Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Я встретил Эдуарда лично. Не из дружбы – скорее из уважения к человеку, который когда-то бросил мне перчатку, а потом помог, когда нас душили со всех сторон. Жизнь умеет завязывать странные узлы.

Майдель-младший был в штатском, но военная выправка никуда не делась. Правда, сегодня в ней не было обычной уверенности. Скорее – жёсткость человека, который держит форму только потому, что без неё развалится.

– Александр Васильевич. Благодарю, что нашли время.

– Эдуард Антонович, добро пожаловать.

Я провёл его в зал для важных клиентов.

– Кофе?

– Благодарю, – кивнул барон. – С удовольствием.

Пока помощница несла кофе, я наблюдал. Эдуард сел в кресло, но не откинулся – устроился на самом краешке, положив руки на колени. Пальцы слегка подрагивали. Для человека, который командовал взводом гвардейцев и ходил на дуэль не моргнув глазом, – тревожный признак.

Кофе принесли. Эдуард взял чашку, отпил, поставил, рассеянно посмотрел в окно…

Я ждал. Не торопил. В нашем деле – как в медицине – клиент должен заговорить сам. Особенно когда ему трудно.

– Александр Васильевич, мне нужен… женский перстень. Помолвочный, – добавил он быстро, словно вытолкнул слово из себя.

Ни одна мышца на моём лице не дрогнула, хотя пальцы едва не сжались в кулаки сами собой.

Значит, события ускорились. Заказ помолвочного кольца – это уже не ухаживание. Это предпоследний акт перед объявлением. Даже если Алла не хотела этого.

Я сохранил невозмутимое выражение лица. Клиент есть клиент. Профессионализм – это работа, когда тебе тяжело, но никто не должен этого заметить.

– Прекрасно, – сказал я. – Давайте определимся с параметрами. Желаемые сроки изготовления?

Эдуард слегка расслабился – деловой тон был ему привычнее, чем эмоциональный.

– Без спешки. Месяца два вполне приемлемо.

– Металл? Платина, красное золото, белое?

– Не знаю, – честно признался он. – Что лучше?

– Зависит от вкусов невесты. Есть ли предпочтения по камням?

Эдуард посмотрел на меня с выражением незрячего, которому предложили назвать его любимый цвет.

– Александр Васильевич, – произнёс он с горькой усмешкой. – Я могу составить план штурма укреплённой позиции, рассчитать баллистическую траекторию и организовать переправу через реку под огнём противника. Но выбрать дамское украшение… – Он развёл руками. – Спасайте! Полностью полагаюсь на ваш вкус и опыт. Тем более что вы… хорошо знакомы с Аллой Михайловной и работали вместе с ней.

– Разумеется, – кивнул я. – Для начала – немного теории.

Я перешёл в режим консультанта. Привычная роль, знакомая механика. Объяснять, показывать, направлять – это я мог делать в любом состоянии.

– Помолвочное кольцо – это не просто украшение, – начал я. – Это символ. Обещание верности, знак вечности. Центральный камень – обычно бриллиант, но возможны и другие вставки. Он олицетворяет чистоту чувств и серьёзность ваших намерений. Дизайн должен отражать характер невесты: классический для традиционных натур, более смелый – для современных. Важно учесть образ жизни: активной даме нужна надёжная оправа. Ведь помолвочное кольцо носят каждый день – оно должно быть удобным, а не только красивым…

Эдуард слушал внимательно – как на лекции по тактике. Видно было, что он привык усваивать информацию быстро и системно.

– Теперь – примеры.

Я достал папку с фотографиями наших работ. Каждая – законченная история в металле и камне. Портфолио, которое мы показывали только особым клиентам.

– Классический солитер для княгини Гагариной, – представил я. – Один крупный пятикаратный розовый бриллиант в платиновой оправе. Элегантно, строго, вне времени. Камень говорит сам за себя – ничего лишнего.

Эдуард наклонился, рассмотрел. Кивнул – уважительно, но без воодушевления.

– Ар-деко для графини Воронцовой. Геометрические линии, бриллиант с обрамлением из сапфиров, ступенчатая оправа. Более современно, более дерзко. Графиня была в восторге – говорит, что не снимает с руки даже в ванной.

