денисом, отец с матерью предавались воспоминаниям о романтике прошлых лет.

– Александр Васильевич, прошу прощения.

Я обернулся. Рядом со мной возник официант с серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка. Белая, плотная, с тиснёным текстом: «Владимир Карлович фон Дервиз. Грандмастер-артефактор».

Я поблагодарил официанта и взял карточку. На обороте аккуратным почерком была написана лишь одна фраза: «Не окажете ли честь присоединиться ко мне в сигарной комнате?»

Я посмотрел на карточку, потом – через зал – на угловой столик. Дервиз сидел с безупречной осанкой и изучал меню с таким видом, будто не он только что отправил мне приглашение. Немецкая невозмутимость – штука непробиваемая.

– Прошу прощения, – сказал я семье. – Отойду на несколько минут.

Отец проследил мой взгляд, узнал Дервиза и чуть нахмурился. Но кивнул – молча, без вопросов. Лена приподняла бровь. Денис был поглощён разговором с Лидией Павловной и ничего не заметил. Или сделал вид.

Сигарная комната «Медведя» располагалась за дубовой дверью в глубине зала. Отдельный мир – тяжёлые кожаные кресла, низкие столики из тёмного дерева, мягкий свет бра в бронзовых оправах. Здесь всегда пахло хорошим табаком, старым деревом и дорогим коньяком. В Петербурге половина важных решений принималась не в кабинетах, а в таких вот комнатах – за сигарой и бокалом.

Дервиз уже был на месте. Успел добраться раньше меня – видимо, знал короткий путь через служебный коридор. Перед ним на столике стояли два бокала коньяка и открытый хьюмидор с сигарами.

Увидев меня, он поднялся и протянул руку.

– Александр Васильевич. Благодарю, что приняли моё приглашение.

– Владимир Карлович.

Мы обменялись рукопожатиями и сели друг напротив друга.

Дервиз не стал тянуть.

– Сегодня ко мне заходил Иван Петрович, – произнёс он ровным тоном.

Надо же, визит, а не звонок. Ковалёв приехал к нему лично, а не ограничился телефоном. Это говорило о серьёзности ситуации красноречивее любых слов.

– Разговор был… обстоятельным, – добавил Дервиз. В его голосе не было ни обиды, ни злости – только сухая констатация человека, привыкшего оценивать последствия.

Я молча взял бокал с коньяком, но пить не стал. Просто вертел тяжёлый хрусталь в руках.

– Александр Васильевич, буду с вами откровенен. Да, я следил за действиями конкурентов. Мой секретарь Краузе организовал наблюдение за вашими перемещениями и контактами. Это была разведка – сбор информации, чтобы понимать, какие ресурсы вы привлекаете. – Он помолчал. – Практика не уникальная, хотя, признаю, не джентльменская.

Я молча кивнул.

– Но это всё, в чём я повинен, – голос Дервиза стал жёстче. – Подмена камней, перехват жемчужины, подкуп подмастерьев – ничего из этого я не организовывал и не одобрял!. Более того, не имел об этом ни малейшего понятия! Бертельс предложил мне обмен информацией о конкурентах. Я воспринял это как… – он подыскал слово, – стандартную конкурентную осведомлённость. Не более.

– О фальшивом сертификате вы, полагаю, тоже не знали? – улыбнулся я.

Дервиз посмотрел мне в глаза. Прямо, без увёрток.

– Нет. О сертификате, о подмене камней, о систематическом саботаже – обо всём этом я узнал два часа назад от Ивана Петровича. И скажу вам честно, Александр Васильевич: если бы я узнал раньше, то прекратил бы любые контакты с Бертельсом в тот же день.

Полтора века учат читать людей – не по словам, а по тому, как они держат руки, как дышат, как сидят. Дервиз не юлил, не оправдывался и не перекладывал вину. Он излагал факты – сухо, точно, как излагают показания в суде. Человек, привыкший к порядку и дорожащий репутацией больше, чем деньгами.

Я был склонен ему поверить. Не безоговорочно, но достаточно, чтобы принять его слова за рабочую версию.

