Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Мы остановились у витрины с нефритовым драконом. Маленькая фигурка – сантиметров десять, зелёный нефрит с белыми прожилками.

Алла долго смотрела на дракона, потом произнесла – не оборачиваясь, негромко, почти шёпотом:

– Знаете, Александр Васильевич… Единственный человек, с которым мне по-настоящему интересно, – это вы. С вами я чувствую себя… собой. Не графской дочерью, не выгодной невестой, не фигурой на чужой шахматной доске. Просто собой.

Катерина изучала витрину в самом дальнем углу зала. Со спины она выглядела как человек, полностью поглощённый созерцанием бронзовой курильницы четырнадцатого века.

Я взвешивал каждое слово. Знал, что хожу по краю. Одна неосторожная фраза – и я нарушу негласные правила, поставлю Аллу в неловкое положение, дам пищу сплетникам, которые в петербургском обществе размножались быстрее тараканов и были столь же неистребимы. Но молчать – значит солгать. А я не умел врать этой женщине. Не хотел и не собирался учиться.

– Алла Михайловна, – сказал я тихо. – Между нами – социальная пропасть. Вы это знаете лучше меня.

Она чуть повернула голову.

– Но пропасти существуют для того, чтобы через них строили мосты, – добавил я. – И у меня есть план. Нужно лишь подождать до середины лета.

Алла повернулась ко мне. На её лице были надежда, страх и решимость одновременно, в равных пропорциях, как три стихии в идеальном артефакте. Глаза блестели – не от слёз, нет, от чего-то другого. От того, что бывает у людей, когда им говорят то, что они хотели услышать, но не смели надеяться.

Она открыла рот, чтобы ответить.

И в этот момент сбоку от нас раздался щелчок.

Короткий, механический, узнаваемый безошибочно – затвор фотоаппарата.

Я мгновенно обернулся.

В дальнем конце зала, за колонной, мелькнула фигура. Невысокий мужчина в сером пальто с камерой в руках. Лицо он прятал за поднятым воротником, но я успел заметить глаза – быстрые, цепкие, привычные оценивать расстояние и освещение за доли секунды. И блокнот, торчавший из кармана пальто.

Журналист. Папарацци.

Глава 14

Я бросился за ним.

Не побежал – быстрый шаг, почти скользящий, чтобы не привлечь внимания смотрителей. В Эрмитаже бегать нельзя – это правило знает каждый петербуржец с шестилетнего возраста. Нарушишь – вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «Рембрандт».

Папарацци оказался проворнее, чем выглядел. Мелькнул серым пальто в анфиладе залов, нырнул влево, обогнул группу студентов с экскурсоводом и рванул к боковому выходу. Камера болталась на шее, блокнот торчал из кармана – фотограф бежал так, словно за ним гнался не ювелир, а жандарм.

Впрочем, у ювелира было одно преимущество: я знал Эрмитаж лучше, чем он. Полтора века посещений – включая те времена, когда эти залы были жилыми покоями. Боковой выход, к которому мчался папарацци, вёл в тупик, о чём свидетельствовала табличка, которую он в панике не заметил.

Я перехватил его в зале голландской живописи. Поймал за локоть – спокойно, но так, что вырваться было бы затруднительно без серьёзного ущерба для пальто. Пара посетителей у дальней стены даже не обернулась.

– Руки! – прошипел папарацци. – Что вы себе позволяете⁈

Вблизи он оказался невысоким мужчиной лет сорока с хитрыми подвижными глазами и тонкими усиками, которые, вероятно, казались ему элегантными. Камера на шее – профессиональная, с хорошим объективом. Рабочий инструмент охотника за чужими секретами.

– Позволяю себе то же, что и вы, – ответил я негромко, прижимая его к простенку рядом с витриной. – Только я делаю это в открытую. Документы, будьте любезны.

– С какой стати? Вы не полиция! Я буду жаловаться!

– Жалуйтесь. Но сначала – объясните смотрителям, зачем вы снимали посетителей в закрытом для съёмки зале. Они вызовут охрану. Охрана вызовет полицию. Полиция изымет камеру. – Я помолчал. – Или мы решим это между собой. Тихо, быстро, без протоколов.

