Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Александр Васильевич! – он привстал и указал на стул напротив. – Присаживайтесь. Ахмед, кофе!

Бармен кивнул и начал священнодействие. Достал из-под стойки медную джезву с длинной ручкой, насыпал кофе из жестяной банки, добавил что-то из маленькой склянки и поставил джезву на поднос с раскалённым песком. Вскоре кофе начал медленно подниматься – тёмный, густой, с пенной шапкой цвета каштана.

Ахмед разлил кофе по крошечным фарфоровым чашечкам, поставил перед нами, молча кивнул и отошёл за стойку.

Я отпил и на секунду закрыл глаза.

Это всё ещё был лучший кофе, который я пил в Петербурге. Возможно – один из лучших за полтора века. Густой, обжигающий, с кардамоном и каким-то ещё оттенком, который я не мог опознать – то ли шафран, то ли что-то совсем экзотическое. Кофе, ради которого стоило спуститься в подвал на Апрашке.

– При Ахмеде можем говорить спокойно, – пояснил Дядя Костя. – По-русски не понимает ни слова – только «здравствуйте», «кофе» и «спасибо». Идеальный бармен для конфиденциальных разговоров.

Он усмехнулся. Я оценил: место встречи и правда идеальное.

– Итак, – Константин Филиппович отставил чашку и перешёл к делу. – Есть новости о вашей жемчужине. Княгиня Юсупова ожидаемо отказала. Мой посредник даже не настаивал – бессмысленно.

Я молча кивнул.

– Рябушинский… – Дядя Костя скривился, словно откусил лимон. – Жемчужина у него и правда есть. Семнадцать миллиметров, белая, персидская. Но не идеал – люстр средний, форма чуть грушевидная. Мой консультант говорит, экспонат не лучший. И за него Рябушинский просит пятнадцать тысяч.

– Мимо, – сказал я. – Это чересчур.

– Согласен. Строганов не отвечает на письма и сообщения. Либо влюбился во флорентийку и ему не до жемчуга, либо болен, либо сознательно избегает контактов. В любом случае – вариант ненадёжный.

Дядя Костя отпил кофе и посмотрел на меня тем самым взглядом – прищуренным, с искоркой, – который я уже научился распознавать. Взгляд человека, который приберёг главное на десерт.

– Местные источники исчерпаны, – произнёс он. – Но я, Александр Васильевич, не ограничиваюсь местными источниками.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок и развернул его на столе. Записи от руки – имена, даты, суммы. Почерк Дяди Кости – мелкий, аккуратный, неожиданно изящный для человека его биографии.

– Стамбул! – сказал он. – Ахмет Февзи-бей. Советник при турецком посольстве, в прошлом – заместитель министра торговли Османской империи. Вышел в отставку, живёт в Стамбуле, коллекционирует персидский жемчуг. Коллекция небольшая, но изысканная – около тридцати экземпляров.

Он постучал пальцем по одной из строчек.

– Среди них – наша жемчужина. Двадцать миллиметров, белая, идеально круглая. Персидский залив, найдена ныряльщиком в Бахрейне около десяти лет назад. По описанию – именно то, что вам нужно.

Я удивлённо приподнял брови. Двадцать миллиметров. На миллиметр больше окинавской, перехваченной Бертельсом. Если качество соответствует описанию – это не просто замена. Это улучшение.

– Проблема? – спросил я, потому что у Дяди Кости никогда не было всё просто.

– Проблема в том, что Февзи-бей не продаёт. Принципиально. – Авторитет откинулся на спинку стула. – Он коллекционер старой школы – не торгует, а обменивает. Одну редкость на другую. Деньги его не интересуют, он и так богат.

Вот мы и подошли к сути.

– И что же ему нужно?

