Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Десять камней из тридцати. Не девять, как я насчитал при первой проверке, – десять. Последний оказался пограничным, и Егоров перепроверил его трижды.

Ровно треть.

Я положил листок на стол и посмотрел на россыпь камней – зелёных, мерцающих, неотличимых друг от друга невооружённым глазом. Настоящие и поддельные – вперемежку, как правда и ложь в хорошо придуманной истории.

– Спасибо, Семён Ильич, – сказал я Егорову. – Проверьте заодно изумруды. Все пятьдесят.

Егоров кивнул и ушёл. Я взял телефон и набрал номер «Даров Урала».

– «Дары Урала», Владимир Сергеевич, – раздался знакомый бодрый голос.

– Владимир Сергеевич, Александр Фаберже беспокоит. Приёмка вашей партии александритов выявила проблему.

Голос на том конце мгновенно потерял бодрость.

– Какого рода проблему?

– Десять камней из тридцати – синтетические. Невероятно качественная имитация, но имитация. У меня есть результаты спектроскопии и ультрафиолетовых тестов.

На том конце трубки повисла тишина. Долгая, звенящая, как натянутая до предела струна.

– Этого не может быть, – выдохнул консультант. – Александр Васильевич, клянусь вам – мы отгружали подлинные камни. Каждый прошёл через нашу лабораторию. Сертификаты подписаны лично мной!

– Не сомневаюсь в вашей порядочности, Владимир Сергеевич. Но факт остаётся фактом. Либо подмена произошла у вас – на складе, при упаковке, либо в пути. В любом случае это серьёзная ситуация.

– Я… Да, разумеется. Мы немедленно проведём внутреннюю проверку! И предлагаю перекрёстную экспертизу – пригласим независимую лабораторию, аккредитованную Гильдией. За наш счёт, разумеется.

– Согласен. Жду вашего звонка.

Я положил трубку. В мастерской стало тихо – только тикали настенные часы да низко гудела лампа над верстаком.

Что это могло быть?

Первый вариант – ошибка поставщика. Случайность, халатность, человеческий фактор. Кто-то на складе перепутал коробки, смешал натуральные камни с партией синтетики. Возможно, но маловероятно. «Дары Урала» – респектабельная фирма с безупречной репутацией. Они дорожат именем и не стали бы рисковать ради десяти камней.

Второй – подмена при транспортировке. Курьер или кто-то на промежуточном складе. Теоретически возможно, но ведь пломбы были целы. Вскрыть контейнер, заменить камни и запечатать обратно так, чтобы сургуч выглядел нетронутым, – задача нетривиальная. Хотя, могли сделать точную копию посылки и просто быстро подменить её…

А третий вариант был самым неприятным.

Кто-то знал, что мы заказали александриты. Знал – в каком количестве, у какого поставщика, когда будет доставка. Этот кто-то подменил часть камней на синтетику высочайшего качества – такую, которую невозможно выявить обычной визуальной проверкой. Расчёт был простым и убийственным: Фаберже используют подделки в императорском подарке, не заметив подмены. А потом, на финальной экспертизе, когда комиссия проверит каждый камень под спектроскопом, – скандал.

Но неужели этот кто-то думал, что после скандала с императорскими артефактами мы будем проверять самоцветы абы как? Нет, больше похоже на то, что нам вставляют палки в колёса, затягивают нашу работу и просто мелко пакостят.

Я вспомнил Бертельса в «Афродите». Его самоуверенную улыбку. Футляр, прижатый к груди, перехваченную жемчужину. Вспомнил историю с Яшей – подкупленным помощником, который сливал информацию о наших заказах…

Доказательств не было. Только подозрения, интуиция и цепочка совпадений, которая была слишком длинной для случайности.

Я набрал номер Штиля.

– Слушаю, – раздалось после первого гудка. Штиль всегда брал с первого.

– Свяжись с «Астреем». Нужна полная проверка логистической цепочки доставки из «Даров Урала». Курьер, маршрут, остановки – всё. Срочно.

– Понял.

Штиль не спросил «зачем» и не уточнил деталей. Просто повесил трубку. Идеальный человек.