Папарацци быстро оценил расклад. В его глазах мелькнул тот самый расчёт, который отличает профессионала от любителя: любитель паникует, профессионал просчитывает варианты.

Он полез во внутренний карман и достал карточку.

Зильберштейн Леонид Маркович. Фотограф-фрилансер. Сотрудничает с «Петербургским вестником», «Светской хроникой» и ещё парой изданий, чьи названия я бы не стал произносить в приличном обществе. Адрес – Лиговский проспект, что объясняло многое. Лиговка была родиной половины петербургских жуликов и второй половины петербургских журналистов, причём отличить одних от других не всегда представлялось возможным.

Я запомнил данные и вернул карточку.

– Теперь главный вопрос, Леонид Маркович. За кем вы следили?

– За вами, – буркнул Зильберштейн, окончательно оценив бессмысленность запирательства.

За мной. Не за Аллой.

– Кто нанял?

– Не скажу.

– Леонид Маркович, – произнёс я тем тоном, который обычно приберегал для особых случаев. – Я не полицейский – это верно. Но у меня есть друзья в охранной фирме «Астрей». Бывшие военные скучают по активной работе. А ещё у меня есть знакомый журналист-расследователь по фамилии Обнорский, который с удовольствием напишет материал о фотографе, шпионящем за участниками императорского конкурса. Как вы думаете, понравится ли вашим заказчикам такая публичность?

Зильберштейн побледнел. Имя Обнорского в петербургских журналистских кругах действовало примерно как холодный душ – отрезвляло мгновенно.

– Помощник мастера Дервиза, – сказал он. – Некто Краузе, Генрих Краузе. Личный секретарь, если я не напутал. Мне поручили отслеживать ваши перемещения и контакты.

Дервиз. Вот, значит, как.

Информация от Бельского подтвердилась в самой неприятной форме. Дервиз, который на презентации держался по-немецки невозмутимо и принимал решения с эффективностью калькулятора, – нанял папарацци. Это было не в его стиле. Педантичный немец-часовщик не стал бы пачкать руки подобной грязью по собственной инициативе.

А вот Бертельс стал бы. И подсказал бы, и организовал, и руками Дервиза провернул.

Альянс, о котором предупреждал Бельский, уже вовсю работал.

Я протянул руку.

– Карту памяти, пожалуйста.

Зильберштейн дёрнулся.

– Но это моё имущество!

– Было вашим. Теперь – моё. Считайте это компенсацией за причинённые мне неудобства.

Папарацци смотрел на меня несколько секунд, оценивая, насколько я серьёзен. Видимо, оценил правильно – потому что молча открыл отсек камеры, извлёк карту и протянул мне. Маленький кусочек пластика, на котором могло уместиться достаточно изображений, чтобы разрушить несколько репутаций.

Я убрал карту в карман.

– Теперь условия, – сказал я. – Простые и понятные. Никаких статей, никаких снимков, никаких разговоров с Краузе о том, что произошло сегодня. Заказчику скажете, что объект не появился в интересных местах и снимать было нечего. Скучный день. Ничего примечательного.

– А если спросят подробности?

– Импровизируйте. Вы же журналист – сочинять умеете лучше, чем кто-либо.

– А если я не соглашусь?

– Тогда «Астрей» заинтересуется вашей персоной. А Обнорский – вашими заказчиками. Поверьте, Леонид Маркович, – я позволил себе улыбку, от которой собеседник заметно поёжился, – вам не понравится ни то, ни другое.

Зильберштейн молчал всего секунду. Потом кивнул – коротко, резко, как человек, принимающий неизбежное.

– Договорились.

– Рад, что мы нашли общий язык. Приятного дня, Леонид Маркович. И не забудьте – в Эрмитаже без специального разрешения фотографировать запрещено.

Я отпустил его локоть. Папарацци одёрнул пальто, поправил камеру на шее и ушёл – быстро, не оглядываясь. Через минуту его силуэт мелькнул в дальнем конце анфилады и растворился среди посетителей.

Я остался один в зале голландской живописи. С портрета на стене на меня смотрел бородатый бюргер с выражением лица, которое, казалось, спрашивало: «И часто у вас тут такое?»