– Интересно…

– Романтичный стиль для баронессы Строгановой. Бриллиант в окружении мелких камней, золотая оправа с гравировкой.

– Красиво, но слишком нежно.

– И минимализм для княжны Юсуповой. Крупный изумруд, простая платиновая оправа.

Эдуард долго рассматривал фотографии. Потом указал на ар-деко:

– Что-то вроде этого. Но с чем-то особенным. Алла любит всё необычное.

Почему его голос казался мне печальным?

– Понял, – сказал я. – Подберём.

Я закрыл папку и посмотрел на Эдуарда.

Он сидел, ссутулившись – военная выправка куда-то подевалась, словно из него вынули стержень. Смотрел на фотографии так, будто это был не снимок украшения, а приговор военно-полевого суда. Для человека, заказывающего кольцо для любимой женщины, – мягко говоря, нехарактерное поведение.

Я принял решение. Возможно, непрофессиональное. Но я никогда не был человеком, который делает красивые вещи для некрасивых ситуаций и закрывает на это глаза.

– Эдуард Антонович, – сказал я. – Простите за прямоту. Но вы не выглядите счастливым. Что не так?

Он вздрогнул. Поднял на меня глаза – и в них было что-то такое, что бывает у людей, когда их спрашивают о том, о чём они давно хотели поговорить, но не решались.

– Да, мы с вами не близкие друзья, – продолжил я мягче. – Но между нами есть взаимное уважение. И я не просто ювелир – я мастер, который вкладывает душу в камень и металл. И я должен понимать, с чем имею дело.

Эдуард долго боролся с собой, потом тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вы проницательны, Александр Васильевич. Что же…

Он открыл глаза и заговорил:

– На этом союзе настаивает мой отец. Вы ведь уже знакомы с ним и знаете, каков он.

О да, я прекрасно его помнил. Антон Яковлевич Майдель – человек, который предложил мне десять тысяч рублей за спасение жизни единственного сына и искренне полагал, что это щедро для «купчишки». Человек, для которого «не терпеть возражений» было не чертой характера, а жизненной философией.

– Строгий, – продолжал Эдуард. – Суровый. Его слово – закон для всей семьи. И мать Аллы Михайловны – графиня Самойлова – тоже горячо выступает за этот брак. Этот союз кажется им выгодным. Мы, Майдели, имеем положение при дворе, деньги, влияние. Самойловы – старый графский род. Да, Алла станет баронессой, а не графиней. Но в наше время иной барон богаче и влиятельнее иного князя…

Он помолчал. Потом продолжил – тише, осторожнее.

– Я искренне восхищаюсь Аллой. Она блестящая девушка – умная, красивая, образованная. Но восхищение – это не любовь. И уж точно не основа для брака. Мы слишком разные.

Я едва не поперхнулся кофе. Слышать такое из уст Эдуарда было неожиданно.

– В чём? – спросил я.

– Во всём, Александр Васильевич, – вздохнул барон. – Алла обожает светские мероприятия – балы, приёмы, театры. Я их ненавижу. Терплю из-за службы, но для меня каждый раут – пытка. Она любит город – Петербург, Москву, Милан, Париж, эти шум и суету. А я после отставки мечтаю о тихом поместье, природе, охоте, рыбалке. Алла живёт искусством, культурой, разговорами. А мне нужны тишина и простота…

Он опустил руку.

– И самое болезненное. Я не готов к детям. Хочу сначала добиться чего-то самостоятельно, встать на ноги без отцовской протекции. А от нас с Аллой будут ждать наследников сразу после свадьбы. Отец прямо сказал: «Мне нужны внуки, Эдуард. Желательно – вчера». Как будто дети – это поставка снарядов, которую можно запланировать и оформить по накладной.

Он замолчал, но вскоре добавил ещё тише:

– Я знаю Аллу с детства. Наши семьи дружат много лет. И я боюсь – по-настоящему боюсь, – что этим поспешным браком родители испортят нам обоим жизнь. Алла будет несчастна в провинциальном поместье. Я буду задыхаться в светской клетке. И через пять лет мы превратимся в тех супругов, которые разговаривают друг с другом только при гостях.

