Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

В мастерской привычно пахло горячим металлом.

Отец и Воронин работали – каждый на своём участке, но с тем синхронным ритмом, который возникает у людей, давно привыкших делить одно пространство. Василий правил восковую модель когтя дракона – миниатюрную, размером с ноготь большого пальца, но с проработкой, которую оценил бы любой нейрохирург. Воронин загружал в печь очередную партию чешуек для отжига.

– Вернулся, – сказал отец, не отрываясь от работы. – Не сильно потрепали тебя уральцы?

– Живой и с добычей, отец, – улыбнулся я.

Я поставил кейс на верстак и щёлкнул замками. Крышка поднялась, и тридцать александритов в индивидуальных ячейках замерцали под светом ламп. Отец отложил надфиль, надел лупу и подошёл.

– Демидов принял лично, – коротко доложил я, пока отец осматривал камни. – Подтвердил подмену. Десять из тридцати – синтетика. В качестве извинений нам дали скидку на весь заказ и обещание полного расследования. Камни я отбирал сам, на их оборудовании, в присутствии независимого эксперта от Гильдии.

Василий не ответил. Он был поглощён камнями – брал каждый пинцетом, поворачивал к свету, подносил к настольной лампе, проверяя смену цвета. Зелёный – красный. Зелёный – красный…

Наконец, он снял лупу и посмотрел на меня.

– Саша, – произнёс он тихо. – Эти даже лучше, чем в первоначальном заказе.

– Я отбирал из лучшего хранилища в мире, – пожал я плечами.

– Вот эти, – отец указал пинцетом на камни в ячейках номер одиннадцать и двадцать три. – Эффект преломления цвета выдающийся. Переход из зелёного в пурпурный чистый, без промежуточных тонов. Редкость даже для Малышевского месторождения, а ведь оно лучшее… Эти два камня пойдут на голову дракона – в самые заметные гнёзда, чтобы всё узрели их красоту.

Я кивнул. Отец, когда дело касалось камней, был точнее любого прибора. Если он говорил «выдающийся» – значит, камни действительно стоили отдельного разговора. Впрочем, и я был впечатлён характеристиками этих александритов.

В нынешние времена самоцветы такого уровня попадались всё реже, и мне повезло, что Демидов распахнул передо мной свою сокровищницу. Что-то подсказывало мне, что на простой рынок такие камни бы не попали.

– Что тут у вас произошло за эти два дня? – спросил я, убирая камни в сейф.

– Двести чешуек уже отожгли, – доложил Воронин из своего угла.

– Восковые модели когтей готовы, – добавил отец. – Все двадцать. Справились на день раньше срока.

Я посмотрел на Воронина. Тот молча пожал плечами – мол, работа есть работа. Идеальный человек.

– И ещё, – отец чуть понизил голос. – Я тренировался со спиралью. Каждый вечер, по часу.

– И как?

– Девять секунд, – сказал он, и в его голосе прозвучала сдержанная гордость. – Стабильные девять секунд. И контур уже гораздо ровнее – витки не расползаются.

Девять секунд. Три дня назад было шесть. Прогресс, который Барсуков назвал бы «обнадёживающим» – а для Барсукова это была практически высшая похвала.

Дверь мастерской приоткрылась, и в щель просунулась голова Лены.

– Вернулся? Отлично. Коротко: Кузнецовы подписали контракт. Двенадцать процентов наценки за срочность вместо двадцати.

– Как тебе удалось? – поинтересовался я.

– Объяснила Ивану Петровичу, что двадцать процентов – это не срочность, а грабёж, и что мы в любой момент можем загрузить объём целиком к Зотову. После чего старший Кузнецов внезапно обнаружил, что двенадцать процентов – вполне справедливая цена. – Лена улыбнулась. – Зотов, кстати, прислал вторую пробную партию застёжек. Папа одобрил. Производство стартует на следующей неделе.

– Прекрасно.

Лена кивнула и исчезла – энергичная, деловая, с блокнотом подмышкой. Наш главный штаб тыла работал как часы.

