Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Февзи-бей замер. Потом медленно, как человек, совершающий обряд, надел белые хлопковые перчатки. Для коллекционера прикосновение к антиквариату голыми руками было бы святотатством.

Он бережно взял табакерку. Руки турка чуть дрожали – и это была не старческая немощь, а волнение. Чистое, почти детское волнение человека, который двадцать лет шёл к этому мгновению.

Он поворачивал вещицу медленно, осматривая каждую деталь. Эмаль, инкрустация, клеймо мастера. Прочитал надпись на дне – шёпотом, по-турецки, почти про себя.

Потом поднял на нас глаза – и в них блестели застывшие слёзы.

– Двадцать лет, – тихо произнёс он. – Я искал её двадцать лет. Табакерка Ибрагим-паши… Наши предки служили при дворе, Александр Васильевич. Эта вещь принадлежала моему роду. Её увезли в Европу столетия назад… и вот она вернулась.

Момент был почти священным. Я молчал. Никос тоже. Даже слуга, стоявший поодаль, казалось, перестал дышать.

Февзи-бей бережно поставил табакерку на стол, снял перчатки и кивнул слуге. Тот исчез и через минуту вернулся со шкатулкой.

Шкатулка сама по себе была произведением искусства – резной палисандр, инкрустированный перламутром и серебром. Османская работа, старая, но в безупречном состоянии.

Февзи-бей подал её мне обеими руками.

– Ваша очередь, дорогой гость.

Я взял шкатулку. Тяжёлая – палисандр всегда тяжёл. Щёлкнул замочком, и крышка поднялась.

На чёрном бархате лежала жемчужина.

Белоснежная. Диаметр – двадцать миллиметров, идеальная сфера…

Свет медных фонарей упал на неё – и камень ожил. Мерцание, мягкое, глубинное, словно внутри горела маленькая луна. Переливы – серебристые, тёплые, с тем характерным для натурального жемчуга свечением, которое невозможно воспроизвести никакой технологией. Поверхность была безупречная, без единой впадинки, без единого нароста. Цвет – белый с лёгким серебристым отливом, тёплый, живой.

Я взял жемчужину двумя пальцами. Осторожно, как берут что-то бесконечно хрупкое и бесконечно ценное.

Форма – сфера, отклонение неощутимо. Люстр – великолепный, глубокий. На ощупь – характерная микротекстура натурального жемчуга, которую невозможно подделать: лёгкая шероховатость, как мельчайший песок, различимая только пальцами мастера. Вес – правильный. Температура – жемчуг нагревается медленнее стекла и пластика, и кончики пальцев безошибочно определяли: натуральный.

Лупу я не доставал – это было бы грубо в доме человека, который только что доверил тебе своё сокровище. Но мои пальцы – пальцы полуторавекового мастера – сказали мне всё, что нужно.

Это она.

Двадцать миллиметров белого совершенства. Камень, ради которого я выстроил цепочку из трёх стран, двух посредников и одной антикварной табакерки. Камень, который ляжет в золотую пасть дракона и станет символом мудрости, чистоты и совершенства на вершине императорского подарка.

– Она прекрасна, – произнёс я. И это была чистая правда.

Февзи-бей улыбнулся. Он видел, что я знаю, что держу в руках. И это, для коллекционера, который расстаётся с сокровищем, было высшей похвалой.

– Вы достойны её, Александр Васильевич. Я чувствую – она попадёт в правильные руки. Руки, которые сделают с ней нечто, достойное Бога.

Я аккуратно положил жемчужину обратно на бархат и закрыл шкатулку.

– Ахмет-бей, вы оказываете мне великую честь. Благодарю вас.

– Обмен? – спросил он с лёгкой улыбкой.

– Обмен.

Мы пожали друг другу руки – и в этом рукопожатии было больше, чем в любом нотариально заверенном договоре. Документы – экспертизы, оценки, подтверждения подлинности обоих предметов – будут формлены завтра в юридической конторе. Но дело уже решено.

Февзи-бей забрал табакерку, я – шкатулку с жемчужиной. Каждый получил то, что искал. Справедливый обмен – редкость в мире, где все стремятся выиграть больше, чем отдать.