– Я разорвал с Бертельсом все отношения, – продолжил Дервиз. – Действия Николая Евгеньевича бросили тень на мою репутацию, а я ею дорожу, Александр Васильевич. Дорожу больше, чем победой на любом конкурсе.

Он выпрямился в кресле – и без того прямая спина стала ещё прямее.

– Прошу принять мои искренние извинения. Если вы считаете целесообразным принять мои извинения в материальном виде, я готов обсудить варианты.

Я позволил паузе повиснуть ровно столько, сколько нужно, чтобы извинение осело, как пыль после взрыва.

– Принимается, Владимир Карлович, – сказал я. – Хотя должен заметить: папарацци в Эрмитаже – это было лишнее. Зильберштейн фотографировал не только меня, но и лиц, которые не имели отношения к конкурсу. Это могло навредить невинным людям.

Дервиз чуть наклонил голову.

– Согласен. Краузе проявил излишнее рвение. Это было моей ошибкой – я не проконтролировал методы. Более вас и вашу семью никто не побеспокоит. Слово артефактора.

Сигары остались нетронутыми – разговор оказался куда короче. Дервиз встал и протянул руку.

– Удачи на конкурсе, Александр Васильевич. Да победит достойнейший.

– Взаимно, Владимир Карлович.

* * *

Пятнадцатого апреля ровно в десять утра – минута в минуту, как и полагается чиновнику Министерства Императорского двора – в мастерскую на Большой Морской прибыл инспектор Корсаков.

Я помнил этого чиновника по подписанию договора в Зимнем дворце – невысокий, сухощавый, с лицом человека, который считает каждую копейку казённых денег и каждый день сроков. Контролёр. Не злой и не добрый – точный.

Корсаков вошёл в мастерскую, окинул помещение цепким взглядом и достал из портфеля блокнот.

– Доброе утро, господа. Промежуточная проверка. Прошу показать текущее состояние проекта.

Мы были готовы. Отец настоял, чтобы всё было разложено, как на выставке, – и он был прав. Первое впечатление в таких визитах решает половину дела.

Яйцо-заготовка стояло в центре мастерской, в специальном держателе – серебряная сфера двадцати шести сантиметров в высоту, отполированная до зеркального блеска, с аккуратной разметкой для чешуек. Рядом на отдельной подставке, обитой бархатом, красовался золотой дракон.

Дракон был без ложной скромности великолепен. Семнадцать секций, собранных на серебряном каркасе, каждая отлитая вручную Ворониным и доведённая Егоровым. Финальная полировка ещё не была сделана – поверхность оставалась матовой, в следах обработки, – но форма уже читалась: мощная, динамичная, живая. Пять пальцев на каждой лапе, каждый коготь – отдельная отливка. Голова с раскрытой пастью – туда ляжет жемчужина. Грива развевалась, хвост спиралью обвивал нижнюю часть яйца.

На трёх лотках лежали готовые чешуйки с закреплёнными камнями: изумруды, сапфиры, рубины, бриллианты.

Корсаков начал осмотр. Яйцо-заготовку он осмотрел за пять минут. Проверил толщину стенок, разметку, полировку – и удовлетворённо ивнул.

Дракон занял его значительно дольше. Корсаков осматривал каждую секцию – швы, стыки, когти, чешую. Крутил, поворачивал, подносил к свету. Молчал.

Потом выпрямился и произнёс одно слово:

– Впечатляет.

Воронин и Егоров, стоявшие у стены в рабочих фартуках, переглянулись. Три недели литья, пять часов сна в сутки, обожжённые пальцы, переделанные дважды когти – и вот: «впечатляет» от чиновника, который видел все шесть конкурсных проектов. Для них это стоило больше, чем орден.

Чешуйки Корсаков проверял выборочно – взял десять наугад, осмотрел под лупой. Закрепка, огранка, посадка камня в гнездо. Кивал – молча, сосредоточенно.

Потом достал из портфеля наш график – тот самый, подписанный в феврале, – и сверился.