– Отец не верит, что из вас выйдет толк, – сказал я. Не вопрос – утверждение.

Эдуард посмотрел на меня – удивлённо, потом горько.

– Именно. Считает, что природа на мне отдохнула. Поэтому и торопится с внуками – надеется, что из них вырастут более достойные Майдели.

Я покачал головой. Да уж, ну и дела…

– Вам не кажется, что это скорее его проблема, чем ваша?

– Может быть. Но это его проблема с моими последствиями. – Эдуард пожал плечами.– Если я пойду против его воли… он может лишить меня наследства и выгнать из семьи. Я видел, как он это сделал с двоюродным братом за меньшее.

Эдуард выпрямился – резко, словно вспомнив, что офицеру не пристало горбиться.

– Я в ловушке, Александр Васильевич. И Алла, я уверен, тоже. Ни один из нас не хочет этого брака. Но мы оба боимся идти против воли старших. В нашей среде слово главы семьи – закон. А развестись… – Он горько усмехнулся. – Для аристократов это почти невозможно. Скандал, позор, государь и церковь не одобрят. Войти в такой брак легко. Выйти – практически нельзя.

Картина рисовалась яснее некуда. Два молодых человека, которых сталкивали лбами ради династических интересов. Золотая клетка с золотым замком. Классика аристократического мира – и одна из причин, по которой я долго радовался, что родился в купеческой семье. У нас тоже хватало проблем, но в наши дни мы хотя бы женились по собственному выбору.

Эдуард провёл рукой по лицу.

– Простите за откровенность, Александр Васильевич. Накипело.

– Всё в порядке, Эдуард Антонович. Я признателен за вашу искренность и обещаю сохранить этот разговор в тайне, как и проект заказа.

– Заказ… Традиция, понимаете. Дело решённое – с точки зрения отца. – Он посмотрел мне в глаза – прямо, по-офицерски. – Но я прошу вас – не торопитесь особо с работой. Может, обстоятельства ещё изменятся…

В этих словах была надежда. Тихая, почти незаметная. Надежда человека, который знает, что чудес не бывает, но всё равно не может перестать в них верить.

– Хорошо, – сказал я, возвращая разговор в профессиональное русло. – Давайте определимся с дизайном. Чтобы, когда придёт время, всё было готово.

Эдуард кивнул – с заметным облегчением. Деловой разговор был ему привычнее исповеди.

Я взял чистый лист и карандаш. Начал набрасывать – быстрыми, точными линиями.

– Алла Михайловна – девушка изящная, утончённая, – говорил я, рисуя. – Любит классику, но с современным акцентом. Руки тонкие, длинные пальцы – кольцо не должно быть массивным. Носит преимущественно платину и белое золото.

Эдуард слушал, кивая. Впервые за весь визит он выглядел заинтересованным, а не обречённым.

– Первый вариант. – Я развернул лист. – Классический солитер. Платина, бриллиант два – два с половиной карата. Простая элегантность. Беспроигрышно, но… банально.

– Банально – плохо, – сказал Эдуард. – Алла не из тех, кого радуют банальности.

– Согласен. Второй – ар-деко с изюминкой.

Я начал новый эскиз. Центральный бриллиант – яркий, чистый. Обрамление из мелких бриллиантов, геометрические линии. И по бокам – два небольших александрита.

– Александриты? – Эдуард приподнял бровь.

– Символ России. Камень, названный в честь императора Александра Второго. Зелёный при дневном свете, красный при свечах. Двойственность, переменчивость – и в то же время постоянство внутренней природы.

– Поэтично.

– Ювелирное дело наполовину – поэзия. Третий – романтичный винтаж. Крупный изумруд, золотая оправа с платиновыми элементами. Более традиционно, но с душой.

Эдуард долго смотрел на три эскиза. Потом его палец остановился на втором.

– Этот, – сказал он. – Он подходит ей. Алла любит всё необычное. Этот ей наверняка понравится.

Грустная улыбка тронула его губы.