– А теперь, – Февзи-бей поднялся и жестом пригласил нас в дом, – прошу к столу. Отпустить гостей без ужина – позор для хозяина.

Отказаться было невозможно. Да и не хотелось.

Ужин накрыли на террасе – длинный стол с видом на Босфор, который к этому часу превратился в тёмное зеркало с россыпью огней на обоих берегах. Пароходы шли по проливу, как светлячки, и их отражения дрожали на воде.

Блюда появлялись одно за другим, как акты в хорошей пьесе.

Мезе – множество маленьких закусок на расписных тарелках: хумус с оливковым маслом и паприкой, баба-гануш из печёных баклажанов, фаршированные виноградные листья с рисом и кедровыми орехами, острый перец, оливки, козий сыр с мятой. Затем – кебабы на медных шампурах, баранина с пряностями, которая таяла на языке. Рис с шафраном – жёлтый, ароматный, рассыпчатый. Свежие лепёшки – горячие, прямо из печи, хрустящие снаружи и мягкие внутри.

Разговор за ужином шёл легко – Февзи-бей рассказывал об Ибрагим-паше. Великий визирь, ближайший друг султана Сулеймана Великолепного, казнённый из-за дворцовых интриг. Табакерка – одна из его немногих личных вещей, переживших века.

– Ибрагим был греком по рождению, – рассказывал Февзи-бей, покачивая бокал. – Попал во дворец мальчиком, стал другом наследника, а потом – вторым человеком в империи. И погиб от того же, что вознесло его: от близости к трону. Чем ближе к огню – тем больше шанс обжечься.

– Знакомая история, – заметил я. – У нас в Петербурге тоже хватает дворцовых интриг. Масштаб поменьше, но принцип тот же.

Февзи-бей рассмеялся.

Я рассказал ему о проекте драконьего яйца – без деталей, но достаточно, чтобы он оценил масштаб. Описал дракона, чешуйки, самоцветы. И жемчужину в его пасти – символ мудрости, венчающий всю работу.

Старик слушал, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видел, когда он брал в руки табакерку.

– Жемчужина мудрости в пасти дракона… – повторил он. – Красивый образ. Достойный императора. Я рад, что мой камень послужит такому делу.

На десерт подали кюнефе – горячий сыр в хрустящем тесте, пропитанном сиропом. Звучало странно, на вкус – божественно. И чай – снова в стаканчиках-армуду, с лимоном и мятой.

Прощание вышло тёплым. Февзи-бей проводил нас до ворот, пожал мне руку обеими ладонями – по-восточному, от сердца.

– Приезжайте ещё, Александр Васильевич. Мой дом для вас всегда открыт.

– Благодарю, Ахмет-бей. Это был незабываемый вечер.

Он кивнул. Ворота закрылись. Мы сели в машину Никоса.

– В банк, – сказал я.

Никос не спросил зачем. Умный человек. Жемчужина такой ценности не должна ночевать в гостиничном номере, даже в хорошем. Только в банковской ячейке, за бронированной дверью, под охраной.

В банке оформили ночное хранение. Шкатулку из палисандра положили в ячейку, я запер замок и убрал ключ во внутренний карман пиджака, поближе к телу.

Штиль ждал в машине – молчаливый, бдительный, неизменный. Увидев меня, не спросил «как прошло?» – по моему лицу всё было ясно.

– В гостиницу, – сказал я Никосу.

Машина двинулась по ночному Стамбулу. За окнами – огни, минареты, мосты. Тёплый ветер с Босфора трепал занавески в открытых окнах кафе. Где-то играла музыка – что-то восточное, тягучее, красивое.

Завтра – юридическая контора, подписание документов, обратный рейс. Послезавтра – мастерская, чешуйки, дракон. Полторы тысячи камней и два месяца до финала.

Но главное – «Жемчужина мудрости» обрела свою суть.

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Впервые за две недели позволил себе выдохнуть по-настоящему. Стамбульская ночь пахла жасмином и морем, и мне подумалось, что жизнь – при всей её привычке подкидывать сюрпризы – иногда бывает справедлива.