Я достал телефон и просмотрел сообщения. Среди рабочих уведомлений – одно от Эдуарда фон Майделя, отправленное три часа назад: «Александр Васильевич, буду признателен за встречу завтра утром. Эдуард».

Я набрал ответ: «Жду вас в десять. А. Ф.».

Отец уже снова склонился над восковыми когтями. Воронин выгружал из печи отожжённые чешуйки. Мастерская жила своей жизнью – размеренной, точной, подчинённой единому ритму. Яйцо-заготовка стояло на верстаке в специальном держателе и терпеливо ждало, когда его оденут в чешую и золото.

Тридцать александритов лежали в сейфе. Больше никаких сюрпризов.

По крайней мере – с камнями.

* * *

Эдуард фон Майдель прибыл ровно в десять. Пунктуальность – добродетель, которую аристократия, к счастью, ещё не утратила.

Впрочем, штатское на нём по-прежнему сидело, как на манекене, – безупречно, но с ощущением, что вещь надета не на того человека. Однако сегодня было и кое-что новое. Эдуард выглядел иначе, чем на прошлой встрече. Не то чтобы весёлым – весёлым я его вообще ни разу не видел, – но собранным. Глаза – ясные, без той мутной тоски, которая плескалась в них, когда он рассказывал о нежеланной женитьбе.

Человек, который принял решение. Осталось понять – какое именно.

– Александр Васильевич, благодарю за приём.

– Кофе, Эдуард Антонович?

– С удовольствием.

Я провёл его в зал для особых клиентов. Помощница принесла кофе.

Эдуард сделал глоток, поставил чашку и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Развернул на столе и придвинул ко мне.

Это была копия фотографии старинного женского перстня в стиле ар-деко с крупным центральным камнем в геометрической оправе. Платина, мелкие бриллианты по контуру, строгие линии. Красивая вещь, но не это привлекло моё внимание.

Камень. Центральный камень на фотографии был голубым. Но явно не топаз и не бледный сапфир. Скорее всего, бриллиант.

– Нашёл в каталоге «Кристис», – сказал Эдуард. – Лот ушёл три года назад за цену, которую я предпочёл бы не озвучивать. Но дизайн… Именно это я хочу заказать у вас. Такой же женский перстень, с голубым бриллиантом.

Я поднял глаза от фотографии и посмотрел на барона. Лицо его было спокойным, почти безмятежным. Как у человека, заказывающего обычную вещь.

– Голубой бриллиант, ваше благородие… – повторил я ровным тоном. – Натуральный, я правильно понимаю?

– Разумеется. Я видел такой камень однажды – в частной коллекции, на приёме у князя Голицына. Десять карат, холодный голубой цвет, как зимнее небо над заливом. – Эдуард говорил негромко, но с той особой интонацией, которая бывает у людей, описывающих нечто, потрясшее их до глубины души. – Не забуду этот камень до конца жизни.

Я откинулся в кресле.

– Эдуард Антонович, я ценю ваш вкус. Но позвольте обрисовать вам реальность. – Я взял карандаш и начал загибать пальцы. – Природные голубые бриллианты – одни из редчайших камней на планете. Цвет дают ничтожные примеси бора, которые попадают в кристаллическую решётку алмаза при формировании. Вероятность этого события – примерно одна на сто тысяч. Камни свыше пяти карат существуют в считаных десятках экземпляров, и большинство из них давно осели в музейных коллекциях или частных собраниях.

– А если я хочу семь карат?

Я едва не поперхнулся кофе.

– Семь карат и выше – это уже территория легенд. «Хоуп», «Виттельсбах», «Сердце вечности» – камни, у которых есть собственные имена и собственные истории. Найти в свободном обороте голубой бриллиант нужного веса и качества… – я помедлил, подбирая корректное сравнение. – Скажем так: проще организовать пешую экспедицию на Северный полюс с Южного.

Майделя это явно не остановило.

– Сколько это может занять? – спросил он, подавшись вперёд.

Я пожал плечами.

– Месяцы, и это без гарантии результата. Придётся обращаться к международным дилерам, аукционным домам, частным коллекционерам. Лондон, Амстердам, Антверпен, Нью-Йорк – весь мировой рынок.