Из соседнего помещения показался Егоров.

– Изумруды чистые, – доложил он. – Все пятьдесят – подлинные. Малышевское месторождение, без вопросов.

Значит, били прицельно. Именно по александритам – самым дорогим и сложным камням в заказе. Тем, которые труднее всего проверить визуально. Тот, кто это устроил, хорошо разбирался в ювелирном деле.

Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. В мастерскую вошёл отец – в рабочем фартуке, с чертежами дракона в руках. Увидел моё лицо и остановился.

– Что случилось, Саша?

Я показал ему два лотка и объяснил ситуацию. Спектроскопия, ультрафиолет, результаты.

Отец слушал молча. Взял одну фальшивку, поднёс к лампе, повертел…

– Подонки, – процедил он. Голос был тихий, ровный, но я видел, как побелели костяшки его пальцев. Холодная ярость мастера, которому подсунули стекляшку вместо бриллианта. – Нужно заявить в полицию. Немедленно.

– Подожди. – Я покачал головой. – Полиция начнёт расследование, которое продлится месяцами. Нам это не поможет, лишь отнимет время.

Отец стиснул зубы, но кивнул. Он был импульсивен, но не глуп – понимал логику.

– Тогда что ты предлагаешь?

– «Астрей» проверит цепочку доставки, – сказал я. – Все будущие поставки камней и металлов только с нашим личным сопровождением. Буду ездить сам за всеми самоцветами и проверять каждый на месте.

Отец помедлил, потом кивнул. Подошёл к сейфу в стене, набрал код, открыл тяжёлую дверцу.

– Всю партию – в сейф. Пусть уральцы сами с этим разбираются. А ты привези мне новые камни, Саша.

Я молча переложил камни.

– Кто-то объявил нам тихую войну, – сказал я, закрывая сейф. – Что ж. Ответим.

Отец посмотрел на яйцо-заготовку, стоявшую на верстаке, и перевёл взгляд на чертежи дракона в своей руке.

– Лучший ответ – победить на конкурсе, – тихо сказал он.

В этом он был абсолютно прав.

* * *

Два дня спустя Штиль принёс отчёт.

Точнее, молча вошёл в мастерскую, положил на верстак тонкую папку серого цвета и встал у двери, сложив руки за спиной. Штиль всегда вставал у дверей. Не потому что скромничал – просто контролировал вход.

Отец отложил надфиль, которым правил основание яйца, и подошёл. Мы склонились над папкой вместе.

Отчёт «Астрея» был составлен с военной лаконичностью – ни одного лишнего слова, только факты и выводы. Впрочем, от людей, половина которых пришла из армейской разведки, иного ожидать не приходилось.

– Докладывай, – сказал я Штилю.

Штиль кашлянул. Это было настолько нехарактерно, что мы с отцом переглянулись. За время совместной работы я слышал, как Штиль кашляет, от силы раза три. Обычно это означало, что он собирается произнести больше двух предложений подряд.

– Курьер – Тимофей Сычёв, тридцать четыре года, – начал он. – Работает в логистической компании «Северный путь» три года. Характеристика положительная. Жалоб нет. Женат, двое детей, живёт на Охте.

– Чист? – уточнил отец.

– На первый взгляд. – Штиль сделал паузу. – Но в день доставки ваших камней зафиксирована незапланированная остановка на маршруте. Пятнадцать минут, Лиговский проспект. Сычёв утверждает – поломка автомобиля.

– Проверили? – спросил я.

– Ремонтная мастерская «Автосервис Крылова» на Лиговском подтверждает визит. Механик – Фёдор Крылов, хозяин – показал запись в журнале. Неисправность: залитые свечи зажигания. Ремонт занял пять минут. Остальные десять минут, – Штиль произнёс это с едва уловимой интонацией, – курьер, по его словам, «курил и ждал квитанцию».

– А контейнер?

– Находился в незапертом кузове.

Десять минут. Незапертый кузов. Контейнер с императорскими камнями – на расстоянии вытянутой руки от любого прохожего на Лиговском проспекте. Мне было что сказать об организации перевозки ценных грузов компанией «Северный путь», но сейчас не до этого.