Иногда.

Глава 21

Жемчужина лежала в сейфе мастерской – в палисандровой шкатулке Февзи-бея, завёрнутой дополнительно в бархатную ткань. Двадцать миллиметров лунного света, проделавшие путь из Бахрейна в Стамбул, а оттуда – в Петербург, в мой внутренний карман, под присмотром Штиля, через четыре часа полёта и сорок минут езды от аэропорта. Ни разу за всё время шкатулка не покидала расстояния вытянутой руки.

Теперь она ждала своего часа. До финальной сборки жемчужина не была нужна – сначала чешуйки, камни, контуры. Пасть дракона примет свою добычу последней.

А пока – работа.

За два дня моего отсутствия команда не простаивала. Егоров закрепил шестьдесят камней высшего порядка – бриллианты и рубины, каждый на своём месте, каждый проверенный трижды. Воронин завершил полировку последних секций дракона и – главное – провёл первую примерку.

Я узнал об этом, когда спустился в мастерскую утром после возвращения из Стамбула.

Яйцо стояло на центральном верстаке в специальном держателе. Но выглядело оно иначе, чем два дня назад. Ибо теперь на нём был дракон.

Золотой, сияющий, почти живой.

Пятнадцать сантиметров золота обвивали серебряное тело яйца от основания к вершине. Мощное тело с проработкой каждой чешуйки – ни одна не повторяла другую, как в природе. Лапы с когтями вцепились в серебряные бока – пять пальцев на каждой, каждый коготь отлит и подогнан отдельно. Хвост спиралью уходил вниз, к будущему облачному основанию. Грива развевалась, как на ветру. А голова – величественная, не злобная, с раскрытой пастью на самой вершине – смотрела вверх, к небу, как и полагается дракону, символизирующему восхождение.

Пасть была пуста. Жемчужина ляжет туда последней. Но даже без неё…

Половина чешуек уже были на месте – нижняя часть яйца сверкала серебряными пластинками с камнями. Изумруды бросали зелёные искры. Сапфиры отливали холодным синим. Рубины горели, как угольки. Бриллианты ловили каждый луч света и разбрасывали радужные блики по стенам мастерской. А между ними – александриты, которые при дневном свете были зелёными, а под огнями ламп наливались пурпуром.

Верхняя половина ещё оставалась голой – серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя – только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.

Мы стояли вокруг верстака вчетвером – я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.

Воронин – человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, – произнёс:

– Боже мой…

Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.

Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

– Иногда я не могу поверить, что всё это – наша работа, – тихо произнёс он.

– Потому что это шедевр, – отозвался я. – Настоящий, который войдёт в историю.

Егоров молча поправил чешуйку на боку яйца на миллиметр вправо, чтобы она легла ровнее. Профессионал до мозга костей: даже в момент созерцания шедевра – рабочий жест. Я его за это уважал.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказал:

– Ладно, господа. Любоваться будем в июне. А сейчас – за работу.

И мы вернулись к верстакам.

* * *

Дни слились в один бесконечный поток – чешуйки, камни, лупа, штихель, перерыв, снова чешуйки.

«Осадный режим» продолжался. Мы с Егоровым работали бок о бок, каждый на своём участке: я – камни среднего порядка, он – высшего. Воронин гнал конвейер чешуек, не сбавляя темпа. Отец контролировал общее качество и параллельно работал над облачным основанием из белого нефрита.

Цифры медленно, но верно сходились. Двадцать два камня в день от меня, пятнадцать от Егорова, десять от отца. Отставание сокращалось – не так быстро, как хотелось, но сокращалось.

И всё бы шло нормально, если бы не отец.

Я заметил это не сразу. Или, вернее, заметил, но поначалу не придал значения – списал на усталость, общую для всех. Мы все были измотаны: четырнадцать часов в день шесть дней в неделю – не курорт. Но отец выглядел хуже остальных. И причина была очевидна: он тянул двойную нагрузку.