– Табакерка, причём конкретная. – Дядя Костя произнёс это слово с нежностью, которой обычно удостаивались только предметы искусства. – Которая, по легенде, принадлежала Ибрагиму-паше – великому визирю Сулеймана Великолепного. Для Февзи-бея это национальная реликвия, часть османского наследия, которое европейцы растащили по своим коллекциям. Он мечтает о ней уже лет пять, но найти не мог.

– А вы нашли, – констатировал я.

Дядя Костя позволил себе скромную улыбку – ту самую, которая у менее воспитанных людей была бы самодовольной ухмылкой.

– Конечно. В Вене у барона Генриха фон Ридля. Он обедневший аристократ с коллекцией, которая ему уже не по карману. Содержание венского особняка обходится в целое состояние, а доходы – скажем так – не поспевают за расходами. Барон готов продать табакерку. Ему нужны деньги, а не артефакты.

Я подался вперёд.

– Сколько?

– Десять тысяч имперских рублей за табакерку. Плюс моё посредничество, логистика, страховка доставки из Вены в Стамбул, расходы на переговоры… – Он загнул пальцы. – В сумме – порядка двенадцати тысяч рублей за всю цепочку.

Двенадцать тысяч. Я прикинул. Окинавская жемчужина у Марго стоила восемь, но была девятнадцать миллиметров. Эта – двадцать, потенциально лучше, и обойдётся на четыре тысячи дороже. Серьёзная разница, но в бюджет проекта со скрипом вписывалась.

– Сроки? – спросил я. Это самое важное.

– Три-четыре недели на всё. В Вене всё пройдёт быстро: неделя на покупку и доставку. Мой человек в Вене уже предупреждён. В Стамбуле будет дольше: переговоры с Февзи-беем, проверка жемчужины, оформление обмена. Турки не торопятся – это у них национальная черта. Но к середине апреля жемчужина будет в Петербурге.

Середина апреля. Промежуточная проверка – пятнадцатого. Жемчужина для финальной сборки нужна не раньше мая. Вписывались с запасом.

– Нужна проверка жемчужины до обмена, – сказал я. – Это обязательное условие.

– Разумеется, – кивнул Дядя Костя. – Мой человек в Стамбуле – ювелир, грек, тридцать лет в деле. Осмотрит лично и пришлёт детальный отчёт с фотографиями до того, как мы передадим табакерку.

– Гарантии со стороны турка?

– Устное слово, переданное через доверенное лицо. В Стамбуле устное слово дипломата пока ещё кое-что значит. – Дядя Костя помолчал. – Но если хотите подстраховаться – попрошу грека составить меморандум о намерениях.

Я кивнул.

– Буду признателен.

Дядя Костя аккуратно сложил листок и убрал обратно в карман.

– Значит, решено?

– Решено, – сказал я. – Действуйте, Константин Филиппович.

Мы обменялись рукопожатиями, и Дядя Костя откинулся на стуле. Его лицо чуть смягчилось – появилась та знакомая лукавая искра, которая означала переход от дел к удовольствиям.

– Кстати, Александр Васильевич. Как обстоят дела с нашим проектом? С яйцом для моей скромной коллекции?

– На следующей неделе организую вам встречу с матерью. Лидия Павловна уже начала думать над концепцией.

– Прекрасно! Передайте ей моё глубочайшее почтение и скажите, что я открыт для любых идей. Любых! Полная творческая свобода.

Полная творческая свобода в устах заказчика обычно означала «делайте что хотите, но чтобы мне понравилось». Впрочем, мать умела работать с любыми клиентами.

Ахмед принёс вторую порцию кофе – без просьбы, по какому-то собственному внутреннему расписанию. Я не отказался. Такой кофе не пьют один раз, тем более что чашки были едва больше напёрстка.

Мы допили молча. Дядя Костя поднялся, пожал мне руку ещё раз – на этот раз теплее, почти дружески – и кивнул в сторону двери.

– Штрих вас проводит. А сейчас, увы, вынужден откланяться. Дела-с.