Штиль перевернул страницу отчёта.

– Есть ещё кое-что. «Астрей» проверил финансовое окружение Сычёва. Два дня назад он погасил долг в три тысячи рублей. Кредит в частной кассе на Обводном канале, просроченный на четыре месяца.

Три тысячи рублей. При зарплате курьера в двести пятьдесят – триста рублей максимум. Интересно.

– Источник средств? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Сычёв утверждает – выигрыш на ставках. – Штиль позволил себе тень усмешки. Столько эмоций от него за раз я не видел давно.

Картина сложилась. Не идеальная – без имени заказчика, без прямого доказательства. Но достаточно чёткая, чтобы понять механизм.

Кто-то – назовём его «заказчик» – узнал о нашей поставке александритов. Откуда? Вариантов несколько. Ведь презентацию проекта и выкладку по материалам видели все участники конкурса.

– Бертельс? – тихо спросил отец.

Я помолчал. Хотелось сказать «да» – всё указывало на него. Перехваченная жемчужина в «Афродите». Подкупленный Яша. Самодовольная улыбка человека, который всегда знает чуть больше, чем следует. Бертельс был первым и самым очевидным кандидатом.

Но очевидный – не значит единственный. В конкурсе участвовали шесть мастеров, и ставки были высоки для каждого. Любой из них мог решить, что императорский заказ стоит некоторых моральных компромиссов.

А ещё были те, кто не прошёл в финал: Дюваль, уязвлённый до глубины придворной души, Хлебников-младший, жаждущий реабилитации…

– Главный подозреваемый – да, – ответил я. – Но доказательств нет. А ложное обвинение Грандмастера во время императорского конкурса… – я не стал заканчивать фразу.

Отец понял. Обвинить Бертельса без доказательств – значит выставить себя параноиками, испортить отношения с Гильдией и подарить прессе скандал, от которого мы пострадаем больше, чем он.

Штиль стоял у двери, ожидая распоряжений.

– Меняем протокол, – сказал я. – Теперь все поставки контролирую лично я. И приезжаю за самоцветами лично в сопровождении группы «Астрея».

Штиль кивнул, молча забрал папку и вышел. Дверь за ним закрылась беззвучно – как всегда.

Мы с отцом остались в мастерской. На верстаке стояло яйцо-заготовка – серебряное, гладкое, терпеливо ждущее свою чешую и своего дракона. Рядом – лотки с отожжёнными чешуйками, каждая размером с ноготь мизинца.

– Мы теряем время на чужие интриги, – сказал я. – А времени у нас нет.

Отец устало провёл ладонью по лицу.

– Завтра утром тренировка с Барсуковым, – напомнил я. – Ты готов?

Он посмотрел на меня. В глазах была усталость – но за ней, глубже, горело то упрямое пламя, которое я знал за ним с самого начала. Василий Фридрихович Фаберже не умел сдаваться. Просто не умел. Это качество не преподают в академиях – с ним рождаются.

– Готов, – сказал он.

* * *

Барсуков ждал нас у входа – стоял, привалившись к стене, со сложенными на груди руками.

– Доброе утро, Фёдор Владимирович, – поздоровался отец.

– Доброе, – буркнул Барсуков. – Разминайтесь. Пять минут.

Отец надел тренировочные перчатки – тонкие, из специальной кожи, не мешающие работе пальцев, но защищающие от случайных ожогов – и вышел в зал. Размял кисти, покрутил плечами. Закрыл глаза на несколько секунд – настраивался.

Любой артефактор перед работой со стихиями должен «услышать» пространство вокруг себя: влажность воздуха, движение потоков, тепло от стен, тяжесть каменного пола под ногами. Стихии не живут в болванках и тренировочных снарядах – они живут повсюду. Вода – в воздухе, в трубах за стеной, в конденсате на холодном металле. Воздух – вокруг, каждый кубический сантиметр. Земля – под ногами, в стенах, в самом фундаменте здания. Огонь – в тепле тела, в электричестве проводки, в трении и движении. Мастер не создаёт стихию из ничего. Он берёт то, что уже есть, и подчиняет своей воле.