– Хотя бы кольцо ей понравится…

Я промолчал. Записал параметры: платина, центральный бриллиант два карата, два александрита по полкарата, геометрическая оправа.

– Сделаю детальный эскиз и расчёт стоимости. Через две недели встретимся, обсудим детали, внесём правки. После утверждения дизайна понадобится примерно месяц на изготовление.

Эдуард кивнул:

– Прекрасно. Не торопитесь, у нас есть время.

Он встал. Протянул руку – и рукопожатие получилось не формальным, а товарищеским.

– Спасибо, Александр Васильевич. За кофе, за помощь… и за понимание.

– Всегда рад помочь.

Я проводил его до двери. Он уходил по коридору – спина чуть согнута, шаг тяжёлый. Офицер, несущий невидимый груз. Уже возле выхода он обернулся, кивнул – и вышел.

Я стоял у окна и смотрел, как он садится в автомобиль. Снег падал на его плечи, и несколько секунд, прежде чем сесть, Эдуард стоял неподвижно – запрокинув лицо к небу. Потом тряхнул головой, открыл дверцу и уехал.

Дверь за спиной приоткрылась.

– Ушёл? – тихо спросила Лена.

Я обернулся. Сестра стояла в дверях.

– Подслушивала?

– Частично. – Лена вошла без тени смущения. – Стена тонкая. А вы не особо тихо разговаривали.

Она подошла ближе.

– Помолвочное кольцо. Для Аллы Самойловой. Которую выдают замуж против её воли. За человека, который сам этого не хочет. В то время как вы с ней… – Она посмотрела мне в глаза. – Что ты собираешься делать, Саша?

– Собираюсь выполнить заказ. Как профессионал.

– Только и всего?

На улице темнело. Фонари зажигались один за другим.

– Но сначала я верну долг богатой родственнице Эдуарда.

* * *

На следующий день я стоял у парадного входа особняка на Фонтанке.

Записку с просьбой о приёме я отправил утром. Ответ пришёл через час – лаконичный, написанный каллиграфическим почерком: «В два часа пополудни жду». Графиня Шувалова не тратила чернила на лишние слова. В этом она была похожа на хороший артефакт – максимум эффекта при минимуме компонентов.

Лакей в ливрее, которая помнила, вероятно, ещё прошлое царствование – провёл меня через анфиладу комнат в гостиную. Всё было, как прежде: высокие потолки с лепниной, антикварная мебель, портреты предков в тяжёлых рамах и, разумеется, камин, наполняющий комнату теплом и запахом берёзовых поленьев.

– Александр Васильевич!

Графиня Шувалова вошла в гостиную с той величественной неспешностью, которая отличает женщин, привыкших к тому, что мир подстраивается под их ритм.

– Присаживайтесь, молодой человек.

Я сел в кресло напротив камина. Графиня устроилась в своём – высоком, с подлокотниками, обитом бордовым бархатом. Это было не кресло. Это был трон. И женщина, сидевшая в нём, не оставляла в этом никаких сомнений.

– Дуняша! Чай! Чёрный, с бергамотом. И печенье.

Дуняша кивнула и растворилась в воздухе.

– Ну, – графиня повернулась ко мне. – Как семья? Как Василий Фридрихович? Как ваша матушка?

– Благодарю, семья в добром здравии.

– Слышала об императорском конкурсе. Прошли в финал. – Она одобрительно кивнула. – Молодцы. Фаберже не были бы Фаберже, если бы не лезли на самый верх.

– Стараемся соответствовать.

– Лишь бы получалось.

Появилась Дуняша с подносом – разлила ароматный чай по тонким фарфоровым чашечкам и бесшумно исчезла.

Я выждал. Потом достал из внутреннего кармана конверт и положил на столик перед графиней.

– Ваше сиятельство, я пришёл вернуть долг.

Графиня взяла конверт, надела пенсне на тонкой цепочке и извлекла документ.

– Банковская выписка. Перевод ста тысяч рублей на мой счёт… И проценты.

Графиня читала неторопливо. Каждую строчку. Каждую цифру. Потом отложила бумагу, сняла пенсне и посмотрела на меня – тем самым взглядом, который, по слухам, заставлял нервничать великих князей.

