Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Через четыре часа форму вскрыли.

Яйцо-заготовка лежало на верстаке – ещё грубое, со следами литья, без единой чешуйки и детали. Но форма была правильной, пропорции – точными. Двадцать шесть сантиметров в высоту, восемнадцать в поперечнике. Отец осмотрел его со всех сторон, простукал деревянным молоточком – звук был чистый, без глухих тонов, означавших бы пустоты или трещины.

– Годится, – произнёс он. И позволил себе улыбку.

Первый шаг. Самый простой и самый важный – потому что без него не было бы остальных.

Но простые шаги на этом закончились.

Параллельно с отливкой мы работали над тестовыми образцами чешуек. Девять типов – от крупных, размером с ноготь мизинца, для «живота» дракона, до мельчайших, едва различимых глазом, для кончика хвоста. Каждый тип – свой профиль, свой изгиб, своё гнездо для будущего самоцвета. Каждая чешуйка должна была идеально прилегать к поверхности яйца, к соседним чешуйкам, и при этом оставлять достаточно места для камня и артефактного контура.

Теория была безупречна. Практика – нет.

Первая попытка пайки чешуйки к тестовому образцу закончилась тем, что серебряная пластинка скрутилась, как берёзовый лист на огне. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы – металл красивый, чистый и невыносимо капризный. Мягкий, как масло, деформируется при малейшем перегреве. Зазоры между чешуйками плыли, края загибались, геометрия летела к чёрту.

Вторая попытка – не лучше. Третья – ещё хуже.

– Да чтоб тебя!

Отец злился. Это было редкое зрелище – Василий Фридрихович, обычно спокойный, стиснул зубы и смотрел на скрюченную чешуйку так, будто она лично его оскорбила.

– Проклятое серебро, – процедил он. – Слишком чистое. Девятьсот двадцать пятая проба была бы послушнее, но нет – нам нужна именно эта…

– Может, всё же добавить медь? – предложил Воронин. – Два-три процента, для жёсткости?

– Нет. – Отец покачал головой. – Медь изменит цвет. И повлияет на проводимость артефактных контуров. Каждая примесь – потеря в магическом отклике.

Два дня мы бились. Меняли температуру пайки, пробовали разные флюсы, экспериментировали с методами крепления. Я подсказывал решения из опыта «прадеда» – некоторые работали, некоторые нет. Серебро конца девятнадцатого века и серебро нынешнее вели себя по-разному, и многие мои старые рецепты требовали адаптации.

На исходе второго дня, когда мастерская была завалена бракованными чешуйками, а терпение всех участников процесса приблизилось к нулевой отметке, решение нашлось.

Предварительный отжиг.

Идея была моя, но адаптированная к текущим условиям. Перед пайкой каждую чешуйку нужно было прогреть до шестисот градусов, выдержать десять минут и медленно остудить.

Отжиг снимал внутренние напряжения в металле – те невидимые силы, которые заставляли серебро скручиваться и капризничать. После процедуры металл становился послушным, пластичным, готовым принять нужную форму и удержать её.

Воронин скептически поднял бровь, но молча загрузил партию чешуек в печь. Шестьсот градусов. Десять минут. Медленное охлаждение.

Потом – пайка.

Чешуйка легла на тестовую поверхность как влитая. Ровно, плотно, без единого зазора. Края не загнулись, геометрия – идеальная. Место для камня – точно по чертежу.

Отец и Воронин молча переглянулись…

Василий улыбнулся. Не широко, не победно – той тихой, глубокой улыбкой мастера, который после долгих поисков нашёл ответ. Улыбкой, которая стоила больше, чем любые аплодисменты.

– Вот оно, – сказал он. – Вот оно, мужики!

Первый серьёзный технологический барьер был преодолён. Впереди были десятки других: крепление камней, нанесение артефактных контуров, сборка дракона, соединение всех элементов в единое целое. Но начало было положено.

Вечером мы сидели в мастерской – уставшие, но довольные. Обсуждали план на завтра: начать серийный отжиг чешуек, продолжить обработку яйца-заготовки, подготовить шаблоны для дракона. Часы показывали девять, за окнами давно стемнело, и мастерская была освещена только рабочими лампами – уютный остров тёплого света в мартовской темноте.

И тут зазвонил телефон.

Отец посмотрел на экран, поднял бровь и нажал кнопку громкой связи.

– Слушаю, Марго.