Барсуков закатал рукава рубашки. Под тканью обнаружились предплечья, густо покрытые старыми шрамами – следы неудачных тренировок и, вероятно, не только тренировок. Он встал напротив отца – четыре метра между ними. Стандартная дистанция для спарринга.

– Начинаем, – сказал Барсуков. – Все четыре. Я атакую – вы защищаетесь и контратакуете. По возможности – всеми стихиями.

Он не стал ждать ответа.

Первый удар – огонь. Барсуков вытянул тепло из воздуха, из собственного тела, из электропроводки в стене – я буквально почувствовал, как температура в зале просела на пару градусов – и швырнул огненную плеть, раскалённую до оранжевого свечения. Тренировочная мощность, но ожог второй степени обеспечит.

Отец вскинул руку. Каменная плита пола перед ним пошла трещинами, вздыбилась, и обломок размером с кулак взлетел вверх, встав щитом на пути огненной плети. Камень раскалился, дал трещину – но плеть погасил.

– Земля против огня. Надёжно, но грубо, – прокомментировал Барсуков. – Контратака!

Отец ответил водой – собрал влагу из воздуха и метнул тугую водяную струю. Одновременно – и это стоило ему видимого усилия – попытался сформировать воздушный щит на левом фланге, откуда Барсуков мог нанести следующий удар.

Водяная струя была неплохой. Плотная, направленная, с приличной скоростью. Барсуков отвёл её потоком встречного воздуха – небрежно, экономично.

Воздушный щит слева оказался хуже. Контур «поплыл» – знакомая проблема: воздух не желал держать форму, расползался, как тесто из-под скалки. Барсуков тут же ударил именно слева – короткий точный воздушный тычок, который прошёл сквозь недоделанный щит, как нож сквозь кисель, и толкнул отца в бок.

Василий покачнулся, но устоял.

– Воздух, – повторил Барсуков. – Ваша дыра. Противник всегда бьёт в слабое место. Всегда. Запомните это.

Второй раунд. Барсуков усложнил: бил двумя стихиями одновременно. Огненный шар справа и земляной обломок снизу – из-под пола, расколов плиту ногой. Отцу пришлось реагировать на оба: водяной щит против огня, воздушный толчок, чтобы отклонить камень.

Водяной щит встал. Огненный шар зашипел, испаряя влагу. Облако пара заволокло зал.

Камень отец отклонил – но поздно. Обломок лишь скользнул по бедру, но даже этого хватило, чтобы отец болезненно охнул сквозь стиснутые зубы. Синяк обеспечен.

– Контратака! – рявкнул Барсуков из клубов пара. – Не ждите! Защитился – бей!

Отец рыкнул – вполне членораздельное, хотя и непечатное слово – и ударил сразу двумя стихиями. Правая рука – огонь: короткий направленный выброс жара, не плеть, а скорее толчок раскалённого воздуха. Левая – земля: плита пола под ногами Барсукова треснула, и острый каменный шип вырос из трещины, целя тренеру в колено.

Барсуков ушёл, сместившись влево – легко, будто это не спарринг, а вальс. Огненный толчок он погасил встречной волной холода, каменный шип раскрошил щелчком воздушного удара. Но я заметил: на секунду – одну короткую секунду – его брови слегка приподнялись. Не от удивления. От интереса.

Третий раунд стал последним.

Барсуков ударил всеми четырьмя стихиями – воздушная волна спереди, огненная дуга справа, водяной бич слева. И пол под ногами отца содрогнулся, как при землетрясении – каменные плиты вздыбились, лишая опоры.

Это было мощно. Четыре угрозы с четырёх направлений одновременно. Девятый ранг – против того, кто ещё не девятый.

Отец попытался. Я видел, как он стянул к себе всё – воду из воздуха, тепло из стен, движение воздушных потоков. Попытался выстроить сферическую защиту из всех четырёх элементов одновременно: водяная оболочка, укреплённая каменными фрагментами, с огненным внешним слоем, в коконе уплотнённого воздуха.

На полторы секунды – получилось. Я увидел это: мерцающую, неровную, дрожащую, но цельную многослойную сферу. Она светилась четырьмя цветами – синеватый, зеленоватый, оранжевый, прозрачно-белый.