– Деньги Хлебникова, я полагаю?

Я не удивился. У графини Шуваловой были свои источники информации. Эта женщина знала о петербургских делах больше, чем иные газеты, – и, в отличие от газет, не врала.

– Частично. Из конфискованного имущества. Суд постановил выплатить компенсацию пострадавшим от деятельности Хлебникова. Мы – в числе первых.

Графиня усмехнулась.

– Значит, деньги негодяя пошли на благое дело. Хлебников, верно, в гробу перевернулся. Что ж, Фаберже в очередной раз показали, что умеют держать слово. Долг взяли – долг вернули. Раньше срока и с процентами. – Она поставила чашку на блюдце. – На вас можно положиться, Александр Васильевич. Редкое качество в наше время. Молодёжь нынче берёт в долг с лёгкостью и забывает с той же лёгкостью. А вы – помните.

– Спасибо за доверие, ваше сиятельство. Без вашей помощи мы бы не справились.

Графиня махнула рукой.

– Я помогла не из альтруизма. Мне нужны надёжные люди. Те, что возвращают долги, держат слово и не бегут при первых трудностях. И вы оказались таковыми.

Она замолчала. Посмотрела в огонь – долго, задумчиво. Языки пламени отражались в её глазах, и на мгновение мне показалось, что я вижу за этим взглядом три четверти века жизни – дворцовые интриги, потери, победы, похороненные мужья и пережитые враги. Женщина, которая видела, как менялись министры, генерал-губернаторы, фавориты, – и сама при этом не менялась ни на йоту.

Графиня повернулась ко мне.

– Раз вы проявили себя как надёжный союзник… – Она откинулась на спинку кресла. Пальцы, унизанные старинными перстнями – легли на подлокотники. – Есть одно обстоятельство, которое, вероятно, потребует вашего участия.

Глава 7

Графиня отпила чай, поставила чашку на блюдце – аккуратно, без единого стука фарфора – и посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого хотелось проверить, все ли пуговицы застёгнуты.

– Скажите, Александр Васильевич, – произнесла она, – вы ведь хорошо знакомы с моим внучатым племянником? С бароном Эдуардом фон Майделем?

Вопрос прозвучал невинно, словно графиня не была в курсе нашей с Эдуардом интересной истории.

– Имел честь, – ответил я. – Мы познакомились при определённых обстоятельствах, а затем он помог с поставками через господина Базанова. С тех пор мы поддерживаем ровные отношения.

– Ровные отношения, – повторила графиня. – Хорошо. Потому что-то, что я собираюсь вам рассказать, касается Эдуарда. И мне важно, чтобы вы отнеслись к моим словам с должным вниманием.

Она замолчала. Огонь в камине потрескивал. За окнами скрывшаяся ото льда Фонтанка несла свои свинцовые воды, равнодушная к людским интригам.

– Вы знаете, что его отец, Антон Яковлевич планирует женить Эдуарда на Алле Самойловой?

Второй разговор на эту тему за сутки. Совпадение, которое совпадением не было. Я чувствовал, как натягиваются невидимые нити, связывающие людей и события в одну паутину. Впрочем, лицо моё осталось неподвижным.

– До меня доходили слухи, – уклончиво ответил я.

– Слухи. – Графиня произнесла это слово так, будто отщипнула засохший лепесток с розы. – Это не слухи, молодой человек. Это план. Продуманный, согласованный и практически утверждённый. Антон Яковлевич и мать Аллы – графиня Самойлова – уже обсудили условия. Осталось кольцо и объявление.

Она смотрела на меня, и в её глазах была та же стальная ясность, которую я видел у опытных шахматистов. Игрок, который видит доску на десять ходов вперёд.

– Так вот, Александр Васильевич, – медленно произнесла старуха. – Я категорически против этого брака.

Я ждал. Графиня была не из тех, кто бросает заявления без аргументов.

– Не потому что Алла плоха, – продолжила она. – Напротив, девочка прекрасна – умна, образованна, хороша собой, любит блистать. Но именно поэтому она и Эдуард – худшая пара, которую можно себе вообразить. Они оба будут несчастны. Я это вижу. Я это знаю.