Я намеренно не смягчал картину. Голубые бриллианты такого калибра – это не товар, который можно заказать по каталогу. Это охота. Долгая, дорогая, непредсказуемая. Любой ювелир на моём месте сказал бы то же самое.

Эдуард выслушал и кивнул. А затем произнёс фразу, которая окончательно расставила всё по местам:

– Ничего страшного, Александр Васильевич. Я хочу именно такой камень в перстне для Аллы Михайловны. Пусть ваши агенты ищут, сколько потребуется. Камень не обязан быть магическим. Время не поджимает.

Вот оно. Три слова, которые стоили больше, чем вся предыдущая беседа.

Человек, которого отец торопит с помолвкой, заказывает камень, поиск которого займёт полгода. И его это «полностью устраивает». Эдуард фон Майдель, офицер гвардии, – не дурак. Он прекрасно понимал, что делает. Голубой бриллиант семи карат – это не каприз эстета. Это крепостная стена между ним и алтарём.

Наверняка старуха Шувалова подкинула ему эту изящную идею, а он был только рад за неё ухватиться.

Теперь у Эдуарда было железное оправдание перед своим отцом и старшей графиней Самойловой: кольцо заказано, камень в поиске, ювелир Фаберже работает. Торопить мастера – неприлично. Давить на жениха, пока он ждёт редчайший камень для перстня, – невозможно без потери лица.

Изящно. Очень изящно. Я бы даже сказал – ювелирно, хотя каламбур в данном случае был непреднамеренным. Мне оставалось лишь подыграть – что я и делал с чистой совестью.

– Записал, – сказал я, делая пометки в блокноте. – Платина. Центральный камень – голубой бриллиант, минимум семь карат, природный. Обрамление – мелкие белые бриллианты. Геометрическая оправа в стиле ар-деко. Подготовлю детальный эскиз и начну поиск камня.

– Прекрасно. – Эдуард допил кофе и поднялся. – Бюджет обсудим, когда камень найдётся. – Он слегка улыбнулся. – Если найдётся.

– Найдётся, – заверил я. – Однако… неизвестно, когда.

– Вот и славно.

Мы обменялись рукопожатием – уже не формальным, а почти товарищеским. Из тех, что заключают между людьми, которые понимают друг друга лучше, чем произносят вслух.

Уже в дверях Эдуард обернулся.

– Александр Васильевич, благодарю вас. За всё, что вы сделали для меня и продолжаете делать.

Я проводил его взглядом, закрыл блокнот и усмехнулся.

Графиня Шувалова, вероятно, будет довольна. Старая лисица! Опасная, мудрая и – я всё больше в этом убеждался – на нашей стороне.

* * *

Послеобеденные часы прошли в привычном ритме: чешуйки, лупа, штангенциркуль, печь. Я проверял геометрию, отец правил восковые когти, Воронин загружал и выгружал партии с молчаливой методичностью автомата. Мастерская жила своей жизнью – сухой жар, запах металла, тиканье настенных часов.

Около четырёх помощница заглянула в дверь с выражением лица, которое я уже научился читать – нежданный гость.

– Александр Васильевич, к вам посетитель. Юрий Александрович Бельский. Без записи. Просит оказать любезность и принять.

Мы с отцом переглянулись.

Юрий Александрович Бельский, Грандмастер восьмого ранга и наш конкурент. Автор «Меча Сына Неба».

Конкуренты в ювелирном Петербурге не ходили друг к другу в гости. Это было неписаное правило, нарушение которого расценивалось либо как провокация, либо как отчаянный жест. Мастер, явившийся в чужую мастерскую без предупреждения, – это примерно как генерал, заглянувший в штаб противника «на чашку чая».

– Проводите его в гостиную, – решил я.

Отец кивнул и снял лупу. Мы переглянулись снова – молча, как люди, которым не нужно договариваться словами. Отец остался в мастерской: присутствие двоих Фаберже на встрече с конкурентом выглядело бы как допрос. Я вышел из мастерской и поднялся в жилую часть.