Потом воздушный слой лопнул. За ним посыпался огненный. Водяная оболочка продержалась ещё секунду – и опала.

Волна Барсукова ударила в грудь. Отец отлетел назад, споткнулся о вздыбленную плиту и сел на пол – тяжело, с выдохом, который был наполовину стоном, наполовину руганью.

– Достаточно, – сказал Барсуков.

Я уже шёл к отцу. Василий сидел на полу, лицо было серым от усталости, мокрая рубашка прилипла к телу. Дышал он так, будто только что пробежал спринт.

Но глаза – глаза горели. Тем самым упрямым огнём, который я знал за ним с самого начала.

– Я держал её, – хрипло сказал он. – Полторы секунды. Я держал полноценную четырёхслойную сферу.

– Держали, – подтвердил Барсуков, подходя. В его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения. – Кривую, но держали.

Он протянул отцу руку. Василий ухватился за неё и поднялся – тяжело, с кряхтеньем, как будто ему не пятьдесят с небольшим, а все сто.

– Сядьте, – Барсуков указал на скамью у стены. – И вы тоже, Александр Васильевич. Поговорим.

Мы сели. Барсуков остался стоять – привычка, видимо, была из той же категории, что и лаконичность.

– Буду честен, – начал он, и по тону было ясно, что сейчас прозвучит не то, что хотелось бы услышать. – Воздух – ваша дыра. Каждый раз, когда нужно добавить воздушный элемент к остальным трём, вся конструкция сыпется. Воздушные контуры нестабильны, рассеиваются в первые секунды. И это тянет за собой всё остальное – потому что на девятом ранге все четыре стихии должны работать как единое целое, а не как четыре отдельных фокуса.

– Сколько? – спросил я. – При нынешнем темпе?

Барсуков посмотрел на меня, потом на отца. Решал, смягчить или нет.

– При нынешнем темпе тренировок Василий Фридрихович будет готов к экзамену через четыре-пять месяцев. Сентябрь, может быть – октябрь.

Четыре-пять месяцев. Конкурс – двадцатого июня. Промежуточная проверка – пятнадцатого апреля. Математика была безжалостна.

Отец опустил голову. Не от поражения – от осознания масштаба задачи.

– Есть вариант, – сказал я.

Барсуков повернулся. В его взгляде читалось настороженное любопытство – как у человека, которому предлагают обойти закон физики.

– Интенсивный формат. Тренировки каждый день, по два часа. Плюс дополнительные сессии – со мной. Я могу работать с отцом над воздухом отдельно.

Барсуков нахмурился.

– Каждый день – серьёзная нагрузка. Работа со стихиями истощает не только тело, но и резерв. При ежедневных тренировках вероятна перетренированность. Резерв начнёт восстанавливаться медленнее, эффективность упадёт. Откат на месяц – вполне реальная перспектива.

– Мы будем чередовать нагрузку, – возразил я. – День – стихии, день – мелкие отработки и восстановление. Контроль резерва после каждой сессии. При первых признаках истощения – снижаем темп.

Барсуков побарабанил пальцами по скрещённым рукам. Думал. Потом кивнул – медленно, как человек, который соглашается против своего обыкновения.

– Хорошо. Но условие: при первых признаках перетренированности – откат к щадящему режиму. Без обсуждений.

– Договорились, – сказал отец. Голос был хриплым от усталости, но твёрдым.

Барсуков посмотрел на него – долго, оценивающе. Потом едва заметно кивнул. Не похвала. Уважение. К человеку, который мог бы сдаться – и не сдался.

– Завтра в семь утра, – сказал тренер. – Не опаздывайте.

Глава 10

Вечером мы с отцом вернулись в мастерскую на Большой Морской. Тренировка у Барсукова выжала из Василия остатки сил – в машине он молчал и смотрел в окно, а по лестнице поднимался медленнее обычного. Но когда я предложил отложить работу до утра, отец отмахнулся с таким выражением лица, словно я предложил ему надеть женское платье.

– Не дождёшься, – буркнул он, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. – Что ты хотел показать?