Последние слова она произнесла тише, и в её голосе проступило что-то, чего я раньше не слышал. Не слабость – нет. Скорее, отзвук старой боли, которую время не стёрло, а лишь отполировало до блеска.

– Меня выдали замуж в девятнадцать лет, – сказала графиня. – За человека, которого выбрал мой отец. Граф Шувалов был из прекрасной семьи, с положением, с деньгами. На бумаге – идеальная партия. – Она усмехнулась, но без тени веселья. – На деле – игрок, пьяница и большой любитель балетного искусства. Причём балетного в самом буквальном смысле – его интересовали исключительно балерины. Преимущественно молодые.

Огонь в камине щёлкнул. Графиня смотрела на пламя, и тени играли на её лице.

– Господь забрал его раньше, чем он успел промотать всё состояние и окончательно испортить мне жизнь. – Она снова повернулась ко мне. – Мне повезло. Но я не намерена полагаться на везение, когда речь идёт об Эдуарде.

Я молча кивнул. Что тут скажешь? Женщина, которая прошла через ад и вышла с титулом, состоянием и характером, способным гнуть подковы, – имела полное право не хотеть подобной судьбы для близких.

– Антон Яковлевич слеп, – продолжала графиня. – Он видит только выгоду. Самойловы – старый графский род, имеющий связи и влияние. Ему нужен брак сына с титулованной аристократкой, чтобы укрепить положение Майделей в обществе. А то, что его сын и невестка через пару лет возненавидят друг друга… Этим он готов пренебречь. «Притрутся» – так ведь говорят?

Она произнесла последнее слово с такой брезгливостью, будто ей предложили надеть чужие туфли.

– Не притрутся, Александр Васильевич. Я знаю. Если Эдуард женится неудачно – а этот брак будет неудачным, я ставлю на это всё своё состояние, – дело кончится скандалом. Возможно, разводом. А развод в нашей среде – это даже не позор. Это катастрофа. Репутация всей семьи – в пыль. Антон строит дом на песке и думает, что это бетон.

Она замолчала. Я по-прежнему ждал, немного удивлённый внезапными откровениями старухи. Графиня уж точно не была из тех людей, кто делится переживаниями ради сочувствия. Она медленно подводила меня к чему-то конкретному.

Графиня поставила чашку – снова беззвучно, – выпрямила спину и посмотрела на меня в упор.

– Мне нужна ваша помощь, Александр Васильевич.

Я не торопился с ответом. Пауза повисла между нами, как невидимый мост, по которому ещё предстояло решить – идти или нет.

– Какого рода помощь, ваше сиятельство?

– Не грубого и не скандального, не волнуйтесь. – Графиня сложила руки на коленях. – Мне не нужны сцены и разоблачения. Нужна ситуация, при которой помолвка будет отложена на длительный срок по уважительной причине. Причине, устраивающей обе стороны. Без потери лица и без конфликта. Так, чтобы все сохранили достоинство.

– Почему именно я? – спросил я, хотя уже подозревал ответ.

Графиня чуть наклонила голову – жест, полный снисходительного терпения. Так смотрят на студента, который задаёт вопрос, ответ на который написан на доске.

– Потому что вы уже вовлечены, Александр Васильевич. Я знаю, что Эдуард заказал у вас помолвочное кольцо. Не далее как вчера, если я не ошибаюсь.

Я не подал вида, хотя внутренне отметил: осведомлённость графини Шуваловой в очередной раз превысила все разумные ожидания.

– Допустим, – ответил я.

– Не «допустим», а именно так, – мягко поправила Шувалова. – И раз вы делаете кольцо, у вас есть рычаг влияния. Естественный, органичный, не вызывающий подозрений.

Она подалась чуть вперёд.

– Предложите Эдуарду камень, который будет очень сложно достать. Безупречный александрит, к примеру, – определённого размера, определённого качества, которое можно найти только у конкретных поставщиков. Поиск такого камня может занять несколько месяцев. А за несколько месяцев, – она откинулась обратно и улыбнулась, – многое может измениться.