Днём – мастерская. Двенадцать часов за верстаком, с лупой, с надфилем, с камнями. Утром – тренировка с Барсуковым: час стихий, час комбинаций, час восстановления. Вечером – домашние упражнения: спираль, контроль, баланс четырёх элементов.

Для пятидесятидвухлетнего мужчины, пусть и крепкого, это был режим, рассчитанный на людей вдвое моложе. Организм справлялся, но на пределе. И предел подходил всё ближе.

Первой забила тревогу мать.

Лидия Павловна пришла в мастерскую в четверг после обеда – принесла эскизы для яйца Дяди Кости, над которым потихоньку работала в свободное время. Отец сидел за верстаком, склонившись над нефритовым облаком. Мать посмотрела на него – и я увидел, как изменилось её лицо.

Она ничего не сказала. Положила эскизы на стол, поцеловала отца в макушку и ушла. Но через десять минут, когда отец отлучился на обед, вернулась – и нашла меня.

– Саша, – сказала она тоном, от которого мне захотелось встать по стойке «смирно». Мать редко повышала голос, но когда говорила вот так – тихо, ровно, с отточенными, как скальпель, словами, – это было страшнее любого крика. – Посмотри на своего отца. Внимательно посмотри.

Я вспомнил то, что видел последние дни и на что пока что закрывал глаза.

Серый цвет лица – не усталый, а именно серый, как у людей с хроническим недосыпом. Тени под глазами. И руки. Дрожь – лёгкая, едва заметная, как рябь на воде. Для обычного человека – пустяк. Для ювелира со временем могло стать катастрофой.

– Ты загоняешь его, – продолжала мать. – Мастерская и тренировки одновременно – это слишком. Он уже не молод, Саша. Если сорвётся сейчас, не будет ни экзамена, ни яйца, ни конкурса. Ты это понимаешь?

Я понимал. Разумеется, я понимал. Но сроки всё ещё нас поджимали. На проекте можно найти замену Холмскому, даже, пожалуй, Воронину. Но нельзя найти замену Фаберже.

– Я разберусь, мама.

– Разберись, – она посмотрела на меня тем взглядом, который матери приберегают для особых случаев. – И быстро.

Она ушла. А я стоял у верстака и думал.

Девятый ранг был нужен уже в мае. Без него настройка артефактных контуров на яйце невозможна – для работы с камнями высшего порядка в полном объёме требовался мастер девятого ранга. Отец – единственный кандидат. Отменить тренировки – значит похоронить экзамен. Сохранить нынешний режим – значит похоронить отца.

Нужен баланс. Как земля и огонь в раскалённом столбе: одно без другого невозможно, вместе – на грани разрушения.

Вечером, когда все мастера разошлись, я поймал отца в мастерской и плотно закрыл дверь.

– В чём дело, Саша? – спросил он, устало потирая глаза.

Я сел напротив него на край стола.

– Отец, ты перерабатываешь. Руки дрожат. Лицо серое. Даже мать уже заметила, и она права. Тебе нельзя тащить такую нагрузку.

Василий хотел возразить – я видел это по его лицу. Но не возразил. Потому что он тоже чувствовал: тело сигнализировало, и сигналы были всё громче.

– Что предлагаешь? – спросил он. Голос был усталым, но разумным.

– Восемь часов в мастерской вместо двенадцати. Остальное я беру на себя. Тренировки с Барсуковым – сохраняем, но ты переходишь на щадящий режим до экзамена. Теперь важно не количество тренировок, а качество. Нужно подойти к экзамену свежим, а не выжатым.

Отец молчал. Потом кивнул – медленно, нехотя, как человек, который понимает, что ему предлагают правильное, но гордость мешает принять.

– А яйцо? – спросил он.

– Яйцо никуда не денется. Я подтяну недостающее.

– Ты и так работаешь по четырнадцать часов.

– Значит, буду работать по шестнадцать, – ответил я. – Возьму на себя часть твоей работы над облаками. Все чертежи есть, камни знакомые. Справлюсь.