Чаще, чем хотелось бы, дружище. Чаще, чем хотелось бы.

* * *

Алла стояла у витрины с нефритовым драконом – ровно там, где я её оставил. Катерина – рядом, уже не на привычной дистанции в два шага, а вплотную. Верная компаньонка сменила режим с деликатного невмешательства на боевую готовность.

Увидев меня, обе выдохнули.

– Всё в порядке, – сказал я негромко. – Фотограф. Фрилансер, работал по заказу одного из моих конкурентов. Карта памяти изъята. Снимков больше нет.

Алла побледнела, но голос не дрогнул:

– Это из-за меня?

– Нет. Следили за мной. Мои перемещения, контакты, встречи – сбор информации в рамках конкурса. – Я посмотрел ей в глаза. – Вы оказались в кадре случайно.

Это была полуправда. Фотография Александра Фаберже наедине с негласной невестой барона фон Майделя была бы подарком для любого шантажиста – удар по трём семьям одновременно. Но сейчас Алле нужна была не полная картина, а уверенность, что опасность миновала.

– Кто из конкурентов? – спросила она тихо.

– Дервиз. Хотя, полагаю, настоящий заказчик – другой человек, который прячется за чужой спиной. – Я не стал называть имя Бертельса вслух. В музейном зале у стен бывают не только картины, но и уши.

Алла сжала кулаки – машинально, на секунду, потом разжала. Я заметил: не испуг, а злость. Она была не из тех, кто долго пугается. Скорее из тех, кто злится, а потом действует.

– Нам лучше уйти, – сказала она. – Но не через главный вход.

Катерина, молчавшая всё это время с невозмутимостью сфинкса, негромко кашлянула.

– Я знаю выход, – произнесла она тоном человека, сообщающего очевидное. – Через служебный коридор можно выйти на Миллионную.

Алла посмотрела на Катерину с выражением, в котором благодарность мешалась с лёгким удивлением.

– Я знакома с людьми, которые могут быть полезны, – невозмутимо пояснила Катерина. – Это моя работа.

Компаньонка исчезла и вернулась через три минуты с пожилым мужчиной в музейной форме. Он окинул нас быстрым взглядом, кивнул Катерине и молча двинулся вперёд.

Мы шли за ним через изнанку Эрмитажа. Служебные коридоры не имели ничего общего с парадными залами: потёртый линолеум, трубы под потолком, запах краски из реставрационных мастерских, штабели деревянных ящиков с маркировкой, тусклые лампы. Изнанка великолепия. Как обратная сторона ювелирного дела – функциональная, некрасивая, но без неё великолепие не существует.

Смотритель довёл нас до неприметной двери, выходившей во внутренний двор. Достал связку ключей, отпер замок.

– Налево и через арку – Миллионная, – сказал он. И добавил, обращаясь к Катерине: – Замок запру сам. Не беспокойтесь.

– Благодарю, Пётр Степанович.

Мы вышли во двор. Мартовский воздух ударил в лицо – влажный, свежий, пахнущий рекой. После музейного тепла он показался ледяным.

Прощание вышло коротким. Катерина стояла в двух шагах – снова на рабочей дистанции, снова в режиме деликатного невмешательства.

– Мне нужно усилить меры безопасности, – сказал я. – До конца конкурса наши встречи станут ещё реже.

– Я понимаю, – кивнула Алла. – Будьте осторожны, Александр Васильевич. И звоните мне, если будет время.

Она протянула руку. Я пожал её ладонь. Снова чуть дольше, чем требовал этикет и чуть короче, чем хотелось.

– Я не забыл, что хотел сказать, – произнёс я тихо. – Но не здесь и не сейчас. Когда придёт время – вы узнаете первой.

Алла посмотрела на меня. В её глазах было то, что бывает у людей, которым бросают верёвку над пропастью: не уверенность, не радость, но надежда.

– Я подожду, – тихо сказала она. – Сколько нужно.

Они ушли – Алла и Катерина, – быстрым шагом, не оглядываясь. Я стоял во дворе один и смотрел, как два силуэта скрываются за аркой, ведущей на Миллионную.