Я закрыл дверь мастерской. Проверил, что Воронин и Егоров ушли, Лена была наверху.

– Есть один приём работы с воздухом, – начал я. – Нашёл его в старых книгах в библиотеке в Швейцарии. – Привычная легенда, которую отец давно перестал подвергать сомнению. Сын много читает – что тут странного? – Суть контринтуитивна, поэтому предупреждаю: первая реакция будет – «это чушь».

Отец приподнял бровь. Его фирменный жест – приглашение продолжать.

– Стандартный подход к воздушному контуру – удерживать поток силой, – продолжал я. – Формировать структуру и не давать ей рассыпаться.

– И?

– А нужно наоборот. Не удерживать – отпустить. И направить вращением.

Я сконцентрировался и призвал стихию воздуха из окружающего пространства. Закрыл глаза – больше для вида; на самом деле я мог делать это и с открытыми, но перед отцом следовало сохранять видимость усилия.

Над моей ладонью родилось едва различимое движение. Не вихрь – спираль. Разница принципиальная: вихрь хаотичен, он рвётся во все стороны и требует постоянного контроля. Спираль – самоподдерживающаяся структура, которая, будучи запущена, вращается за счёт собственной инерции. Как юла – толкнул один раз, и она крутится, пока не кончится энергия.

Воздух закрутился ровной спиралью – от основания к вершине, с плавным расширением на каждом витке. Прозрачный, но видимый по тому, как преломлялся свет на границах потоков. Я убрал руки. Спираль продолжала вращаться – пять секунд, десять, пятнадцать…

– Ключ – в начальном импульсе, – объяснил я, пока спираль медленно замедлялась. – Не нужно тратить энергию на удержание. Нужно потратить её на правильный запуск. Закручиваешь контур по спирали – и он держится сам. Энергия замыкается в петлю.

Отец смотрел на сферу не отрываясь. Спираль продолжала вращаться – тридцать секунд, тридцать пять…

На сороковой секунде она, наконец, замерла.

– Без рук, – тихо произнёс он. – Ты убрал руки, и оно продолжало работать.

– Именно. Самоподдерживающийся контур. В этом принцип. Попробуй и ты.

Отец сосредоточился. Я видел, что после тренировки ему было тяжело собраться, но рост происходит именно в такие моменты – когда кажется, что всё, ты больше не можешь, но всё же выжимаешь из себя последнее усилие.

Первая попытка. Воздух над его ладонью дёрнулся, начал закручиваться – но криво, рвано, как бельё на верёвке при шквальном ветре. Спираль не формировалась – получалась та же воронка, что и на тренировке у Барсукова.

– Не силой, – подсказал я. – Ты снова давишь. Представь, что запускаешь волчок. Одно движение – точное, мягкое. И сразу отпускаешь.

Отец стиснул зубы. Я видел, как тяжело ему давалось это «отпустить» – полвека работы приучили его к контролю, к железной хватке над каждым процессом. Отпустить контроль для него было всё равно что для снайпера закрыть глаза перед выстрелом.

Вторая попытка. Лучше. Воздух закрутился – криво, неравномерно, но угадывалась форма спирали. Два витка, три…

Рассыпалась.

– Ещё раз, – сказал отец, не дожидаясь моих слов.

Третья попытка. Ладонь поднята к потолку, глаза закрыты, дыхание ровное. Импульс – мягче, точнее, с лёгким вращательным движением запястий. Внутри сферы закрутилась спираль – пока слабая, пока нестабильная, но уже спираль. Настоящая, с правильным направлением вращения и расширением витков.

Одна секунда. Две. Три…

На четвёртой – снова рассыпалась. Но три секунды она держалась! Три секунды, в течение которых воздушный контур существовал по новому принципу. Не удерживаемый – а самоподдерживающийся.

Для первой попытки – превосходно.

Отец открыл глаза. Посмотрел на ладонь, потом на меня. На его лице было выражение, которое я видел нечасто: удивление пополам с азартом. Так выглядит мастер, который обнаружил, что знакомый инструмент можно держать другой стороной – и он работает лучше.

– Где ты это нашёл? – спросил он.