– По плану к пятнадцатому апреля должно быть закреплено пятьсот камней. У вас триста. Отставание существенное.

Отец побледнел. Чуть-чуть, едва заметно, но я видел – и Корсаков, вероятно, тоже.

– Причина – замена партии александритов, – вступил я, доставая папку с документами. – Треть камней оказалась синтетической подделкой. Мы выявили подмену при входном контроле, заказали и получили новую партию напрямую от производителя. Вот акт экспертизы Гильдии, протокол проверки и результаты независимой лаборатории.

Корсаков взял папку. Читал внимательно, страница за страницей. Потом закрыл и посмотрел на меня.

– Я понимаю обстоятельства, Александр Васильевич. Но вынужден напомнить: комиссия не рассматривает обстоятельства. Она рассматривает результат. Пятнадцатое июня – финальная дата представления готового проекта. Ни днём позже. Опоздание будет означать автоматическую дисквалификацию.

Он произнёс это без злорадства, без угрозы – просто констатировал факт. Как врач, который сообщает диагноз.

Корсаков проверил все сертификаты на камни и металлы, снял копии, записал результаты в блокнот, подписал акт проверки в двух экземплярах, оставил нам один и уехал. Визит длился сорок пять минут, но показалось, что целую вечность.

После его ухода в мастерской повисла тишина. Отец стоял у верстака и смотрел на лотки с чешуйками – триста готовых и пятнадцать сотен впереди.

– Господа, – сказал я. – Нужно обсудить, как выкручиваться.

Воронин отложил надфиль. Егоров снял лупу. Отец повернулся.

Четверо за верстаком, заваленным чертежами и графиками. Военный совет, только вместо карт – схемы крепления чешуек и списки камней.

Я взял карандаш и начал считать.

– Полторы тысячи камней за два месяца. Это двадцать пять камней в день при шестидневной рабочей неделе. Сейчас мы делаем пятнадцать. Разрыв – десять камней ежедневно.

– Людей взять негде, – сказал отец. – Закрепка камней высшего порядка – минимум восьмой ранг. Егоров, я и… – он осёкся.

– И я, – закончил за него. – С сегодняшнего дня я работаю на закрепке. Седьмой ранг даёт мне право на камни среднего порядка – шпинель, топазы, плюс все немагические. Привлеку Холмского помогать. Семён Ильич, – я повернулся к Егорову, – вы переключаетесь только на высший порядок. Бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, александриты.

Егоров кивнул. Молча – как всегда. Человек немногих слов и безупречных рук.

– Воронин – конвейер не останавливается, – продолжил я. – Отжиг, пайка, подготовка чешуек. Плюс оставшиеся секции дракона.

– Успеем, обещаю, – сказал Воронин. Два слова – и в них было больше надёжности, чем в ином контракте.

– Рабочий день – четырнадцать часов, – объявил я. – Но с обязательными перерывами каждые два часа. Без обсуждений.

Егоров открыл рот – и я знал, что он скажет: «перерывы – это потеря времени».

– Семён Ильич, – опередил я его. – Уставший мастер – скверный мастер. Я не готов рисковать.

Егоров закрыл рот. Подумал. Кивнул.

– Отец, – я повернулся к Василию. – Тренировки с Барсуковым – продолжаем. Девятый ранг нужен нам к концу мая. Это в приоритете.

Отец кивнул. Когда всё горит, легко пожертвовать неважным. А тренировки могли казаться неважными на фоне полутора тысяч камней. Могли, но не были.

– Лена берёт на себя логистику, – завершил я. – Оставшиеся поставки камней, координация с Кузнецовыми и Зотовым по браслетам, бухгалтерия. Бизнес не должен встать – он кормит нас постоянно.

Совещание закончилось за десять минут. Решения были приняты, роли перераспределены. Оставалось одно – работать.

И мы работали. С этого дня мастерская на Большой Морской жила в режиме, который я про себя назвал «осадным». Четырнадцать часов в день, шесть дней в неделю. Подъём в шесть, завтрак на ходу, за верстаком в семь. Перерывы – по часам, как лекарство: двадцать минут каждые два часа. Обед – в мастерской, Марья Ивановна приносила горячее прямо к верстакам.