Бельский уже стоял у окна – руки сложены за спиной, спина прямая, как шомпол. Увидев меня, он развернулся на каблуках. Ни помощников, ни охраны с ним не было – пришёл один. Для человека его положения и в текущих обстоятельствах – жест, граничивший с доверием.

– Александр Васильевич. – Рукопожатие было коротким и крепким, как удар молота. – Прошу прощения за визит без предупреждения. Дело не терпит отлагательств.

– Юрий Александрович, рад вас видеть. Присаживайтесь.

– Благодарю. – Бельский устроился в кресле, но не развалился в нём, а сидел с прямой спиной. – От кофе не откажусь, если предложите.

Марья Ивановна тут же принесла поднос с напитками. Бельский отпил, поставил чашку и посмотрел мне в глаза – прямо, без увёрток.

– Буду краток, Александр Васильевич. Не люблю ходить вокруг да около.

– Ценю это качество. Слушаю вас.

– Бертельс создаёт альянс с Дервизом. Негласный, разумеется. Насколько я понимаю, цель этого союза – выдавить остальных конкурентов.

Бельский уж точно не стал бы интриговать и обманывать – не в его характере. Значит, информация проверенная.

– Продолжайте, – попросил я.

– Мой бывший ученик работает в мастерской Дервиза. Надёжный человек, у меня нет оснований подозревать его в обмане. Позавчера он случайно стал свидетелем разговора Бертельса с Владимиром Карловичем. Бертельс предложил обмен информацией о слабых местах чужих проектов и совместные действия для улучшения собственного положения.

– Дервиз согласился?

– Неизвестно. – Бельский чуть сдвинул брови. – По словам моего человека, Дервиз выслушал и ответил, что подумает. Для немца это может означать что угодно – от вежливого отказа до молчаливого согласия.

– Почему вы пришли с этим ко мне? – спросил я.

Бельский допил кофе одним глотком.

– Потому что мне противна эта возня, – сказал он, и его голос стал жёстче. – Я – мастер. Боевой артефактор с тридцатилетним стажем. Я привык побеждать в открытом бою. Мечом, молотом, магией – но честно, лицом к лицу. Конкурс – это состязание мастерства, а не ярмарка интриг. Если Бертельс выиграет саботажем – это обесценит победу для всех. Включая самого Бертельса, хотя ему, подозреваю, на это плевать.

– И что вы предлагаете?

Бельский выпрямился ещё больше – хотя, казалось бы, дальше некуда.

– Неформальное соглашение. Между мастерской Фаберже и мастерской Бельского. Не союз – каждый работает самостоятельно, на победу. Но с тремя условиями. Первое: мы не мешаем друг другу. Ни прямо, ни через третьих лиц. Второе: обмениваемся информацией о грязных приёмах – от кого бы они ни исходили. Третье: если один обнаружит подлость в адрес другого – предупреждает.

Он замолчал и выжидающе смотрел на меня. Я думал всего секунду – решение было очевидным.

Бельский на презентации произвёл на меня впечатление: прямой, честный, без хитростей. Его «Меч Сына Неба» был таким же – точным, острым, прямолинейным. Как и сам мастер. С таким конкурентом лучше соблюдать нейтралитет, чем враждовать. А если враждовать – то открыто, а не из-за угла.

– Принимаю, – сказал я. – С одной оговоркой.

Бельский чуть наклонил голову.

– Никакого обмена информацией о проектах, – продолжил я. – Ни единого слова о технических решениях, материалах, концепциях. Ни от вас ко мне, ни от меня к вам. Конкуренция остаётся чистой. Мы делимся только одним – сведениями о подлости. Всё остальное – каждый за себя.

Бельский кивнул. Ни тени разочарования, ни попытки торговаться. Именно такого ответа он ожидал.

– Именно так я и предполагал.

Он встал и протянул руку. Я пожал её – крепко, твёрдо. Рукопожатие двух мужчин, которые уважают друг друга достаточно, чтобы не пытаться обмануть.

– Разумеется, я хочу победить, Александр Васильевич, – сказал Бельский на прощание. Его голос был негромким, но в нём звенела сталь. – Однако если проиграю, то желаю проиграть достойному противнику. А не крысе вроде Бертельса.