Потом достал телефон и набрал Штиля.

– Забери меня с Миллионной, у арки со стороны Эрмитажа.

– Буду через пять минут.

В ожидании я набрал номер «Астрея». Координатор выслушал, не перебивая: Зильберштейн Леонид Маркович, фрилансер, Лиговский проспект; заказчик – Генрих Краузе, личный секретарь Владимира Карловича фон Дервиза. Установить наблюдение, проверить контакты с мастерской Дервиза и – отдельно – с мастерской Бертельса. Пересечения, встречи, переписка. Приоритет – высокий.

– Сделаем, – сказал координатор.

Штиль подъехал, открыл дверь, подождал, пока я сяду, и тронулся без единого вопроса. Заметил моё выражение лица и правильно его интерпретировал: рабочая тишина, не тревожная и не злая. Значит, проблема была, но решена.

За окном проплывала Дворцовая набережная. Нева в мартовском свете была свинцово-серой, но уже без зимней тяжести – вода двигалась, дышала. Скоро ледоход, скоро белые ночи, скоро лето. Скоро – двадцатое июня.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза.

Дервиз. Тихий, аккуратный, педантичный немец с его «Часами Небесного Мандата». На презентации он держался невозмутимо, говорил мало, принимал замечания стоически. Не тот типаж, который нанимает папарацци. Часовой механизм не выслеживает жертву – он просто тикает.

Но если к часовому механизму приделать детонатор – получается бомба.

Бертельс был этим детонатором. Он уже доказал, что способен действовать чужими руками: подкупленный Яша, шпионаж, а подменённые александриты, вероятно, тоже его работа. Теперь – слежка через Дервиза. Почерк один и тот же: никогда лично, всегда через посредника, всегда с возможностью отрицания.

Бельский был прав: Бертельс создавал альянс. Не для совместной работы – для совместного устранения конкурентов. Грязными методами, которых честный мастер позволить себе не мог, а бесчестный – не хотел пачкаться сам.

Что ж. Враг обозначился яснее. Это было даже полезно. Хуже невидимого врага – только враг, который притворяется другом.

* * *

Здание Ранговой комиссии на Васильевском острове давило привычной монументальностью.

Каменный фасад, потемневший от петербургской сырости, чугунные фонари у входа, герб над парадной дверью и девиз по нижнему краю: «Мастерство. Честь. Служение». Красивые слова. Жаль, что не все наши конкуренты принимали их одинаково близко к сердцу.

Канцелярия экзаменационной комиссии располагалась на втором этаже. За стойкой восседал чиновник средних лет – из тех, что составляют костяк любой империи и без которых ни одно государство не простоит и месяца.

– Добрый день. Я хотел бы подать заявку на испытания.

Чиновник поднял голову. Взгляд прошёлся по мне – оценивающий, профессиональный, мгновенный.

– Фамилия?

– Фаберже. Александр Васильевич.

Чиновник едва заметно приподнял бровь – единственная уступка человеческим эмоциям. Фамилия Фаберже звучала громко, особенно в последние месяцы. Но чиновник был чиновник, и процедура была процедура.

– Текущий ранг?

– Шестой.

– Стаж работы с момента получения шестого ранга?

– Полгода.

– Минимальный порог – год. – Он сделал пометку. – Требуется рекомендация от мастера высшего ранга, чтобы сдать раньше.

– Прошу, – я достал из внутреннего кармана конверт. – Поручитель – Василий Фридрихович Фаберже, восьмой ранг.

Чиновник записал, не моргнув глазом. Семейные рекомендации были обычным делом.

– Заполните, пожалуйста.

Он протянул мне анкету – четыре страницы анкеты с вопросами, словно я собирался становиться разведчиком-нелегалом. Я сел за столик у окна и взялся за ручку.

Закончив с заполнением, я вернул анкету чиновнику. Тот проверил каждую графу – придирчиво, не торопясь, водя пальцем по строчкам.

– Всё в порядке. Ближайшая экзаменационная сессия – через четырнадцать дней, двадцать восьмого числа. Здесь, в здании Комиссии, зал номер семь.

– Структура экзамена?