Я впрягся в закрепку, почти поселившись в мастерской. Камни среднего порядка – моя новая территория, официально подтверждённая сертификатом. Работа тонкая, кропотливая, требующая абсолютной концентрации. Каждый камень нужно посадить в гнездо без перекоса, без люфта. Закрепить, не повредив ни камень, ни серебро. Проверить, перейти к следующему…

Пятнадцать камней в первый день. Семнадцать – во второй. К концу первой недели я вышел на двадцать – руки привыкли, глаз настроился, ритм установился. Как в прошлой жизни: тело помнит то, чему ты его учил полтора века назад. Даже если тело – новое.

Вечером, после очередного четырнадцатичасового дня, когда шея не гнулась, а пальцы отказывались разгибаться, я сидел в кресле и думал о том, что сейчас даже поднять чашку чая стоило мне огромных усилий.

Телефон завибрировал.

На экране высветился контакт «Дядя Костя». Я тут же нажал на кнопку ответа.

– Константин Филиппович, добрый вечер.

– Александр Васильевич, – голос Дяди Кости был бодрым и деловым. – Есть превосходные новости. Табакерка выкуплена.

Я выпрямился. Усталость мгновенно отступила.

– Мой человек в Вене закрыл сделку с бароном фон Ридлем за три дня, – продолжал Дядя Костя. – Барон, видимо, был рад избавиться от вещи – деньги ему нужнее антиквариата. Фотографии табакерки были отправлены в Стамбул. Февзи-бей осмотрел, подтвердил готовность её приобрести.

Отличные новости.

– Когда предполагается обмен? – спросил я.

– Вот тут есть нюанс. – Дядя Костя чуть понизил голос. – Февзи-бей – человек старой школы. Он не отдаст жемчужину посреднику. Только лично покупателю. Хочет посмотреть в глаза человеку, для которого предназначен камень. Турецкая традиция, уважение к сделке.

Ну, здесь мы с Февзи-беем думали в одном направлении. Я тоже не был готов брать кота в мешке.

Я прикрыл глаза. Из-под закрытых век проступила мастерская – лотки с чешуйками, лупа, надфиль. Каждый день на счету. Каждый час.

И Стамбул.

Поездка выбьет меня из рабочего графика минимум на пару дней. Пятьдесят-семьдесят пять камней, которые не будут закреплены. При отставании в двести штук – это было как бежать марафон с гирей на ноге.

Но жемчужина – центральный элемент. Без неё яйцо – не «Жемчужина мудрости», а дракон с пустой пастью. Красивый, но бессмысленный.

К тому же аукцион в Бахрейне стартует через неделю. Если стамбульская сделка сорвётся, нужно успеть на аукцион. Если состоится, бахрейнский вариант отпадает, и тогда можно будет спокойно работать. В любом случае решать нужно сейчас. Завтра будет поздно.

– Я полечу. Когда Февзи-бей готов встретиться?

Дядя Костя явно улыбнулся.

– Послезавтра. Мой человек в Стамбуле всё организует: встреча, ювелир-оценщик, обмен, юрист. Закладывайте минимум два дня – османское гостеприимство предполагает, что вы будете праздновать сделку.

Что ж. Перелёт, встреча, проверка камня, обмен, уважение хозяйского гостеприимства, обратный перелёт. Плотно, но реально. Если не случится ничего непредвиденного.

Впрочем, в моей жизни непредвиденное случалось с регулярностью рассвета.

– Я возьму билеты на утро четверга, – сказал я.

– Отлично, – Дядя Костя помолчал секунду. – Александр Васильевич, мой грек в Стамбуле – Никос Ставридис – надёжный человек. Тридцать лет в деле, у него множество контактов. Он встретит вас в аэропорту и проводит к Февзи-бею. Табакерка будет у него, мои люди переправят её в Стамбул.

– Благодарю, Константин Филиппович.