Глава 11

Воронин загрузил в печь очередную партию чешуек для верхней части яйца, где дракон обвивал серебряную поверхность и чешуйки должны были плавно перетекать из серебряных в золотые. Я стоял у верстака, проверяя геометрию остывших пластинок из предыдущей партии, когда зазвонил телефон.

На экране высветилось: «Дары Урала – Екатеринбург».

– Александр Васильевич, добрый день! Беспокоит Олег Дмитриевич Рыков, коммерческий директор «Даров Урала». Звоню сообщить, что ваша новая партия александритов готова к отгрузке.

– Здравствуйте, Олег Дмитриевич. Рад слышать.

– Все самоцветы сертифицированы нашей местной лабораторией. Можем отправить курьерской службой «Северный путь» – как обычно. Пломбы, страховка, доставка через три-четыре дня…

– Благодарю, Олег Дмитриевич, – сказал я. – Но в этот раз «как обычно» не подойдёт. Я приеду за камнями лично.

Рыков закашлялся.

– Лично? На Урал?

– Именно. Завтра вылечу утренним рейсом. Подготовьте, пожалуйста, для меня доступ в лабораторию огранщиков. Я хотел бы выбрать камни на месте. И передайте Степану Аркадьевичу, что привезу с собой первую партию – ту самую, с которой возникла проблема. Проверите сами.

Рыков сообразил мгновенно. Голос стал серьёзнее.

– Понял вас, Александр Васильевич. Всё организуем. Степан Аркадьевич будет лично.

– Благодарю. До встречи.

Я убрал телефон и повернулся к отцу. Василий стоял у соседнего верстака с надфилем в руке – правил основание яйца в том месте, где должны были крепиться облака.

– Лечу в Екатеринбург, – сказал я. – Завтра утром.

Отец отложил надфиль.

– Два дня, Саша. Минимум на два дня выпадаешь из графика.

– Потерять два дня на поездку лучше, чем потерять месяц на разбирательство с очередной порцией стекляшек.

Он кивнул.

– Согласен.

На том и решили. Не убирая телефона, я высунулся из дверей мастерской. Штиль как раз закончил решать очередной кроссворд.

– Собирай вещи. Летим в Екатеринбург, – сказал я. – Завтра утром.

– Понял.

Два слова. Даже по меркам Штиля – лаконично. Впрочем, ситуация не требовала развёрнутых комментариев: летим, значит, летим.

Следующий звонок – в «Астрей». Координатор выслушал, уточнил рейс и пообещал, что группа из уральского филиала будет ждать нас в аэропорту.

* * *

Утром мы со Штилем сидели в самолёте. За иллюминатором проплывали облака – плотные, серые, похожие на грязную вату. Я смотрел в иллюминатор и думал.

Кто-то вёл против нас тихую войну. Не лобовую атаку – для этого нужна смелость, а смелости у этого «кого-то» не хватало. Зато хватало хитрости и денег. Бить исподтишка, замедлять работу, подсовывать фальшивки – тактика крысы, не льва.

Впрочем, крысы бывают куда опаснее львов.

Урал я помнил другим. Во времена моей молодости в прошлой жизни на Урал ездили неделями. Поездом до Екатеринбурга, потом лошадьми до приисков. Грунтовые дороги, станционные смотрители, постоялые дворы с клопами и самоварами. Камни привозили в холщовых мешочках, перевязанных бечёвкой. Ни сертификатов, ни спектроскопов – только глаз мастера, его опыт и его интуиция.

Камни, правда, были те же. И люди, которые их добывали, тоже мало изменились.

Самолёт начал снижение. Внизу сквозь разрывы облаков, проступил Екатеринбург – распластанный на равнине, окружённый тёмными полосами леса. Мартовский Урал, припорошённый снегом, как торт сахарной пудрой.

Шасси коснулись полосы, и вскоре пилот филигранно остановил железную птицу.