– Две части. – Чиновник говорил так, будто зачитывал приговор: монотонно, бесстрастно, неумолимо. – Первая – теоретическая. Письменная работа, два часа. Вторая – практическая. Практический экзамен принимает комиссия из трёх магов восьмого ранга или выше.

Я кивнул. Оплатил экзаменационный сбор – пятьдесят рублей, квитанцию аккуратно убрал в карман. Чиновник протянул мне расписку с датой, временем и номером зала.

– Удачи, Александр Васильевич, – сказал он. Без интонации, без улыбки – просто формула вежливости, отработанная за годы.

Я поблагодарил и вышел в коридор.

У лестницы столкнулся с молодым мастером – русоволосый парень лет двадцати пяти, с эмблемой пятого ранга на лацкане.

– Александр Васильевич! – Он шагнул навстречу с протянутой рукой и выражением человека, встретившего знаменитость в очереди за хлебом. – Кирилл Сомов, мастерская Осипова. Поздравляю с финалом конкурса! Весь наш цех болеет за вас!

– За нас? – Я приподнял бровь. – Не за своего патрона?

Сомов смутился.

– Ну… За Григория Осиповича, конечно, тоже. Но ваш дракон… Про него все говорят! Такого ещё никто не делал!

– Спасибо, Кирилл. Передавайте привет Григорию Осиповичу. Замечательный мастер.

– Непременно! Удачи вам!

Он убежал вверх по лестнице, а я спустился к выходу. Приятно знать, что даже в мастерской главного конкурента есть люди, которые болеют за наш проект. Впрочем, от болельщиков толку мало – побеждает не тот, за кого болеют, а тот, кто работает.

На улице моросил мелкий дождь – не зимний, а уже весенний, ленивый, почти тёплый. Набережная блестела мокрым гранитом. Штиль ждал у машины – неподвижный, как одна из чугунных тумб ограждения, только в пальто.

В машине я набрал Лену.

– Заявление подано. Экзамен через две недели.

– Тебе нужно время на подготовку? – деловито спросила сестра.

– Три вечера на теорию. С практикой проблем не будет.

– Уверен?

– Вполне.

Лена хмыкнула. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы не спорить с моей самоуверенностью, и недостаточно, чтобы понять её истинные причины. Впрочем, истинных причин она не узнает никогда – и это к лучшему.

Штиль вёз меня на Большую Морскую.

Я снова достал телефон и посмотрел на экран. Среди рабочих уведомлений – сообщение от Воронина: «Партия 12 готова, 240 чешуек, брак 2%».

И ещё одно, пришедшее пять минут назад. От хозяйки «Афродиты».

«Александр, дорогой! Танака вышел на контакт в Бахрейне. Есть зацепка по жемчужине нужных параметров. Подробности завтра утром. Марго».

Бахрейн. Персидский залив. Место, где тысячелетиями ныряльщики доставали со дна самые совершенные жемчужины в мире.

Я убрал телефон в карман и наконец-то позволил себе улыбнуться.

Глава 15

Марго явилась сразу после завтрака. Лакей едва успел доложить, а хозяйка «Афродиты» уже входила в мастерскую – в элегантном пальто цвета слоновой кости, с неизменным жемчужным ожерельем на шее и выражением лица охотника, загнавшего дичь.

– Василий! Александр! Бросайте всё!

Отец отложил надфиль, которым правил золотой коготь дракона. Воронин, не поднимая головы, продолжил загружать чешуйки в печь – он давно усвоил, что не каждое появление нового человека в мастерской требует его участия.

Я проводил Марго в зал для клиентов. Помощница принесла кофе. Отец присоединился через минуту – снял фартук, но забыл снять лупу со лба.

Марго не стала тянуть. Достала из сумочки папку и разложила на столике между чашками три фотографии и лист с характеристиками.

– Танака нашёл кое-что через своего партнёра в Бахрейне.

Я взял первую фотографию. Жемчужина во всей красе – белая, круглая, девятнадцать миллиметров в диаметре. Люстр прекрасный. Даже на снимке было видно, что экземпляр живой.

Отец потянулся к фотографии.