– Василий! – голос Маргариты Аркадьевны ворвался в мастерскую, как ветер в открытую форточку, – бодрый, возбуждённый, с придыханием человека, который еле сдерживает эмоции. – Василий, дорогой, есть новости!

Глава 8

Отец выпрямился. Мы с Ворониным замерли – тот с чешуйкой в щипцах, я с планшетом.

– Слушаю, Марго. Ты на громкой связи, не стесняйся.

– Танака ответил! – Марго произнесла это так, словно лично выловила жемчужину из Тихого океана. – У него есть экземпляр. Натуральная, белая, восемнадцать миллиметров. Морская, некультивированная. Люстр хороший, поверхность чистая. Нашла за четыре дня – обычно на такое уходят недели!

Отец оживился. Снял лупу со лба и подался к телефону, лежавшему на верстаке.

– Форма?

– Почти круглая, – сказала Марго. И это «почти» прозвучало так, как звучит «почти здоров» в устах врача, который не хочет расстраивать пациента.

– Марго, – отец понизил голос, – «почти» – это насколько?

Маргарита Аркадьевна вздохнула. Чувствовалось, что она внутренне готовилась к этому моменту, но всё равно предпочла бы его избежать.

– Чуть приплюснутая по одной оси. На миллиметр, может, чуть больше. Танака прислал фотографии и измерения. Если смотреть сверху – идеальный круг. Сбоку – скорее подушечка. Для ожерелья, для броши – это абсолютно превосходный экземпляр, Василий. Любой ювелир в Петербурге оторвал бы с руками.

Мы с отцом посмотрели друг на друга. Молча. Полсекунды – и оба всё поняли.

Любой ювелир – да. Но мы делали не брошь и не ожерелье. Мы делали подарок императору Поднебесной. Жемчужина мудрости в пасти золотого дракона будет лежать на вершине яйца, открытая со всех сторон, под светом, под лупами, под взглядом комиссии, в которой сидит человек, способный на глаз определить, ровно ли обрезаны когти на лапах. Лю Вэньцзе не пропустит миллиметр. Осипов – тем более. И мы сами будем знать, что центральный элемент нашего шедевра – компромисс.

Та окинавская жемчужина, перехваченная Бертельсом, была идеальной сферой. Девятнадцать миллиметров лунного света без единого изъяна. Эта – хороша, спору нет. Но хорошо и идеально – разные вещи. Между ними – пропасть шириной ровно в один миллиметр.

Отец потёр подбородок. Я видел, как в нём борются мастер и прагматик. Мастер требовал совершенства. Прагматик напоминал, что идеальную жемчужину можно ждать годами.

– Марго, – сказал он наконец. – Благодарю. Серьёзно – ты проделала огромную работу за считаные дни. Но… для нашего проекта этот экземпляр не подходит.

Марго разочарованно вздохнула.

– Придержи её как запасной вариант, – добавил отец мягче. – Если мы не найдём идеальную – вернёмся к ней. Но пока я прошу тебя продолжить поиски.

Хозяйка «Афродиты» помолчала, но когда заговорила снова, в голосе не было обиды – только профессиональное упрямство.

– Я так и думала, что ты это скажешь. Знала и всё равно надеялась… У Танаки есть партнёры в Кобе и Бахрейне. Свяжусь с ними. Если у кого-то и есть подобные экземпляры – Танака о них знает или узнает.

– Спасибо, Марго. Ты – лучшая!

– Я знаю, дорогой. Просто не все это ценят. – Она усмехнулась. – Спокойной ночи, господа ювелиры. Не засиживайтесь – от усталых глаз толку мало.

Связь оборвалась. Мастерская снова стала тихой – только гудела печь в углу да тикали настенные часы.

Воронин, которому хватило такта не вмешиваться, осторожно положил чешуйку на верстак и бесшумно удалился в соседнее помещение. Деликатный человек, за что отец немало ценил его.

Отец снял очки и потёр переносицу.

– Может, мы слишком привередничаем, Саша? Миллиметр. Один миллиметр. Никто не заметит…

– Заметит Лю Вэньцзе, – сказал я. – Заметит Осипов, если его попросят оценить работу. И комиссия заметит – у них будут инструменты. Но самое главное – мы сами будем знать.

Отец вздохнул. Он и без меня это понимал, просто хотел услышать подтверждение.

– Ещё есть время, – напомнил я. – До финальной сборки жемчужина понадобится не раньше мая. А это ещё два с лишним месяца. Марго ищет через японцев. Дядя Костя – через коллекционеров. Два направления, и одно из них точно сработает.