– Удачи. И покажите мне потом эту чудо-жемчужину. Хочу увидеть, ради чего мы затеяли всю эту османскую оперу.

– Непременно, – улыбнулся я и попрощался.

Глава 20

Стамбул встретил нас теплом.

После петербургских плюс восьми здешние двадцать градусов ощущались как курорт. Воздух пропах морем, жареными каштанами и пряностями. За стёклами аэропорта синело небо – настоящее, яркое, без привычной петербургской дымки, которая превращала любой пейзаж в акварель.

Я снял пиджак и перекинул через руку. Штиль, разумеется, остался в своём – застёгнутом, как броня. Подозреваю, он не снял бы пиджак и на экваторе. Это была не одежда – это была философия.

У выхода из терминала нас ждал человек. Невысокий, полноватый мужчина лет пятидесяти пяти, с густыми чёрными усами и лицом, на котором южное добродушие уживалось с торговой хваткой. Светлый льняной костюм, мягкие туфли, золотая цепочка на запястье. Руки у него были крупные, но с подвижными тонкими пальцами.

– Господин Фаберже! – он раскинул руки, словно мы были знакомы двадцать лет, а не двадцать секунд. – Никос Ставридис, ваш покорный слуга и помощник! Добро пожаловать в Стамбул! Надеюсь, добрались без происшествий?

Рукопожатие перетекло в полуобъятие, потом в похлопывание по плечу. Южная экспрессия – после петербургской сдержанности ощущалась как горячий душ после ледяной купели. Штиль наблюдал за происходящим с выражением человека, которого попросили обнять кактус.

– А это, должно быть, ваш… – Никос оценивающе посмотрел на Штиля, подбирая слово.

– Помощник, – подсказал я.

– А… Помощник! – грек расплылся в улыбке и протянул руку Штилю. Штиль пожал её – коротко, сухо, одним движением. Никос, кажется, не обиделся. Видимо, привык к северному темпераменту.

– Машина ждёт! Прошу! У нас впереди прекрасный день!

Его «Мерседес» – винтажный, цвета слоновой кости – стоял у выхода на привилегированной парковке. Никос сел за руль и повёл машину, одновременно рассказывая о городе – жестикулируя обеими руками, что при скорости шестьдесят километров в час выглядело как акробатический номер. Штиль на переднем сиденье рефлекторно вжался в дверцу. Я его понимал.

Стамбул за окном разворачивался, как свиток. Узкие улочки с лавками, перетекающие в широкие проспекты с трамваями. Минареты мечетей – тонкие, острые, как иглы, – поднимались над крышами. Базары, кофейни на каждом углу, рыбаки на мосту через Золотой Рог. Запах жареной рыбы с набережной, крики чаек, гудки паромов. Город, в котором Европа и Азия не просто соседствовали – они переплетались, как нити в ковре. А Босфор лежал между берегами – синий, блестящий, равнодушный ко всем империям, которые поднимались и падали на его берегах.

Гостиница оказалась небольшой, но чистой и удобной – в европейском квартале Бейоглу, на тихой улочке в двух шагах от Истикляль. Мы оставили вещи, я принял душ и переоделся. Встреча с Февзи-беем была назначена на шесть вечера, и до неё оставалось несколько часов.

– Никос, – сказал я, спустившись в холл. – Прежде чем мы поедем к Февзи-бею, я хотел бы увидеть табакерку.

Грек кивнул – он ждал этой просьбы.

– Конечно, дорогой друг. Она в банке, в ячейке. Отсюда всего десять минут езды.

Банк занимал солидное здание в деловом квартале Шишли, с мраморным фасадом и охраной у входа. Впрочем, формальности здесь были вполне европейские – тщательная проверка документов, спуск в хранилище, строгое следование регламентам.

Никос открыл ячейку и достал чёрный кейс с кодовым замком, затем набрал комбинацию, и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши лежала в углублении из тёмного бархата.

Я замер.