– В одной старой книге на немецком, – ответил я. Ложь, ставшая привычной, как старые тапочки. – Придворный баварский маг экспериментировал с воздушными контурами в конце карьеры. Считал спиральный метод более эффективным, но не успел довести до практики.

Отец покачал головой.

– Он явно был гением.

Я усмехнулся:

– У него просто было много свободного времени.

Мы помолчали. За окном мастерской темнел мартовский вечер – фонари на Большой Морской зажигались один за другим, и их свет, отражаясь в мокром тротуаре, превращал улицу в подобие реки из жидкого золота.

Отец посмотрел на сферу, потом на яйцо-заготовку, стоявшую на соседнем верстаке. Серебряное, гладкое, ждущее. Два проекта, две задачи – и обе требовали одного и того же: терпения, мастерства и времени, которого не хватало.

– Ещё раз? – спросил он.

Я кивнул.

Мы работали до полуночи. Тринадцать попыток. К последней – спираль держалась целых шесть секунд. Прогресс, от которого Барсуков, вероятно, поднял бы обе брови – невиданное проявление эмоций для него.

Когда отец, наконец, поставил сферу на стол и откинулся на спинку стула, лицо его было серым от усталости, а руки дрожали так, что он не смог бы вдеть нитку в иголку. Но улыбка – та тихая, глубокая улыбка мастера, который нащупал верный путь, – не сходила с его губ.

– Завтра, – сказал он, вставая. – Завтра продолжим.

– Завтра у тебя Барсуков в семь утра, – напомнил я. – И работа в мастерской до вечера. Когда успеешь?

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я хорошо знал. Выражением человека, которому говорят «невозможно» – а он слышит «попробуй».

– Успею, – сказал Василий. И пошёл спать.

Я остался в мастерской один. Часы на стене показывали четверть первого ночи.

Кажется, мне всё ещё есть чему научить потомков.

* * *

Воронин загрузил в печь уже третью партию – сто двадцать штук, тип четвёртый и пятый, для боковых поверхностей яйца.

Температура – шестьсот градусов, выдержка десять минут, медленное охлаждение. Процедура, отработанная за последние дни до автоматизма, но я всё равно проверял каждый этап лично. Паранойя – двигатель прогресса. Особенно когда кто-то подменяет тебе камни.

– Покажите чертёж дракона, – попросил я, пока печь набирала температуру.

Воронин молча развернул на верстаке лист. Дракон был разбит на семнадцать секций – голова, шея, четыре лапы, хвост, десять сегментов тела. Каждая секция отливалась отдельно из золота и потом собиралась на серебряном каркасе. Рядом лежал макет из полимерной глины – тот самый, что произвёл впечатление на комиссию, – и к нему были приложены десятки обмеров с точностью до сотой доли миллиметра.

– Вот здесь, – я указал карандашом на переход от шеи к телу, – гнёзда под изумруды нужно сместить на полмиллиметра к центру. Иначе чешуйки шестого типа не лягут плотно, и артефактный контур на стыке порвётся.

Воронин наклонился, прищурился, потом кивнул.

– Понял. Переделаю шаблон сегодня.

– И ещё – лапы. Каждый коготь делаем отдельно. Отцу нужны восковые модели к пятнице, чтобы он успел проверить пропорции до начала литья.

– Сделаю, Александр Васильевич. Успеем.

Воронин был из тех людей, которые говорили мало, делали много и никогда не переспрашивали дважды. Идеальный работник. Если бы все люди на земле были Ворониными, цивилизация давно бы колонизировала Марс. Правда, на Марсе было бы очень тихо.

Я оставил его за чертежами и перешёл к контролю отожжённых чешуек из вчерашней партии. Девяносто шесть штук лежали на бархатном лотке ровными рядами – серебристые, матовые, каждая с едва заметным изгибом. Я брал их по одной, проверял геометрию штангенциркулем, осматривал под лупой на предмет микротрещин. Монотонная, кропотливая работа, от которой уже через полчаса начинает болеть шея.

Из девяноста шести три я забраковал. Две с микроскопическими раковинами, одна с неравномерным изгибом. Три процента брака – приемлемо для серийного производства, но для императорского проекта я бы предпочёл ноль.