– А если нет?

– Тогда возьмём ту, что у Танаки. Запасной вариант никуда не денется.

Отец кивнул и устало потёр глаза.

– На сегодня хватит, Саша. Глаза уже не те. Да и голова.

Я посмотрел на яйцо-заготовку, стоявшее на верстаке в специальном держателе – серебристое, гладкое, ещё без единой чешуйки. Рядом – стопка отожжённых пластинок, каждая размером с ноготь мизинца, каждая ждущая своего камня и своего места на теле будущего дракона.

Работа шла, а жемчужина найдётся. Должна найтись.

Полтора века жизни научили меня одному: если не сдаёшься – решение приходит. Иногда оттуда, откуда не ждёшь. Иногда – в последний момент. Но приходит.

Мы выключили свет и поднялись в квартиру.

* * *

Утром в мастерскую явилась Лена.

Сестра была в боевом режиме – волосы собраны в пучок, рукава блузки закатаны, в одной руке ноутбук, в другой блокнот, исписанный её мелким аккуратным почерком. Когда Лена приходила с блокнотом, это означало, что кто-то сейчас будет принимать решения. Желательно – правильные и быстро.

– Саша, нам нужно поговорить, – сказала она тоном полководца перед генеральным сражением.

– Слушаю.

Она раскрыла ноутбук на верстаке – прямо рядом с тиглем и лупой, что создавало интересный натюрморт из двух эпох, – и развернула экран ко мне.

Цифры.

За последние пару дней появилось сто тридцать два новых предзаказа на модульные браслеты в полном комплекте. Общая очередь – пятьсот семнадцать единиц. Сроки ожидания для клиентов – шесть-семь недель. Долго. Люди не готовы ждать больше пары недель.

– Петровский из «Ювелирного дома» в Москве звонил вчера, – продолжала Лена. – Сказал, что если мы не сократим сроки до четырёх недель, он вынужден будет пересмотреть условия по процентам с продаж. И это не пустые слова – на рынке уже появились подражатели. Пока корявые, но через полгода подтянутся.

Я знал, что этот момент наступит. Когда продукт успешен, два сценария неизбежны, как смена времён года: либо ты масштабируешься, либо неохваченный рынок занимают другие. Третьего не дано.

– Что ты нашла через Гильдию? – спросил я.

Лена перевернула страницу блокнота.

– Четыре мастерские. Все сертифицированные, все с опытом работы по серебру, золоту и платине. Вот список.

Четыре имени, четыре адреса, краткие характеристики – размер, специализация, послужной список. Всё аккуратно и по делу. Лена умела готовить материалы так, что любое решение принималось за минуту.

В этот момент в дверях мастерской появился отец. Судя по лупе на лбу и масляному пятну на фартуке, он уже успел поработать над чешуйками.

– О чём совещаемся? – спросил он, заглядывая в ноутбук.

– Аутсорс для браслетов, – пояснила Лена. – Пока у нас есть четыре кандидата.

Отец протянул руку, и Лена передала ему блокнот. Василий Фридрихович читал неторопливо, водя пальцем по строчкам. Потом поднял голову:

– Первый – Зайцев с Петроградской? – Он покачал головой. – Нет. Категорически.

– Почему? – спросила Лена. – У него хорошая сертификация и приемлемые цены.

– Потому что шесть лет назад Зайцев подвёл заказ для ювелирного дома Болина. – Отец говорил спокойно, но тон не допускал возражений. – Принял заказ на серебро девятьсот девяносто девятой пробы, а поставил изделия из девятьсот двадцать пятой. Разницу положил в карман. Болин заметил это только при контрольной проверке. Скандал замяли – Зайцев заплатил неустойку, извинился… Но в профессиональных кругах такие вещи помнят.

Лена молча вычеркнула первую строку.

– Второй – мастерская Горюнова на Обводном. Три человека, включая самого Горюнова. Хорошие руки, но масштаб не тот. Тридцать браслетов в неделю – максимум, на который они способны. Нам этого мало.

Вторая строка исчезла под аккуратной чертой.

Остались двое.