Маленькая, она легко умещалась на мужской ладони. Работа тонкая, изящная. Золото, покрытое перегородчатой эмалью: бирюзовый, рубиновый, изумрудный – цвета османского дворца, цвета Босфора на закате. Крышка была инкрустирована рубинами и мелкими бриллиантами в геометрическом узоре – звёзды, полумесяцы, переплетённые арабески. На дне – клеймо мастера и надпись арабской вязью, вытравленная в золоте.

Пять веков. Эта вещь помнила руки великого визиря Сулеймана Великолепного. Помнила дворцовые интриги, казни, триумфы, закаты над Константинополем. Пережила падение империи, войны, свержения династий – и лежала здесь, в стамбульском банковском хранилище, такая же яркая, как в день создания.

Я был ювелиром полтора века. Я держал в руках работы Бенвенуто Челлини, императорские регалии, камни, которым тысячи лет. Но эта табакерка заставила меня задержать дыхание. Не потому что она была дорогой, а потому что она была живой. Каждый предмет такого возраста несёт на себе отпечаток всех, кто его касался. Эмаль хранила тепло пяти столетий.

– Подлинность? – спросил я, не отрывая взгляда от табакерки. Хотя я и так чувствовал, что она была настоящей.

Никос протянул папку. Результаты экспертизы – независимый оценщик из Вены и турецкий историк-искусствовед. Заключение гласило: подлинник, XVI век, османская работа, предположительно дворцовая мастерская Топкапы. Провенанс – документирован до XVIII века, далее – через частные европейские коллекции. Легальность чистая.

Я закрыл папку и кивнул.

– Полагаю, Февзи-бей будет счастлив.

Никос улыбнулся.

– О, вы даже не представляете, дорогой друг. Он двадцать лет искал эту вещь. Двадцать лет пытался до неё добраться!

Мы закрыли кейс и вернули его в ячейку – до вечера. Потом Никос повёз нас обедать на набережную Эминёню, где в крошечном ресторанчике без вывески подавали свежую рыбу, только что выловленную из Босфора. Жареная скумбрия на хрустящем хлебе, салат из томатов с сумахом, айран в запотевших стаканах. Простая еда – и одна из лучших, что я ел за последние месяцы. После четырнадцатичасовых смен в мастерской, где обедом служил бутерброд, съеденный над верстаком, – это был праздник для желудка.

Штиль ел молча, но с заметным удовольствием. Видимо, даже его железный организм оценил стамбульскую кухню.

Без четверти шесть мы забрали кейс из банка и поехали к Февзи-бею.

Вилла стояла на европейском берегу Босфора – в районе Йеникёй, среди старых платанов и каменных оград, за которыми прятались особняки османской знати. Улочки здесь были узкими, тенистыми, пахли жасмином и морем.

Ворота – кованые, с полумесяцем на вершине – были распахнуты. За ними открывался сад, от которого у любого ландшафтного дизайнера случился бы профессиональный обморок.

Розы – десятки сортов, от белоснежных до почти чёрных. Гранатовые и лимонные деревья в керамических горшках. Олеандр, жасмин, глициния. Симпатичный мраморный фонтан в окружении нескольких скамеек. И запах… Такого запаха не бывает в Петербурге: сладкий, тёплый, густой, от которого кружилась голова.

Сама вилла выглядела внушительно. Белые стены, арочные окна с деревянными ставнями, балконы с коваными решётками. Не дворец, но и не простой дом. Что-то среднее – обиталище человека, который мог бы позволить себе дворец, но на пенсии предпочёл уют.

У входа нас встретил слуга в белой рубашке и провёл через сад к террасе. Штиль остался у ворот, заняв пост с невозмутимостью часового у Зимнего дворца.

Терраса выходила на Босфор. Отсюда был виден азиатский берег – зелёные холмы, минареты, огни начинающегося вечера. Пароходы шли по проливу, оставляя белые полосы на синей воде. Медные фонари с цветными стёклами бросали на каменный пол террасы мозаику из красных, синих и зелёных пятен.

Ахмет Февзи-бей ждал на террасе.