Он развернулся и вышел, чеканя шаг и ни разу не обернувшись.

Я стоял у окна и смотрел, как Бельский выходит на улицу, садится в неброский автомобиль и уезжает. Снег ложился на тротуар – лёгкий, мартовский, уже не зимний. Фонари на Большой Морской горели тёплым жёлтым светом.

Лучший ответ на подлость – сделать такую работу, которую невозможно оспорить.

Вот этим и займёмся.

Глава 13

Тренировочный зал Барсукова выглядел так, будто в нём провели небольшую войну.

Три плиты пола были расколоты, одна – вздыблена и торчала под углом, как надгробная плита, решившая покинуть кладбище. В воздухе висела влажность, пахло озоном и раскалённым камнем. На стене напротив входа темнело пятно копоти – след огненного удара, ушедшего мимо цели.

Отец сидел на скамье у стены. Мокрая рубашка прилипла к телу, волосы слиплись на лбу, лицо было серым от усталости. Но глаза горели тем самым упрямым огнём, который я уже хорошо знал и который, кажется, был наследственной чертой Фаберже – полтора века не гас, и гаснуть не собирался.

– Как он? – спросил я у Барсукова, который стоял у стены со скрещёнными на груди руками и выражением лица, которое у другого человека можно было бы принять за задумчивость. У Барсукова оно означало бурю эмоций.

Тренер отозвал меня в сторону – к дальней стене, подальше от отца.

– Сегодня произошёл качественный скачок, – сказал он негромко. – Впервые ваш отец стабильно держал полноценную четырёхстихийную защиту в боевом спарринге. Не на тренировочном стенде, не в изолированных упражнениях – в реальном обмене ударами.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Словно был пройден некий невидимый рубеж, – продолжил Барсуков, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удивление. Для Барсукова это было всё равно что стоячая овация. – Теперь освоение тонкостей воздушной стихии должно пойти более гладко.

– Сроки? – спросил я.

Барсуков посмотрел на меня, потом на отца, потом снова на меня. Решал, видимо, стоит ли рисковать репутацией и называть конкретные даты.

– При нынешнем темпе и интенсивности, – произнёс он наконец, – реально подготовить Василия Фридриховича к экзамену на девятый ранг к концу мая. Непросто, но реально.

Конец мая. Я мысленно наложил эту дату на график конкурса. Финальная презентация – двадцатого июня. Настройка артефактных контуров – начало июня. Девятый ранг нужен до начала финальной настройки.

Впервые за всё время Барсуков назвал срок, который вписывался в наш график. Не с запасом – впритык, по лезвию, с точностью до недели. Но с этим уже можно работать.

– Понял, – сказал я. – Благодарю, Фёдор Владимирович.

Барсуков кивнул.

– Ваш отец – упрямый человек, – добавил он. Это прозвучало не как жалоба и не как комплимент. Скорее – как констатация природного явления. Вроде «вода мокрая» или «камень тяжёлый».

– Семейная черта, – ответил я.

– Я заметил, – отозвался тренер и позволил себе нечто, отдалённо напоминающее усмешку, и ушёл в подсобное помещение.

Аудиенция была окончена.

Я помог отцу подняться, и мы вышли на улицу. Мартовский Петербург встретил нас сырым ветром с Невы и серым небом, которое, впрочем, было уже не зимне-серым, а весенне-серым – тонкая разница, которую понимает только человек, проживший в этом городе достаточно долго.

Штиль ждал у машины. Увидев нас, открыл заднюю дверь и молча отступил.

В машине отец откинулся на подголовник и закрыл глаза. Молчал минуту, а потом, не открывая глаз, произнёс:

– Твоя спираль работает, Саша. Без неё я бы топтался на месте ещё полгода.

– Это не моя заслуга, – ответил я. – Ты сам пробил этот барьер. Метод – всего лишь инструмент. Голова и руки ведь твои.

Отец открыл глаза и посмотрел на меня, усмехнулся.

– Дипломат из тебя вышел бы отличный. Впрочем, из тебя что угодно бы вышло отличное – ты весь в мать.