– «Артель братьев Кузнецовых», – прочитал отец. – Васильевский остров. – Он кивнул, и в этом кивке была та уверенность, которая приходит с десятилетиями работы в одном городе, в одной профессии, среди одних и тех же людей. – Знаю старшего, Ивана Петровича. У них семейное дело, уже три поколения. Серебро, медь, латунь. Делают медленно, но на совесть. Ни одной рекламации за двадцать лет. – Он помолчал. – Характер у Ивана, правда, тяжёлый. Торговаться будет до последней копейки. Но если договоришься – слово держит железно.

– А вторые? – Лена указала на последнюю строку.

– Мастерская Зотова, Выборгская сторона. – Отец задумался. – Лично не знаком, но слышал только хорошее. Молодое предприятие – лет пять от силы. Зотов – бывший ученик Осипова, а это рекомендация сама по себе. Осипов дотошен до маниакальности – и учеников гонял так, что они либо становились мастерами, либо сбегали на третий день. Если Зотов выдержал у него обучение, значит, руки и голова на месте. Оборудование у него современное, скорость выше, чем у Кузнецовых. Но опыта меньше.

Я слушал и складывал картину. Два варианта, каждый со своими плюсами и минусами. Идеальных нет – но идеальных не бывает. Бывают рабочие.

– Берём обоих, – сказал я. – Кузнецовы – надёжность и качество. Зотов – скорость и гибкость. Распределяем заказы: Кузнецовым – сложные элементы, где важна ручная работа. Зотову – серийные компоненты, застёжки, базовые звенья.

Лена кивнула.

– Логично. Какие предложим условия?

– Стандартные, как Овчинникову. Мы предоставляем чертежи, материалы и контроль качества. Они выполняют базовые элементы – корпуса, застёжки, простые звенья из золота и серебра. Всё, что связано с камнями высшего порядка и артефактными контурами, остаётся строго за нами. Оплата сдельная, с премией за качество и соблюдение сроков.

– Согласна. Я свяжусь с обоими сегодня.

– И ещё одно. – Я посмотрел на Лену. – Обязательное условие для обеих мастерских – соглашение о конфиденциальности. Полное неразглашение. Никто не должен знать, что часть элементов браслетов Фаберже делается на стороне.

Лена усмехнулась.

– Я бы удивилась, если бы ты этого не сказал. Уже подготовила черновик соглашения. Вот. – Она открыла документ на ноутбуке. – Данилевский просмотрел вчера вечером, внёс правки. Можем подписывать хоть завтра.

Я с удивлением покачал головой. Лена умела работать на опережение. Впрочем, чему удивляться – она Фаберже. Мы все такие.

– Отлично. Действуй, сестрица.

Отец, молча слушавший наш разговор, негромко добавил:

– И проследи, чтобы пробная партия прошла через мои руки лично. Прежде чем отдавать серийный заказ – хочу увидеть качество собственными глазами.

– Разумеется, папа, – кивнула Лена.

Она закрыла блокнот, подхватила ноутбук и ушла – энергичная, деловая, с тем выражением лица, которое у сестры означало: все задачи расписаны, все сроки определены, и горе тому, кто встанет на пути.

Я проводил её взглядом и подумал: империи строятся не только шедеврами. Империи строятся системами. Шедевр – витрина. Система – фундамент. И Лена строила этот фундамент с упорством, которому позавидовал бы любой инженер.

* * *

Два дня спустя в мастерскую прибыл курьер из «Даров Урала».

Тот же хмурый детина, что привозил металл от Базанова, – казалось, в курьерской службе Петербурга работали исключительно люди, чьи лица могли бы служить иллюстрацией к статье «Почему в России не улыбаются». Впрочем, мне было не до физиогномики.

Передо мной стояли два опечатанных металлических контейнера. Сургучные печати «Даров Урала» были целы. Сопроводительные документы, сертификаты независимой лаборатории, накладные – всё на месте, всё подписано, всё проштамповано. Безупречный порядок.

Я расписался, отпустил курьера и понёс контейнеры в мастерскую. Для императорского проекта каждый камень проверялся лично нами с Василием. Доверяй, но проверяй. А лучше – просто проверяй.

В первом контейнере обнаружились изумруды. Пятьдесят штук, три-пять миллиметров, наше любимое Малышевское месторождение. Я вскрыл коробку, высыпал камни на бархатный лоток и надел лупу.

Ярко-зелёные, насыщенные, с тем глубоким тоном, который на Урале называют «травяным». Чистота – отменная, включений минимум. Я проверял каждый: цвет, прозрачность, размер. Сверял с сертификатами, камень за камнем. Пятьдесят штук – сорок минут кропотливой, монотонной работы, от которой начинает ныть шея.