После петербургской сырости здешний мороз ощущался иначе. Сухой, звонкий, пробирающий до костей за секунды. Воздух был таким ядрёным, что першило в горле. Даже Штиль плотнее закутался в шарф.

Город выглядел основательно. Никакой петербургской ажурности, никаких дворцовых фасадов и позолоченных шпилей. Здесь строили, чтобы стояло. Здесь добывали, чтобы хватило. Горнозаводская цивилизация, выросшая не из указов и фантазий архитекторов, а из руды, огня и упрямства людей, которым бог дал богатейшие недра и характер, чтобы их освоить.

– Нас встречают, – прищурился Штиль.

У ограждения ждали трое мужчин в штатском. Но эта одежда сидела на них так, как парадный костюм на медведе. Стрижки короткие, спины прямые, взгляды цепкие. Уральский филиал «Астрея» – бывшие военные, как и их петербургские коллеги.

Старший шагнул навстречу – крепкий, лет сорока, с обветренным лицом и рукопожатием, от которого хрустнули суставы.

– Карпов, – представился он. – Добрый день, господин Фаберже. Всё организовано, маршрут проложен, машина ждёт.

Мы погрузились в чёрный внедорожник. Второй – с двумя бойцами – пристроился следом. Кейс с камнями из первой партии я держал на коленях. Тридцать александритов – двадцать настоящих и десять фальшивок, – каждый в индивидуальной ячейке, каждый пронумерован. Вещественные доказательства, которые я вёз через полстраны, чтобы положить на стол перед людьми, чьё имя стояло на сертификатах.

Дорога до центра заняла сорок минут. За окном тянулись промышленные окраины – заводские корпуса, трубы, железнодорожные пути. Потом пошёл город: широкие проспекты, конструктивистские здания, купеческие особняки, церкви. Екатеринбург не пытался быть красивым – он был настоящим. И в этом была своя красота.

Офис «Даров Урала» занимал трёхэтажное здание из тёмного кирпича на улице Малышева – ирония судьбы, учитывая, что именно Малышевское месторождение давало лучшие александриты в мире. Вывеска – строгая, без лишних украшений: «Горнодобывающая компания „Дары Урала“. Основана в 1887 году».

У входа нас встречал человек. Коренастый, лет пятидесяти с небольшим, с крупными руками рабочего и внимательными серыми глазами. Увидев наш кортеж, он приосанился.

– Добро пожаловать, Александр Васильевич. Позвольте представиться – Пермяков Геннадий Иванович, управляющий производством. Степан Аркадьевич ждёт вас у себя.

– Благодарю, Геннадий Иванович.

Пермяков кивнул – коротко, без улыбки, но и без холода.

Он провёл нас со Штилем через проходную – охранник проверил документы без лишних слов – и дальше по коридору первого этажа. Стены были увешаны фотографиями шахт, карьеров, горных панорам, самородков. Чёрно-белые снимки конца позапрошлого века соседствовали с современными – и на тех и на других люди выглядели одинаково: серьёзные, крепкие, привыкшие к тяжёлой работе.

Кабинет владельца располагался на третьем этаже. Пермяков постучал и открыл.

Степан Аркадьевич Демидов – однофамилец знаменитых уральских промышленников, хотя, по слухам, не просто однофамилец – поднялся из-за стола мне навстречу.

Крупный мужчина с седеющими висками и лицом человека, который привык отвечать за каждое своё слово. Рукопожатие было таким, каким и ожидалось: крепким, честным, без попытки раздавить, но и без мягкости.

– Александр Васильевич, – произнёс он. – Рад вас видеть. Хотя обстоятельства, прямо скажем, невесёлые.

– Взаимно, Степан Аркадьевич. Спасибо, что приняли лично.

Он указал на кресло. Я сел и поставил кейс на стол между нами.