Я перевёл разговор на практику – сантименты имеют свойство расползаться, как плохо закреплённый воздушный контур. Лучше замкнуть их в конкретику.

– Девятый ранг нужен не как медаль на стену, отец. Настройка артефактных контуров на яйце потребует мастера девятого ранга. Без этого комиссия может отклонить работу по формальным основаниям. Барсуков говорит – конец мая реально. Значит, у нас есть окно.

Отец кивнул. Штиль вырулил на Каменноостровский проспект. За окном проплывали особняки и деревья, ещё голые, но уже с набухшими почками – весна подкрадывалась к городу, как вор к ювелирной витрине: осторожно, но неотвратимо.

– Кстати, Саша, – отец вдруг сменил тон. Усталость никуда не делась, но в голосе появилась деловая нотка – та самая, которую я научился распознавать за полтора века общения с людьми, принимающими решения. – Есть ещё один вопрос, который мы откладывали слишком долго.

– Слушаю.

– Твой ранг. Точнее – его отсутствие.

Я промолчал. Знал, к чему он клонил.

– Ты сейчас формально – шестой ранг, – продолжал отец. – Для текущих задач мастерской этого хватает. Работа с самоцветами низшего порядка, базовые контуры, вспомогательные операции. Но для императорского заказа этого недостаточно.

Я посмотрел в окно. Мимо проплывала Петровская сторона – деревья, ограды, тишина. Где-то там, за этими оградами, стояли особняки, в которых люди не знали проблем с бюрократией. Или, по крайней мере, имели достаточно слуг, чтобы не замечать их.

Полтора века опыта. Девятый ранг в прошлой жизни. Руки, которые создавали шедевры для императорских дворов Европы. А формально – шестой ранг и отсутствие допуска к камням, которые я мог бы огранить с закрытыми глазами.

Абсурд, но таковы правила. И если я хочу выиграть по правилам – придётся по ним играть.

– Ты нужен мне на проекте, Саша, – вздохнул отец. – Не только как координатор, но и как мастер. Я намерен поручить тебе контроль работ с самоцветами среднего порядка. Но без седьмого ранга это невозможно.

– Значит, будет, – отозвался я. – Когда ближайшая сессия?

– Через две недели. Нужно подать заявку через Гильдию.

Полтора века назад я принимал экзамены. Теперь – сдаю. Жизнь, при всей своей предсказуемости, иногда умеет изобретать изысканные формы иронии.

– Хорошо. Сегодня же подам заявку. К теории я подготовлюсь за три вечера. Практика… – я позволил себе улыбку, – надеюсь, не подведёт.

Отец покачал головой. Он, разумеется, не знал, что для меня экзамен на седьмой ранг – примерно то же, что для шахматного гроссмейстера сдать нормативы по шашкам. Но пусть думает, что хочет.

– Я горжусь тобой, Саша, – сказал он негромко. – Но как отец обязан напомнить: не зазнавайся. На экзамене бывает всякое. Тем более что в комиссии наверняка будет Бертельс.

– Не буду, – пообещал я. И это была чистая правда: зазнаваться я перестал примерно в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, когда один мой шедевр раскололся на части из-за микроскопической трещины в рубине, которую я не счёл нужным проверить повторно. С тех пор – только внимательность и штангенциркуль.

Штиль свернул на Невский. До мастерской на Большой Морской оставалось минут десять.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал его машинально, ожидая сообщение от Лены или Воронина.

На экране высветилось другое имя – «Алла Самойлова».

Сообщение было коротким, и тон его был подчёркнуто деловым – ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов у любого, кто случайно заглянет в переписку.

«Александр Васильевич, добрый день. В Эрмитаже открылась выставка китайского искусства эпохи Мин и Цин – фарфор, нефритовые скульптуры, свитки, предметы интерьера. Мне показалось, что это может быть полезно для вашего проекта. Если у вас найдётся время – была бы рада показать. Вы свободны завтра, в два часа дня?»