– Персидский залив, – продолжала Марго, постукивая длинным розовым ногтем по листу с характеристиками. – Найдена у берегов Бахрейна. Возраст устрицы – около двенадцати лет. Натуральная, без вмешательства. Форма – идеальная сфера, отклонение менее трёх десятых миллиметра. Люстр – превосходный, поверхность чистая.

Василий снял лупу и посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Между нами пролетел тот безмолвный диалог, который возникает у людей, работающих бок о бок достаточно долго.

Марго наблюдала за нами с довольной улыбкой кошки, которая принесла хозяевам мышь и ждёт похвалы. Но улыбка продержалась ровно до следующей фразы.

– Однако есть нюанс.

Нюансы. Проклятые нюансы, которые превращают любую хорошую новость в головоломку.

– Жемчужина принадлежит бахрейнскому торговцу по имени Абдулла аль-Халиф. И он не продаёт напрямую. Выставляет на аукцион – через местный аукционный дом в Манаме. Торги стартуют через три недели.

– Аукцион, – повторил я. Слово прозвучало так, как должно звучать в устах человека с фиксированным бюджетом: как приговор.

– Стартовая цена – девять тысяч, – добавила Марго.

Отец потёр подбородок.

– Это приемлемо.

– Это старт, – возразил я. – Финиш будет другим.

Марго кивнула.

– Реальная рыночная цена такой жемчужины – около десяти тысяч. Может, девять с половиной. Но аукцион – это не рынок. Это азарт, тщеславие и чужие деньги. По моему опыту, – она сложила руки на коленях, – итоговая цена превысит рыночную на двадцать пять – тридцать процентов. То есть тринадцать тысяч минимум.

Тринадцать тысяч. Технически вписывалось, но оставляло настолько тонкий запас, что любой непредвиденный расход – а они всегда случаются – мог обрушить всю смету. И нам придётся докладывать перерасход из своего кармана.

И это ещё без учёта главного риска.

– Аукцион – публичное мероприятие, – сказал я. – Информация о том, что Фаберже ищут крупную натуральную жемчужину, уже гуляет по рынку. Если наши друзья, – слово «друзья» я произнёс с интонацией, которой обычно произносят «чума», – узнают об аукционе, они могут выставить подставного покупателя. Задрать цену до небес и уйти, оставив нас с пустыми руками и дырой в бюджете.

Марго нахмурилась. Она понимала расклад – женщина, двадцать лет торговавшая жемчугом, знала об аукционных манипуляциях не понаслышке.

– Бертельс? – тихо спросила она.

– Или кто-то из его окружения, – кивнул я. – После истории с перехваченной окинавской жемчужиной я бы не удивился ничему.

Отец, молча слушавший наш разговор, наконец подал голос:

– Значит, аукцион – запасной вариант. А основной?

– Стамбул, – ответил я. – Через Константина Филипповича. Жемчужина Февзи-бея – двадцать миллиметров, белая, идеально круглая. Обмен на табакерку, без публичных торгов, без посторонних глаз. Если сделка состоится, получим камень чуть лучше бахрейнского, и чуть дешевле.

– «Если», – повторил отец то слово, которое я сам предпочёл бы не произносить.

– Да. «Если». Но у нас есть три недели до аукциона, чтобы это «если» превратить в «когда».

Марго поднялась.

– Тогда вот что я сделаю, господа. Свяжусь с Танакой, попрошу зарегистрировать нас как потенциальных участников торгов – на всякий случай. Буду отслеживать все движения вокруг лота. Если появятся подозрительные покупатели – узнаю первой.

– Спасибо, Марго, – отец встал и поцеловал ей руку. – Ты, как всегда, незаменима.

– Я знаю, дорогой, – она позволила себе улыбку, в которой деловитость мешалась с кокетством в пропорции примерно восемьдесят на двадцать. – Держите меня в курсе стамбульских дел. И не тяните – три недели пролетят быстрее, чем вы думаете.

Она поцеловала отца в щёку, пожала мне руку и вышла – энергичная, подтянутая, в облаке дорогих духов и профессиональной уверенности.

Я достал телефон.