Я оценил. Изящно. Ювелир, который не соглашается на компромисс в качестве, – не заговорщик, а перфекционист. Человек чести, отстаивающий стандарты мастерства. Никто его не упрекнёт. А задержка в изготовлении кольца автоматически откладывает помолвку – без кольца объявление выглядит… незаконченным.

– Разумный подход, – признал я.

– Разумный – моё любимое слово, – кивнула графиня. – Впрочем, у меня есть и менее изящные инструменты. Я контролирую значительную часть наследства, которое получит Эдуард. Антон Яковлевич об этом прекрасно осведомлён. И он знает, что ссора со мной обойдётся ему значительно дороже, чем отложенная свадьба.

Вот и артиллерия пошла. Тяжёлая, дальнобойная, которая точно приведёт старшего Майделя в чувство. Но пока что графиня не хотела пускать её в ход.

– Это крайняя мера, – подтвердила она, словно прочитав мои мысли. – Я предпочитаю действовать тоньше. Открытый конфликт всегда бьёт по обеим сторонам. В первую очередь он ударит по Эдуарду. Он и так разрывается между долгом перед отцом и собственными чувствами. Я не хочу усугублять его положение.

Я кивнул и молча отпил чай.

– Есть ещё одно обстоятельство, – добавила Шувалова. – У меня на примете имеется… более подходящая кандидатура для Эдуарда.

Она не назвала имени. Но описала – негромко, тщательно подбирая слова.

– Дочь хороших знакомых. Семья безупречная, хотя и не столь блестящая, как Самойловы. Девушка тихая, домашняя. Любит природу, загородную жизнь, лошадей. Не рвётся на балы и в салоны – скорее, предпочтёт вечер у камина с книгой. Полная противоположность Алле Михайловне.

Графиня позволила себе тонкую улыбку.

– И именно поэтому – идеальна для Эдуарда.

Пазл складывался. Шувалова не просто хотела расстроить неудачный брак – она готовила замену. Другую невесту, которая подошла бы племяннику, как перчатка. Многоходовая комбинация, в которой каждая фигура должна была занять правильную клетку.

Графиня помолчала, посмотрела в огонь, потом снова на меня. И в её взгляде появилось что-то новое. Не деловитость, не расчёт. Нечто более тёплое и одновременно более опасное.

– И позаботьтесь об Алле Михайловне, – сказала она негромко. – Она заслуживает лучшего, чем роль пешки в чужой партии.

Повисла напряжённая тишина. Я уставился на старуху, гадая, как много она знает.

– Вы ведь знаете её лучше, чем Эдуард, – добавила графиня. Голос был ровным, но в уголках губ пряталась лукавая улыбка. – Гораздо лучше…

Вот оно. Последний фрагмент мозаики встал на место.

Графиня точно знала. Может быть, не детали, но суть – чувствовала. Женская интуиция, помноженная на восемьдесят лет наблюдений за людьми, – инструмент точнее любого артефакта. Шувалова видела то, что я старался не показывать, а Алла – не признавать. И сейчас, с нарочитой небрежностью опытного шахматиста, она ставила нас рядом на доске.

Не потому, что была сводницей. А потому что считала это правильной расстановкой.

Я взвесил ответ. Полтора века жизни учат не торопиться с обещаниями.

– Я подумаю, ваше сиятельство. Ситуация деликатная, и мне нужно время оценить возможности так, чтобы это не поставило участников в неловкое положение.

Графиня кивнула – с тем спокойным достоинством, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их просьбы выполняют. Рано или поздно.

– Думающий человек – редкость, – произнесла она. – Действуйте, когда будете готовы. Но не затягивайте. Антон торопится, а время работает против нас.

Мы допили чай. Попрощались – учтиво, как полагается. Графиня проводила меня до дверей гостиной и на прощание сказала:

– Берегите себя, Александр Васильевич. Вы мне ещё пригодитесь.

Она сказала это с улыбкой, но я-то знал – графиня Шувалова никогда не шутит. Даже когда улыбается. Особенно когда улыбается.

Штиль ждал у машины – молчаливый и неподвижный, как монумент на морозе. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. Открыл дверь, подождал, сел за руль.