– Здесь тридцать камней из первой партии. Двадцать подлинных, десять – нет. Предлагаю проверить на вашем оборудовании. Чтобы у обеих сторон не осталось сомнений.

Демидов посмотрел на кейс, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни защитной агрессии – только тяжёлая серьёзность человека, для которого репутация дороже денег.

– Правильно, – сказал он. – Тогда давайте сразу проверим.

Он встал, и мы двинулись вниз по лестнице, через коридор, мимо закрытых дверей с табличками «Сортировка», «Оценка», «Хранение». Пермяков шёл впереди, открывая двери. Штиль замыкал – молчаливый, как тень.

Лаборатория располагалась в полуподвальном этаже. Тяжёлая стальная дверь, кодовый замок, пост охраны и камеры наблюдения над входом. Пермяков набрал код, и дверь щёлкнула.

Внутри нас ждали двое: штатный геммолог компании – сухощавый мужчина с лупой на лбу, представившийся Виктором Алексеевичем, – и независимый эксперт от уральского отделения Гильдии, приглашённый специально для этого случая.

На длинном лабораторном столе стояли рефрактометр, спектроскоп, ультрафиолетовая лампа и набор реактивов. Всё было готово.

Я открыл кейс. Тридцать камней в индивидуальных ячейках мерцали под лампами, неотличимые друг от друга на первый взгляд.

– Приступим, – сказал Демидов.

Виктор Алексеевич работал методично, как хирург на операции. Брал камень пинцетом, укладывал на призму рефрактометра, записывал показания. Потом – спектроскоп: луч света через камень, глаз в окуляр, карандаш по бумаге. Потом – ультрафиолетовая лампа: верхний свет гаснет, фиолетовое свечение заливает стол, камень на чёрном бархате отзывается тусклым мерцанием.

Независимый эксперт от Гильдии – пожилой, молчаливый, с бородкой клинышком – стоял рядом и дублировал каждое измерение на своём оборудовании. Двойной контроль. Перекрёстная проверка, при которой ошибка исключена.

Я не вмешивался. Стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Демидов – рядом.

Пермяков принёс кофе – крепкий, в простых фаянсовых кружках. Здесь не было фарфоровых чашечек и серебряных кофейников. Здесь пили кофе, чтобы не заснуть, а не чтобы произвести впечатление. Мне это нравилось.

Первые десять камней прошли чисто. На одиннадцатом Виктор Алексеевич замер. Посмотрел в окуляр спектроскопа, нахмурился. Посмотрел ещё раз, снял лупу со лба, протёр линзу и надел обратно.

– Линия в жёлто-зелёной зоне, – произнёс он негромко. – Не должна быть. Фиксирую.

Эксперт от Гильдии проверил на своём приборе. Кивнул.

– Подтверждаю. Синтетический аналог.

Демидов стиснул челюсть. Я видел, как напряглись желваки, но он не сказал ни слова. Ждал.

Дальше пошло быстрее. Виктор Алексеевич уже знал, что искать, и проверка каждого камня занимала не пять минут, а две. Одиннадцатый – синтетика. Четырнадцатый – синтетика. Семнадцатый, девятнадцатый, двадцать второй, двадцать пятый…

Через сорок минут на столе лежали два ряда. Слева – двадцать камней, прошедших все тесты. Справа – десять, не прошедших.

– Итого: десять из тридцати – синтетические, – подвёл черту Виктор Алексеевич. Голос был ровным, но я заметил, как побелели его пальцы, сжимавшие карандаш. Для геммолога, который ставил свою подпись на сертификатах этой фирмы, результат был личным оскорблением.

Эксперт от Гильдии расписался в протоколе проверки и добавил, не глядя ни на кого:

– Качество имитации – исключительное. Без спектроскопии отличить от природных практически невозможно. Это не кустарщина, а продукт серьёзной лаборатории с оборудованием стоимостью в десятки тысяч рублей.