Сообщение Дяде Косте было коротким и конкретным:

«Константин Филиппович, появился альтернативный вариант с жёсткими сроками. Прошу ускорить стамбульскую цепочку. Три недели – крайний срок. Подробности при встрече. А. Ф.».

Ответ пришёл через минуту:

«Понял. Работаем».

Отец стоял у окна, глядя на Большую Морскую. Снег сошёл, и тротуары блестели после утреннего дождя.

– Саша, – произнёс он, не оборачиваясь. – Стамбульскую сделку ты должен курировать лично. Не через посредников.

– Я понимаю.

Он повернулся.

– Дядя Костя – человек надёжный, но это его мир, его правила, его люди. А жемчужина – наша ответственность перед государем. Мне нужно, чтобы ты сам убедился в качестве. Своими глазами, своими руками, как ты это сделал с александритами в Екатеринбурге.

Я кивнул. Отец был прав. Доверие – хорошо. Личный контроль – лучше. Особенно когда на кону стоит центральный элемент императорского подарка.

– Сначала экзамен, – сказал я. – Через двенадцать дней. А потом – Стамбул.

– Двенадцать дней, – повторил отец. – Успеешь подготовиться?

Я позволил себе улыбку. Полтора века практики. Девятый ранг в прошлой жизни. Экзамен на седьмой – всё равно что олимпийскому чемпиону пробежать школьный кросс. Правда, с поправкой на возможности тела моего потомка.

– Успею.

Отец посмотрел на меня – долго, внимательно, с тем выражением, которое бывает у родителей, когда они подозревают, что их ребёнок знает что-то, чего не говорит. Потом кивнул и вернулся в мастерскую.

* * *

Весна наконец-то перестала притворяться зимой. На деревьях вдоль набережной проклюнулась первая зелень – робкая, бледная, но настоящая. Воздух пах не ледяной сыростью, а чем-то живым, тёплым, обещающим. Даже чугунные фонари у входа в здание Ранговой комиссии выглядели не так мрачно в лучах утреннего солнца.

Штиль припарковался на набережной. Я вышел, одёрнул пиджак и направился к парадному входу.

За стойкой сидел другой чиновник – моложе того, что принимал мою заявку, но с той же казённой невозмутимостью, которая, видимо, входила в должностную инструкцию.

– Фамилия?

– Фаберже, Александр Васильевич. Прибыл на экзамен.

Чиновник сверился со списком. Поставил галочку и указал направление:

– Зал ожидания, третья дверь по коридору налево. Не опаздывайте на перекличку.

– Благодарю.

Зал ожидания был просторным, с высокими потолками и скамьями вдоль стен, обитыми потёртой зелёной кожей.

Кандидатов набралось двенадцать человек, включая меня. Для седьмого ранга – число внушительное. Седьмой был рубежом, после которого начиналась «высшая лига»: полное владение тремя стихиями на максимуме, способность к сложным комбинациям. Не каждый мастер шестого ранга дотягивал, и далеко не с первой попытки.

Я огляделся, оценивая будущих экзаменуемых.

У окна стоял молодой военный – лет тридцати, в форме Инженерного корпуса, подтянутый, с нашивками за боевые операции. Он заметил мой взгляд и шагнул навстречу.

– Штабс-капитан Рогозин, – представился он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким и коротким – армейским. – Вы ведь Фаберже? Тот самый ювелир?

– Тот самый, – подтвердил я. – Рад знакомству.

– Наслышан о вашем участии в разоблачении Хлебникова и Волкова. В нашем полку месяц только об этом и говорили – офицеры делали ставки, кто победит. – Он усмехнулся. – Я ставил на вас.

– И выиграли, – улыбнулся я. – А вы какими судьбами?

– Повышение, – коротко ответил Рогозин. – Без седьмого ранга не дадут батальон. Армейская бюрократия – та ещё стихия, посильнее огня будет.

Я усмехнулся. Этот человек мне понравился – прямой, без церемоний, из тех военных, которые говорят то, что думают, и думают быстрее, чем говорят.

Чуть поодаль, на скамье у противоположной стены, сидела молодая женщина в строгом платье. Её пальцы нервно перелистывали конспект с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь. Судя по гербу на броши, она происходила из дворянского рода.