Машина тронулась. За окном плыл зимний Петербург – фонари, снег, чёрная лента Фонтанки. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Итак, за двое суток я получил заказ на помолвочное кольцо от жениха, который не хотел жениться, поручение от тётки жениха затянуть изготовление этого кольца. И прозрачный намёк, что невеста, которую выдают за нежеланного жениха, больше подходит мне.

При этом мне нужно было делать императорское яйцо, искать жемчужину, готовиться к конкурсу с пятью Грандмастерами и каким-то образом вписать всё это в двадцать четыре часа, которые были в сутках. Полтора века существования, а всё равно сюрпризы на каждом шагу.

И скучно мне точно не будет.

* * *

Через пять дней в мастерскую на Большой Морской прибыли ящики от Базанова.

Четыре опечатанных контейнера, обитых железом, каждый с личным клеймом уральского поставщика и сургучной печатью. Курьер – хмурый детина – протянул мне документы.

– Распишитесь, господин Фаберже. Груз застрахован, пломбы целы, сертификаты в конверте.

Отец уже стоял наготове – в рабочем фартуке, с лупой на лбу, ящиком с реактивами и тем выражением сосредоточенного предвкушения, какое бывает у хирурга перед сложной операцией.

Мы вскрыли ящики в мастерской.

Серебро лежало в опилках – двенадцать слитков по килограмму, девятьсот девяносто девятая проба. Лунно-белый цвет, мягкий матовый блеск. Отец взял один, взвесил на ладони – привычным жестом, которому полвека.

– Хорошее, – сказал он коротко. – Базанов не подвёл.

Золото – два с половиной килограмма в пяти слитках, каждый завёрнут в промасленную бумагу отдельно. Тяжёлое, тёплое на вид, с тем глубоким жёлтым цветом, который не спутаешь ни с чем. Отец проверил клейма, сверился с сертификатами, кивнул.

Платина – в отдельной коробке, выложенной бархатом. Холодный серебристо-серый металл, тяжелее золота. На ощупь – как будто держишь в руках сгусток зимы.

– Всё на месте, – констатировал я, сверив вес со спецификацией. – Начинаем?

Отец уже снимал фартук и надевал другой – тот, что для литья. Кожаный, прожжённый в нескольких местах, с пятнами, которые рассказывали историю тридцатилетней работы лучше любой автобиографии.

– Начинаем, – подтвердил он. – Воронин, форма готова?

Воронин – Михаил Фёдорович, старший литейщик, человек немногословный и точный, как хронометр, – кивнул из угла мастерской, где уже стоял муфельный тигель.

– С утра прокалил. Можно лить.

Литейная форма была изготовлена заранее – по точному макету яйца, из специальной смеси гипса и кварцевого песка. Двусоставная, с замком, рассчитанная на заливку целиком. Температура плавки серебра – девятьсот шестьдесят один градус. Перегрев – и металл станет пористым. Недогрев – не зальёт форму полностью. Разница между шедевром и браком – в нескольких градусах.

Воронин загрузил первые слитки в тигель. Печь загудела, набирая температуру. Мастерская наполнилась сухим жаром. Отец стоял у печи, не отрывая взгляда от термометра – старомодного, ртутного, которому доверял больше, чем любой электронике.

Я не вмешивался. Это была зона экспертизы отца и Воронина. Моё дело – организация, планирование, контроль. А литьё – их искусство, их территория.

Серебро плавилось медленно. Сначала слитки потеряли блеск, потом начали оплывать по краям, как ледяные скульптуры на мартовском солнце. Потом – жидкое зеркало, раскалённое, подвижное, живое.

– Готово, – сказал Воронин.

Отец кивнул. Воронин взял тигель специальными щипцами – уверенно, без единого лишнего движения – и начал заливку. Жидкое серебро потекло в форму тонкой сияющей струёй. Мастерская озарилась мягким красноватым светом.

Заливка длилась минуту. Потом – ожидание. Медленное, контролируемое охлаждение: слишком быстрое – трещины, слишком медленное – зернистая структура. Воронин укрыл форму асбестовой тканью и выставил таймер.