Демидов молча смотрел на два ряда камней, как смотрит полководец на карту после проигранного сражения. Потом медленно выпрямился и повернулся ко мне.

– Александр Васильевич, – сказал он. – Приношу вам свои извинения. Лично и от имени компании.

Голос был ровный, без дрожи, без заискивания. Для него – потомка уральских горнопромышленников, чья фирма торговала камнями три поколения – этот момент стоил дороже, чем любая неустойка.

– Я устрою полномасштабное разбирательство, – продолжил он. – Каждый сотрудник, от шахты до упаковки. Каждое звено цепочки. Кто-то либо подменил камни на нашем складе, либо помог это сделать снаружи. Я это выясню.

Я кивнул.

– Дом Фаберже принимает ваши извинения, Степан Аркадьевич. Без обид, но я приехал не за извинениями. Мне нужны камни. Настоящие.

Демидов посмотрел на меня – и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Деловой человек ценит делового человека. Особенно когда тот не тратит время на упрёки.

– Пойдёмте, – сказал он. – Покажу вам кое-что.

Мы прошли через лабораторию к ещё одной двери. Эта была тяжелее первой – стальная, с двумя замками и биометрическим сканером. Демидов приложил палец, набрал код, повернул хитрый ключ.

Дверь отворилась.

Помещение за ней не поражало воображение. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет, простые рабочие столы с настольными лампами. Старые, но безупречно ухоженные станки для огранки – дисковые, с алмазными кругами. Приборы для измерений: весы, микроскопы, рефрактометры. Сейфы вдоль стен – тяжёлые, несгораемые, каждый с номером.

Ничего роскошного. Ни бархата, ни подсветки, ни мрамора. Обычная лаборатория, каких сотни по всей стране.

А потом Демидов открыл первый сейф, и я замер.

На лотках, выстланных белой тканью, лежали александриты. Десятки, сотни. Зелёные при свете ламп дневного освещения, они переливались тем самым холодноватым глубоким тоном, который невозможно подделать. Каждый камень – со своим характером, своей игрой, своим оттенком. Одни – чуть голубее, другие – с желтоватой искрой, третьи – чистого бутылочного зелёного, без единой примеси.

Это было самое большое в мире хранилище александритов. Малышевское месторождение – единственное место на планете, где эти камни всё ещё добывали в промышленных объёмах. Всё, что лежало передо мной, родилось в одних и тех же горах, в одних и тех же жилах, миллионы лет назад – когда ни России, ни Урала, ни людей ещё не существовало.

Для любого артефактора-ювелира это место было сродни храму.

– Прошу, Александр Васильевич, – хозяйским жестом Демидов указал на лотки. – Выбирайте необходимые.

Я надел лупу и взял первый камень.

Виктор Алексеевич молча подвинул ко мне спектроскоп. Демидов отошёл к стене, давая пространство. Пермяков остался у двери. Штиль – за дверью, где ему и полагалось быть.

Я работал, внимательно изучая каждый самоцвет.

Первый – отлично. Чистый зелёный, смена цвета плавная, включения минимальные. Спектр – безупречен.

Второй – хорош, но чуть тусклее. Эффект александрита выражен слабее: переход из зелёного в красный происходит, но без того ослепительного драматизма, который отличает великий камень от просто хорошего. Для обычного заказа сгодится, но для императорского – нет.

Я отложил его в сторону.

Третий. Четвёртый. Пятый – великолепный экземпляр, четыре миллиметра, с такой сменой цвета, что даже Виктор Алексеевич невольно подался вперёд. Шестой – микроскопическая трещинка у пояска, заметная только под десятикратной лупой. Отложил: трещина при закрепке может расшириться, а камень, расколовшийся в гнезде чешуйки императорского яйца, – это катастрофа.

Семь, восемь, девять…

Через полтора часа передо мной лежали десять отобранных камней. Каждый прошёл все тесты: визуальный осмотр, лупа, спектроскоп, ультрафиолет. Каждый был безупречен.