Отец посмотрел на меня – долго, внимательно, с тем выражением, которое я видел у него всё чаще: смесь гордости, тревоги и чего-то, похожего на изумление. Как будто он до сих пор не мог до конца поверить, что его сын умеет принимать решения, которые ему самому давались с трудом.

– Ладно, – сказал он. – Восемь часов. Но ни минутой меньше.

– Договорились.

* * *

Записка от графини Шуваловой пришла на следующий день. Лаконичная, каллиграфическим почерком на кремовой бумаге:

«Жду в четыре. Есть новости».

Графиня не тратила чернил на лишние слова. Впрочем, от женщины, которая пережила трёх императоров и всех своих детей, экономия слов была не недостатком, а стилем.

Штиль довёз меня до Фонтанки к без пяти четыре. Знакомый особняк, знакомый лакей в ливрее, знакомая анфилада комнат, знакомый камин, знакомое кресло-трон, в котором восседала Наталья Романовна Шувалова с видом полководца, только что выигравшего генеральное сражение.

– Садитесь, Александр Васильевич.

Дуняша принесла чай – как всегда, чёрный с бергамотом. Графиня неторопливо отпила пару глотков, поставила чашку и перешла к делу.

– Я решила проблему с помолвкой, – объявила она. – Элегантно и без скандала, как и обещала.

Я молча подался вперёд.

– Эдуард включён в состав дипломатической миссии в Китае. Группа чиновников и представителей Императорского двора отправится в Пекин для подготовки визита императора Поднебесной. Отъезд через три недели.

Действительно, изящно. Император прибудет в середине лета. Кажется, в первой половине июля. Несколько месяцев Эдуарда не будет А за это время успеет состояться конкурс.

И если нам повезёт…

– Прекрасный ход, ваше сиятельство.

Графиня посмотрела на меня поверх пенсне с выражением, которое означало: «Не делайте очевидных заявлений».

– Три месяца, – продолжила она. – Таким образом помолвка естественным образом откладывается. Пока что не отменяется – нет. Откладывается. Не будет никаких объявлений, никаких слухов. Жених на государевой службе, невеста ждёт. Всё благородно, всё прилично, ничья репутация не пострадает.

– А барон? – спросил я. – Старший Майдель не из тех, кого легко убедить. Может попытаться объявить о помолвке до отъезда сына, чтобы он точно не соскочил с крючка.

Графиня позволила себе улыбку. Тонкую, острую, как лезвие штихеля.

– На днях Антон Яковлевич имел неудовольствие принимать меня в своём доме. Я объяснила ему, что если он продолжит давить на Эдуарда, я перепишу завещание. Эдуард лишится наследства, которое я ему отписала. А оно, поверьте, значительное.

Она сделала паузу, словно вспоминая, как скривилась физиономия старшего Майделя, которого она явно не жаловала.

– Вы бы видели его лицо, Александр Васильевич. Побагровел, как варёная свёкла. Открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Потом понял, что слова тут бессильны, и закрыл окончательно. Антон Яковлевич – человек неприятный, но считать умеет хорошо. И он посчитал.

Я мысленно снял шляпу. Двухходовая комбинация, достойная шахматного гроссмейстера. Первый ход – убрать жениха из Петербурга на полгода. Второй – лишить его отца финансового рычага. Элегантно, бескровно, в рамках приличий.

– Так что помолвка откладывается до возвращения Эдуарда из командировки, – графиня откинулась в кресле, постукивая пальцами по набалдашнику своей трости. – Формулировка устраивает все стороны. Антон сохраняет лицо, Самойловы не оскорблены, Эдуард получает свободу. Временную, но свободу.

– А за эти месяцы многое может измениться, – добавил я.

– Именно, – кивнула графиня. – Кстати, помните девушку, о которой я вам рассказывала? Настенька?

– Конечно. Ваша фаворитка. Тихая, домашняя, любит лошадей, – вспомнил я.

– Она самая. Я устроила их знакомство, но нужно время, чтобы молодёжь всё взвесила. Пусть Эдуард сначала съездит в Китай, повзрослеет, увидит мир. А когда вернётся… Настенька приглашена на официальные мероприятия Двора. У них будет время познакомиться поближе.