Я перечитал дважды. Выставка китайского искусства для мастера, работающего над подарком китайскому императору, – что может быть естественнее? Деловое предложение, уместное, профессиональное. Никто – ни мать Аллы, ни светские сплетницы, ни самый придирчивый блюститель приличий – не смог бы найти в этих строчках ничего предосудительного.

Но я-то знал Аллу. И читал между строк так же легко, как читал включения в камне под лупой.

После того как графиня Самойлова прервала наше деловое сотрудничество, любой контакт между нами оказался под негласным запретом. Не юридическим, не формальным – социальным. Тем самым, который в аристократических кругах важнее любого закона. Дочь графини Самойловой не встречается наедине с купеческим сыном – и точка.

Но выставка в Эрмитаже была единственной лазейкой. Публичное место, культурное мероприятие, железный повод. Катерина – верная компаньонка, исполняющая роль дуэньи с тактом и профессионализмом, достойным лучшего применения, – разумеется, будет присутствовать. Приличия соблюдены.

Фактически – это была записка в бутылке, брошенная через пропасть, которую мы оба предпочитали не замечать.

Я набрал ответ:

«Благодарю, Алла Михайловна. С удовольствием. В два часа у главного входа. А. Ф.».

Отец рядом дремал – или делал вид, что дремал. Тренировка у Барсукова выжимала из него всё до капли, и в машине он обычно восстанавливался или даже спал.

Штиль привычно молчал. За окном Невский проспект нёс бесконечный поток людей, экипажей, автомобилей – равнодушный ко всему, как и полагается главной артерии столицы.

Мы приехали на Большую Морскую. Отец, проснувшись, ушёл наверх – переодеться и отдохнуть перед вечерней работой. Я спустился в мастерскую.

Лена была за столом – как всегда, в окружении бумаг, ноутбука и калькулятора. Увидев меня, она подняла голову.

– Ну что? Как отец?

– Прогресс. Барсуков доволен, насколько Барсуков вообще способен быть доволен. Конец мая – реальный срок для девятого ранга.

– Отлично. – Она вернулась к экрану, но через секунду снова подняла глаза. – Что ещё?

– Ничего, – ответил я, убирая телефон. – Работаем.

Лена посмотрела на меня тем самым взглядом, который сёстры во всех эпохах и на всех континентах адресуют братьям, когда те врут. Выразительным, всезнающим и абсолютно невыносимым. Но комментировать не стала.

Мудрая девочка.

* * *

На следующий день в без пяти два я стоял у главного входа в Эрмитаж.

Весна неумолимо отвоёвывала позиции у холода. Воздух был мягче, чем неделю назад, свет – другим: не зимний тусклый, а уже весенний, бледно-золотой, обещающий тепло.

Нева внизу потеряла свинцовую зимнюю тяжесть и играла серебром. На Дворцовой площади туристы фотографировались у Александровской колонны, и ветер нёс от Адмиралтейства запах талого снега.

Алла появилась ровно в два. За её плечом маячила Катерина – молчаливая, незаметная, державшаяся на расстоянии ровно двух шагов. Достаточно близко для приличий, достаточно далеко для разговора. Катерина владела этим искусством виртуозно.

Алла была одета строго – тёмно-синее платье, короткий жакет, минимум украшений. Серьги с мелкими сапфирами, наш модульный браслет на запястье. Ювелирный минимализм, который я всегда ценил: когда женщине не нужно прятаться за камнями – значит, ей есть что показать и без них.

– Александр Васильевич, – она протянула руку. – Рада, что нашли время.

– Алла Михайловна. – Я пожал её ладонь. Чуть дольше, чем требовал этикет, но чуть короче, чем хотелось.

– Выставка на втором этаже, – сказала Алла, и мы вошли.

Эрмитаж в будний день дышал спокойствием. Туристов было немного, в залах стояла та особая музейная тишина, которая состоит из приглушённых шагов, шёпота и далёкого эха. Мы поднялись по лестнице, прошли через анфиладу залов и свернули к временной экспозиции.

Китайское искусство эпохи Мин и Цин, экспонаты из государственного исторического хранилища. Императорская семья, к её чести, не прятала коллекцию от народа, и двери Эрмитажа были открыты для всех желающих.