Я выпрямился и снял лупу. Шея затекла, глаза слезились от напряжения, пальцы чуть дрожали. Но десять камней лежали на лотке – зелёные, мерцающие, живые.

Плюс двадцать подтверждённых натуральных из первой партии. Итого – тридцать.

– Готово, – сказал я.

Демидов подошёл и посмотрел на лоток.

– Александр Васильевич, – он заговорил тем тоном, каким на Урале обсуждают серьёзные вещи – негромко, весомо, без суеты. – В качестве компенсации за причинённые неудобства я назначаю скидку двадцать процентов на весь заказ. И моё личное обязательство: результаты расследования я сообщу вам лично, как только они будут.

Я не стал торговаться. Время стоило дороже.

– Принимаю, Степан Аркадьевич. Благодарю вас.

Мы пожали руки. Рукопожатие вышло крепким, честным – уральским. Из тех, после которых не нужно ничего подписывать. Но документы, конечно же, всё же пришлось оформить.

Кейс щёлкнул замками. Тридцать александритов – все до единого настоящие, все проверенные моими руками на уральском оборудовании – лежали в индивидуальных ячейках. Я поднял кейс и почувствовал его вес.

Нетяжёлый. Эти небольшие камни вообще мало весят, и в этом их коварство. Горсть, помещающаяся на ладони, может стоить как особняк. А может – как сверкающий австрийский кристалл-стекляшка, если окажется подделкой.

Эти – стоили. Каждый.

* * *

Местные астреевцы довезли нас до аэропорта без происшествий и лишних разговоров.

У входа в терминал Карпов пожал мне руку.

– Если что понадобится на Урале – звоните, – сказал он. – Мы всегда к вашим услугам.

– Благодарю. Работа проведена отлично.

Карпов коротко кивнул и вернулся к машине. Через десять секунд внедорожники развернулись и ушли в сторону города. Мне определённо нравились люди «Астрея» – и петербургские, и московские, и уральские.

Объявили посадку. Мы прошли на борт, я устроил кейс с самоцветами под ноги – так, чтобы чувствовать его щиколотками, – и откинулся в кресле.

Самолёт разогнался и оторвался от уральской земли. Внизу остались шахты, карьеры, леса и горы, в которых миллионы лет назад родились камни, лежавшие сейчас у моих ног. Вверху – облака, серые и плотные, как наш зимний Петербург.

Я закрыл глаза и подвёл итоги.

Противник – кем бы он ни был – вложил ресурсы и проиграл. Синтетика такого уровня стоила не дёшево. Организация подмены – тоже. Кто-то потратил немалые деньги, чтобы подсунуть нам фальшивки, – и единственным результатом стало то, что я лично слетал на Урал и отобрал камни даже лучше, чем были в первой партии.

Впрочем, расслабляться не стоило. Если ударили один раз – могут ударить снова.

Погружённый в свои мысли, я даже не сразу заметил, как самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором проступили контуры Петербурга – серый, плоский, расчерченный прямыми линиями проспектов и изгибами каналов город. Нева, даже с высоты, выглядела свинцовой и недружелюбной. На календаре уже была весна, но зима сдавать позиции пока не собиралась.

Шасси коснулись полосы. Самолёт затормозил, покатился к терминалу.

Я включил телефон. Экран ожил, подгружая сообщения – несколько рабочих уведомлений, пропущенный звонок от Лены, сообщение от Воронина о готовности очередной партии чешуек.

И одно сообщение, которое заставило меня задержать взгляд.

«Александр Васильевич, добрый день. Можем ли мы встретиться в ближайшее время? Эдуард фон Майдель».

Я посмотрел на экран. Потом убрал телефон в карман.

Ну разумеется. Стоит всего на день отлучиться из Петербурга – и жизнь немедленно подкидывает очередной сюрприз.