Всё было в порядке. Изумруды были именно тем, за что мы заплатили. Малышевское – лучшая партия года, как и обещал Владимир Сергеевич.

Я отложил лоток и вскрыл второй контейнер с александритами.

Тридцать камней в индивидуальных ячейках, каждый с номером и микросертификатом. Я взял первый, поднёс к окну под серый дневной свет. Камень был зелёным, с характерным для александрита холодноватым оттенком. Затем поднёс к настольной лампе накаливания – самоцвет вспыхнул красновато-пурпурным. Эффект александрита – смена цвета в зависимости от источника света. Визитная карточка камня, его главная магия, пусть и не всегда артефактная.

Второй – то же самое. Третий. Чисто, ярко, красиво.

На четвёртом камне я остановился.

Что именно меня насторожило, я не мог сказать сразу. Визуально камень выглядел безупречно. Зелёный при дневном свете, красный при лампе. Размер, огранка, прозрачность – всё соответствовало. Но что-то зацепило глаз, как заноза, которую чувствуешь, но не видишь.

Переход цвета. Вот что.

Слишком резкий. У природного александрита смена оттенка происходит плавно – зелёный не прыгает в красный, а перетекает через сложную гамму промежуточных тонов. У этого камня переход был… чище. Ярче. Как будто кто-то увеличил контрастность на фотографии – красиво, но неестественно.

Впрочем, заметить это мог только человек, державший в руках тысячи александритов на протяжении полутора веков. Обычный ювелир – даже хороший – прошёл бы мимо.

Я надел лупу с десятикратным увеличением и снова посмотрел на камень. Включения были правильного типа, характерные для природного хризоберилла, к которым относился александрит. Под лупой – безупречно.

Но чутьё не унималось. То самое чутьё, которое спасало меня в прошлой жизни – от нечестных поставщиков, от подделок, от всего того мусора, который неизбежно появляется вокруг ценных камней.

– Егоров! – позвал я. – Подойдите сюда, пожалуйста.

Семён Ильич Егоров – наш мастер-огранщик, человек с руками хирурга и глазами снайпера – показался из соседнего помещения.

– В чём дело, Александр Васильевич?

Я кивнул на александриты.

– Нужна ваша помощь. Принесите рефрактометр и спектроскоп.

Егоров не стал спрашивать зачем. Двадцать лет работы в ювелирном деле приучают не задавать лишних вопросов, когда мастер просит аппаратуру. Через минуту на столе стояли оба прибора.

Рефрактометр мы запустили первым. Я нанёс каплю контактной жидкости на призму, положил камень. Показатель преломления – 1,746. В пределах нормы для александрита. Ничего подозрительного.

Теперь спектроскоп.

Я направил луч через камень и посмотрел в окуляр. Спектр поглощения – набор тёмных линий на радужном фоне – для каждого минерала уникален, как отпечатки пальцев.

И вот тут я увидел.

Линия поглощения в красной области – есть. Характерна для хрома, который и даёт александриту его волшебный цвет. Но рядом, в жёлто-зелёной зоне, – слабая, едва заметная полоса, которой быть не должно. У природного уральского александрита её нет. А у синтетического – есть. Потому что в процессе выращивания кристалла неизбежно попадают микропримеси.

Разница была минимальной. Как разница между подлинной подписью и идеальной копией – оригинал чуть живее, чуть неправильнее. Подделка слишком совершенна.

Я отложил четвёртый камень в сторону и взял пятый. Спектроскоп. Чисто – природный. Шестой – тоже чист. Седьмой – аномалия. Та же лишняя линия.

Десять минут. Двадцать камней. Результаты ложились на бумагу, и с каждой новой строчкой выражение лица Егорова, молча стоявшего рядом, менялось – от любопытства к недоумению, от недоумения к тревоге.

Ультрафиолет – последняя проверка. Я включил лампу, погасил верхний свет. Природные александриты в ультрафиолете давали слабое красноватое свечение. Подозрительные – чуть более яркое, с голубоватым оттенком.

Из тридцати камней в партии – девять были синтетическими. Треть заказа. Высококачественная имитация, которую невозможно отличить визуально. Только приборы выдавали разницу – и то не все.

Егоров был бледен.

– Александр Васильевич, – произнёс он тихо, – я двадцать лет работаю с камнями. Это лучшая подделка, которую я видел в жизни…

– Именно поэтому она опасна, – ответил я.