Сам государь давно не обитал в Зимнем, предпочитая жить в Аничковом дворце. Зимний использовался для совещаний, официальных встреч и торжеств. Своего рода витрина империи.

Мы с Аллой бродили вдоль витрин.

Фарфор – бело-голубой, с тонкой кобальтовой росписью: драконы, облака, горные пейзажи, цветущие сливы. Вазы, блюда, чайники – каждый предмет был одновременно утилитарным и совершенным, как всё, что создавали китайские мастера. Они не разделяли красоту и функцию – для них это было одно и то же. Позиция, которую я принимал целиком.

Нефритовые скульптуры стояли в отдельных витринах под направленным светом. Фигурки животных, ритуальные сосуды, печати. Белый нефрит, зелёный нефрит, нефрит цвета бараньего жира. Каждый камень отполирован так, что хотелось протянуть руку и погладить.

– Обратите внимание на этот, – Алла остановилась у витрины. – Сосуд для вина, шестнадцатый век. Видите, как мастер обыграл естественные прожилки камня?

Я наклонился. Действительно – тёмная прожилка в белом нефрите была превращена в ветку дерева, а вокруг неё выросли резные листья и цветы. Мастер не боролся с материалом – он сотрудничал с ним. Принимал несовершенство и делал его частью замысла.

– Как наши облака, – сказал я.

– Простите?

– Прожилки в белом нефрите для основания яйца. Я говорил, что они не испортят работу, а добавят живости. Вот подтверждение. Шестнадцатый век, мастер из Пекина, и мы думаем одинаково.

Алла улыбнулась. Не светской улыбкой – настоящей.

Мы медленно двигались по залам. Свитки с каллиграфией, шёлковые вышивки, выполненные с точностью, которая посрамила бы любой фотоаппарат…

И тут я остановился.

В угловой витрине, под мягким светом, стоял нефритовый постамент. Шестнадцатый век, эпоха Мин. Резной белый нефрит – облака. Стилизованные спирали, переходящие друг в друга, создающие ощущение движения, полёта, невесомости. Облака не были статичными – они клубились, завивались, жили. При этом постамент был устойчивым, массивным, надёжным. Парадокс: лёгкость формы при абсолютной прочности конструкции.

Именно это мне было нужно для основания яйца.

Я достал блокнот и начал рисовать. Быстро, точными штрихами – форму облаков, направление завитков, пропорции. Карандаш летал по бумаге. Мозг работал в том режиме, который я знал за собой полтора века: когда глаз видит, рука рисует, а сознание уже проектирует, просчитывает, примеряет увиденное к задаче.

– Вы всегда так? – тихо спросила Алла. Она стояла рядом и наблюдала за моими руками. На её лице было выражение, которое Катерина, стоявшая в дальнем конце зала и с преувеличенным вниманием изучавшая вышитого феникса, деликатно не замечала.

– Как – так? – Я оторвался от блокнота.

– Исчезаете. Секунду назад вы были здесь, со мной. А потом – щёлк, и вы уже там, внутри работы. У вас глаза меняются. Становятся… другими.

– Профессиональная деформация, – усмехнулся я. – Ювелиры видят мир через лупу, даже когда лупы нет.

Мы перешли в следующий зал. Катерина следовала за нами на своём неизменном расстоянии, давая возможность спокойно разговаривать.

Некоторое время мы шли молча. Потом Алла заговорила.

– Мать усиливает давление, – сказала она, глядя на витрину с фарфоровым блюдом. – Дважды за последнюю неделю заводила разговор о дате помолвки с Эдуардом. Не о самой помолвке – о дате. Как будто вопрос решён и осталось только согласовать число в календаре.

Голос был ровным. Но я заметил, как она, сама того не заметив, стиснула кулак.

– Она говорит об этом как о поставке товара, – продолжала Алла. – Согласовать дату, оформить документы, поставить печать. Как будто речь идёт о контракте на закупку зерна, а не о моей жизни.

– А что граф? – спросил я.

– Отец молчит. Он всегда молчит, когда мать принимает решения. Это их семейная модель – она решает, он соглашается. Работало тридцать лет, зачем менять?