Телефон завибрировал. Лена.

– Саша, коротко. Кузнецовы согласились на встречу в четверг. Старший Кузнецов, как ты и предупреждал, начал торговаться ещё по телефону – запросил двадцать процентов сверху за срочность. Я сказала, что обсудим при личной встрече.

– Правильно. Больше пятнадцати не даём. И только при железной гарантии сроков.

– Ага. А ещё Зотов прислал пробные образцы застёжек. Шесть штук, разных типов. Я осмотрела – качество хорошее. Но финальное слово за папой, как договаривались.

– Пусть вечером посмотрит. Что ещё?

– Предзаказов за ночь прибавилось ещё двенадцать…

– Живём, – хмыкнул я.

– Живём, – согласилась она и отключилась.

Я вернулся к чешуйкам. Печь пискнула – третья партия была готова. Воронин начал выгрузку, и мастерская наполнилась сухим жаром раскалённого металла.

В десять тридцать зазвонил телефон. Номер на экране заставил меня отложить лупу.

Дядя Костя.

– Александр Васильевич, – голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Не бархатный баритон гостеприимного хозяина «Англетера», а сухой, деловой тон человека, который перешёл от светских любезностей к конкретике.

– Слушаю.

– Есть разговор. Не телефонный. Приезжайте ко мне в час дня. Только не в гостиницу, а в «Касабланку» на Апраксином. Мой человек встретит.

Апрашка. Вот как.

В последнее время наши встречи проходили в «Англетере» – респектабельно, среди картин и антиквариата. Апраксин двор – другая территория. Торговые ряды, лабиринт лавок и складов, место, где можно купить всё – от подержанного самовара до информации, которую не найдёшь ни в одной газете. Когда Дядя Костя приглашал на Апрашку, это означало, что разговор уж точно не для парадных стен.

– Буду, – ответил я.

– Жду вас. До встречи.

Он отключился.

Я посмотрел на часы. Два с половиной часа до встречи. Достаточно, чтобы закончить проверку чешуек и оставить Воронину инструкции.

* * *

Апраксин двор встретил нас привычным хаосом.

Торговые ряды гудели, как улей: лавки с тканями, скобяными товарами, посудой, книгами, бог знает чем ещё – всё это теснилось под крышами старинных корпусов, построенных ещё при Екатерине и с тех пор не знавших капитального ремонта. Народу было, как в муравейнике в час пик. Снег под ногами давно превратился в бурую кашу, смешанную с опилками и песком.

Штиль припарковался на Садовой. Я вышел и направился к входу в третий корпус.

У двери в «Касабланку» нас встречал Штрих. Как обычно, в своей вечной кепочке с острым козырьком и тонком пальто не по погоде.

– Александр Васильич, здрасте-здрааасте! – Штрих широко улыбнулся, продемонстрировав дыру в ряде зубов. – Телоефончик, эцсамое, ну, как обычно… И прошу за мной.

Штиля вместе с мобильником пришлось оставить снаружи Штрих открыл дверь, пропустил меня и тоже остался на улице.

Меня всегда забавлял интерьер этого заведения. Сводчатые потолки были выкрашены в тёмно-синий под ночное небо, стены обиты тканью с восточным орнаментом. Медные светильники с разноцветными стёклами бросали на столики цветные пятна.

Пахло здесь одуряюще. Кардамон, жареный кофе, корица и что-то мясное – плов или тажин, определить точнее мешало расстояние до кухни.

Зал был пуст. Ни одного посетителя – только двое крепких молодых людей у входа, которые при моём появлении скользнули по мне равнодушными взглядами и вернулись к созерцанию стен. За стойкой бара неторопливо двигался смуглый человек – худой, черноволосый, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами. Вероятно, тот самый бармен, кофе которого так любил Дядя Костя.

Сам хозяин сидел за угловым столиком. Сегодня он был одет без привычного лоска – серый пиджак, тёмная рубашка без галстука, неброские часы на запястье. Здесь, на Апрашке, Константин Филиппович Гробарёв был не коллекционером-меценатом. Он был в своей стихии. На своей территории.