На экзаменах часто встречаются «повторники» – те, кто проваливался и пришёл снова. Судя по лицу девушки, это был именно такой случай. Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом – я ободряюще кивнул. Она кивнула в ответ и снова уткнулась в конспект.

Из-за колонны вынырнул немолодой мужчина – лет пятидесяти, коренастый, с тяжёлыми руками мастерового и цепким взглядом. На лацкане – знак Гильдии артефакторов.

– О, господин Фаберже! – он протянул руку с выражением почтительного любопытства. – Позвольте представиться – Тихомиров, Пётр Андреевич. Мастерская в Москве, на Солянке. Наслышан о вас, весьма наслышан!

– Рад знакомству, Пётр Андреевич.

– Слышал о вашем проекте для императорского конкурса! Говорят, даже китайский советник одобрил…

– Стараемся, – дипломатично ответил я.

Мы обменялись любезностями, и Тихомиров отошёл к своему месту, бормоча что-то о том, как бы ему повысить ранг до восьмого, чтобы в следующий раз участвовать в конкурсе самому.

Я сел на скамью и огляделся. Меня узнавали. Фамилия Фаберже, которая полгода назад была синонимом скандала, теперь звучала иначе. Выигранное дело, императорский конкурс… Репутация – штука хрупкая, но нам удалось её восстановить.

Впрочем, это же означало, что провалить экзамен мне было нельзя.

Я закрыл глаза и позволил себе секунду внутренней иронии. Полуторавековой мастер девятого ранга сдаёт экзамен на седьмой. Шахматный гроссмейстер играет в шашки. Но роль ученика, которую я разыгрывал, требовала достоверности. Лёгкое волнение – уместно. Сосредоточенность – обязательна. Самоуверенность – ни в коем случае.

В зал вошёл чиновник – тот же, что выдавал номера.

– Господа кандидаты, прошу следовать за мной. Теоретическая часть экзамена начнётся через пять минут.

Экзаменационный зал оказался полупустым помещением с двумя рядами отдельных парт. На стене – государственный герб, портрет государя в парадном мундире и часы, отсчитывающие секунды с неумолимостью палача.

У каждого места лежали письменные принадлежности и запечатанный конверт с заданием. Я нашёл свой стол – пятый, у окна – и сел.

Из боковой двери вышел председатель экзаменационной комиссии.

– Доброе утро, господа, – произнёс он голосом, привыкшим к большим аудиториям. – Я – Аркадий Семёнович Зубов, председатель экзаменационной комиссии. Первый этап экзамена – письменная работа, состоящий из тридцати вопросов. Время на выполнение – два часа. Задания охватывают теорию магического взаимодействия стихий, расчёты энергетических контуров и ситуационные задачи на комбинирование трёх стихий. Пользоваться учебниками, справочниками и любыми вспомогательными материалами запрещено.

Он обвёл зал взглядом – медленно, цепко, как прожектор.

– Минимальный проходной балл – восемьдесят процентов. Набравшие ниже – к практической части не допускаются. Результаты будут объявлены сразу после проверки. Вопросы?

Вопросов не было. Двенадцать человек сидели молча, с тем выражением сосредоточенной готовности, которое бывает у бегунов на старте.

– Вскрывайте конверты. Время пошло.

Я надорвал конверт и извлёк стопку листов. Тридцать заданий, отпечатанных убористым шрифтом на плотной бумаге.

Первые десять – базовые: определения, классификации, свойства стихий и их взаимодействие.

Второй десяток – расчёты. Коэффициенты стихийного взаимодействия, формулы магической ёмкости контуров, задачи на преобразование и аккумулирование энергии. Здесь было интереснее – некоторые задачи предполагали нестандартный подход, и я позволил себе использовать методы оптимизации через интегральные характеристики стихийного баланса.

Последние десять – ситуационные. Описание условий, перечень доступных ресурсов, требование выбрать оптимальную стратегию применения трёх стихий. Это были задачи, которые проверяли не столько знания, сколько мышление. Способность видеть картину целиком, комбинировать элементы, находить решение там, где, казалось бы, нет выбора.