Он оказался мужчиной лет семидесяти, но выглядел моложе – сухощавый, подтянутый, с аккуратной седой бородкой и живыми тёмными глазами, в которых дипломатическая выдержка уживалась с мальчишеским любопытством. Одет он был в светлый европейский костюм, но на ногах носил мягкие турецкие домашние туфли. На безымянном пальце правой руки красовался перстень с крупным рубином старинной работы.

– Александр Васильевич Фаберже! – он поднялся и поклонился – учтиво, с достоинством, как кланяются люди, для которых вежливость – не ритуал, а часть натуры. – Для меня огромная честь принимать в своём доме представителя столь прославленной династии!

Говорил он по-русски – с заметным акцентом, но бегло. Бывший дипломат при турецком посольстве – несколько лет в России оставляют след и в языке, и в душе.

– Для меня не меньшая честь быть принятым в вашем доме, почтенный, Ахмет-бей, – ответил я, пожимая протянутую руку. – Благодарю за гостеприимство.

Никоса он приветствовал как старого друга – обнял, похлопал по плечу, спросил о семье. Грек расцвёл.

– Прошу, садитесь, – Февзи-бей указал на кресла, расставленные вокруг низкого столика на террасе. – Вы проделали долгий путь. Сначала – отдых, а потом всё остальное.

Я понимал, что «сначала отдых» означало: никаких разговоров о деле, пока хозяин не решит, что пора. Восточное гостеприимство – ритуал, который нельзя ускорить, не оскорбив хозяина. В Петербурге я перешёл бы к делу за пять минут. Здесь – за час, если повезёт.

Впрочем, полтора века учат терпению. А терраса с видом на Босфор – не худшее место, чтобы его практиковать.

Слуга принёс чай – в маленьких стеклянных стаканчиках, по форме напоминающих тюльпан. Чай был крепкий, красноватый, с тонким ароматом бергамота. Рядом поставили свежесваренный кофе по-турецки в медных джезвах: густой, чёрный, с кардамоном. На медном подносе с гравировкой лежали, казалось, все виды лукума, баклава с фисташками, засахаренные лимонные дольки.

– Вы впервые в Стамбуле? – спросил Февзи-бей, протягивая мне стаканчик.

– Впервые в этой жизни, – ответил я.

Февзи-бей рассмеялся, приняв мои слова за шутку. Если бы он знал…

Разговор полился – неторопливый, обволакивающий, как стамбульский вечерний воздух. Февзи-бей расспрашивал о Петербурге, о нашей семье, о работе. О конкурсе он тоже знал – осведомлённость бывшего дипломата оказалась на уровне допенсионной.

– Я однажды имел счастье видеть пасхальное яйцо Фаберже в коллекции одного лондонского знакомого, – произнёс он, покачивая стаканчик с чаем. – Не мог оторвать глаз. Совершенство формы и духа. Сочетание, которое удаётся лишь величайшим мастерам.

– Благодарю, Ахмет-бей. Ваша вилла, позвольте заметить, производит не меньшее впечатление. Этот сад – произведение искусства.

– О, сад – заслуга моей покойной жены, – Февзи-бей улыбнулся с той мягкой грустью, которая бывает у людей, научившихся жить с потерей. – Она сажала каждый куст своими руками. Я лишь почитаю её память…

Мы говорили о Стамбуле, об истории, о ювелирном деле, об османской традиции обработки камней. Февзи-бей оказался блестящим собеседником – эрудированным, остроумным, с безупречными манерами старой дипломатической школы. Человек, с которым можно было бы проговорить всю ночь и не заметить рассвета.

Но я ждал.

Наконец, после второй чашки чая и третьего куска баклавы, Февзи-бей поставил стаканчик на поднос и улыбнулся.

– Что ж, дорогой гость. Полагаю, пришло время показать друг другу наши сокровища. Иначе мы рискуем заговориться до полуночи.

Я кивнул Никосу. Грек поставил на стол кейс, набрал код и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши засияла в свете фонарей – золото, бирюза, рубины. Эмаль переливалась в цветных пятнах, которые бросали на стол медные фонари, и казалось, что вещь создана специально для этого момента – для возвращения домой, на берег Босфора, под турецкое небо.