Графиня допила чай и поднялась, что было знаком завершения аудиенции. Я тоже покинул кресло.

Она проводила меня до дверей гостиной. У порога остановилась и произнесла – негромко, но с той весомостью, которая была её фирменным стилем:

– И позаботьтесь об Алле Михайловне, Александр Васильевич. Ведь я выиграла не только время Эдуарду, но и вам.

Старуха улыбнулась так хитро, что, казалось, в следующий миг подмигнёт мне.

– Почему вы мне помогаете? – прямо спросил я.

– Потому что вы мне нравитесь, молодой Фаберже. Вы из купеческого сословия, но достоинства и благородства в вас больше, чем в ином потомственном аристократе. И сейчас самый удачный момент, чтобы перейти из одной лиги в другую.

Я кивнул. Что тут скажешь? Старуха видела насквозь – как рентгеновский аппарат, только с пенсне и чашкой чая.

– Берегите себя, ваше сиятельство.

– Благодаря вашим артефактам, молодой человек, я ещё испорчу не одну свадьбу своих родственников, – усмехнулась графиня. – Идите. У вас ещё конкурс не выигран.

Штиль ждал у машины. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. По выражению, видимо, было понятно: визит прошёл хорошо.

* * *

Эдуард пришёл на следующий день. Предупредил всего за пару часов, но я и так ждал его появления.

Барон был в парадной форме – и выглядел в ней иначе, чем в штатском. Спина прямая – по-настоящему, не от напряжения. Глаза ясные, без мутной тоски. Подбородок поднят.

Другой человек. Или тот же, но наконец-то ставший собой.

– Александр Васильевич, – он протянул руку. – Полагаю, вы уже в курсе моих новостей.

– Слышал кое-что, – ответил я, пожимая руку. – Кофе?

– Покрепче, пожалуйста.

Мы расположились в зале для важных клиентов. Лена принесла кофе и быстр исчезла.

– Ме оказали великую честь, включив в состав дипломатической миссии в Китай, – Эдуард говорил быстро, с воодушевлением, которого я раньше от него не слышал. – Подготовительная группа для визита императора Поднебесной. Организация протокола, безопасность, логистика. Не совсем привычная мне деятельность, но всё лучше, чем протирать сапоги на бесполезных смотрах в столице.

Я улыбнулся.

– Поздравляю, Эдуард Антонович. Серьёзная миссия. И, полагаю, очень поможет вашей карьере.

– Согласен. Но главное – помолвка отложена. – Его голос стал тише, но тоски в нём не было.

Полагаю, он не знал деталей ультиматума Шуваловой – видел только результат. Но наверняка понимал, что Шувалова имеет к этому отношение.

– Поэтому заказ на кольцо я пока приостанавливаю, – произнёс он. – До моего возвращения в Петербург.

– Эскизы я сохраню, – кивнул я. – Если когда-нибудь понадобятся – они ваши.

Эдуард поднялся и протянул мне руку.

– Я ваш должник, Александр Васильевич. Если когда-нибудь смогу вам помочь – только скажите.

– Вернитесь из Китая живым и здоровым, – ответил я. – Этого более чем достаточно.

Он ушёл – другим шагом, чем приходил в прошлые разы. Не тяжёлым, не обречённым. Уверенным. Шагом человека, перед которым открылась дорога, и он знает, куда по ней идти.

Я стоял у окна и смотрел, как Эдуард садится в автомобиль.

Два хода графини – и три судьбы изменились. Эдуард свободен. Алла свободна. А когда барон вернётся из Китая, графиня сведёт его с тихой девушкой, которая любит лошадей. И, может быть, все будут счастливы.

Вечером в мастерскую спустился отец. Выглядел лучше, чем неделю назад – восемь рабочих часов вместо двенадцати дали результат. Лицо обрело нормальный цвет, тени под глазами стали бледнее, руки не дрожали. Не идеально – но значительно лучше.

Василий подошёл к яйцу, постоял рядом секунду, потом повернулся ко мне.

– Ковалёв назначил дату, – сказал он. – Экзамен через две недели.