Текст книги "Битва талантов (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Две недели пролетели, как две минуты.

Отец тренировался в щадящем режиме – час через день вместо ежедневных двухчасовых марафонов. Качество вместо количества. И это дало результат: лицо вернуло нормальный цвет, тени под глазами исчезли, руки больше не дрожали. Василий Фридрихович снова выглядел как человек, а не как его собственная тень.

На финальной тренировке Барсуков сказал:

– Вы готовы, Василий Фридрихович. Не подведите меня.

Утром в день экзамена я вызвался сопроводить отца. Он стоял в прихожей в строгом тёмном костюме, при галстуке, выбритый и благоухающий одеколоном. Мать поправляла ему воротник и что-то шептала на ухо. Отец кивал – сосредоточенно, но спокойно. Внешне спокойно, но я видел мелочи: как он дважды проверил карманы, как поправил галстук, как на секунду замер перед зеркалом, глядя на собственное отражение.

Нервы. Нормальные, здоровые переживания человека, который идёт на один из главнейших экзаменов в жизни. Годы мастерства, изнурительные тренировки – всё сжималось в одну точку, в один день, в несколько часов. Девятый ранг. Вершина, на которую поднимаются десятки, а не сотни. Каждый девятиранговик в империи – легенда в своей области.

Штиль ждал у машины, молчаливый, как и всегда. Но когда отец вышел из подъезда, Штиль сделал нечто беспрецедентное: открыл ему дверь и чуть склонил голову. Не поклон – обозначение. «Удачи». На языке Штиля – праздничная речь.

У входа в здание Ранговой комиссии стоял Барсуков. Тренер привалился к стене, скрестив руки на груди, незажжённая трубка торчала из уголка рта. Фёдор Владимирович не имел права присутствовать в зале – тренер не может быть экзаменатором, это конфликт интересов. Так что теперь он стоял снаружи, как отец у роддома: сделал всё, что мог, дальше – не в его власти.

Барсуков увидел Василия. Кивнул – коротко, по-военному. Ни слова. Но в этом кивке было больше, чем в любом напутствии.

Отец кивнул в ответ и вошёл внутрь.

Я – следом. Формально я не имел права присутствовать на экзамене на девятый ранг. Но я договорился с администрацией – через Ковалёва, который замолвил слово. Служебный вход, второй этаж, вид на зал. Нелегально, полулегально, неважно. Василий шёл на экзамен – и я должен был быть рядом. Пусть и незримо.

Защищённый зал подземного уровня выглядел иначе, чем в день моего экзамена. Плиты пола – свежие, только что восстановленные. Барьер перед зоной комиссии – усиленный: двойной слой, с дополнительными поглотителями на потолке. На девятом ранге мощность выбросов такова, что стандартная защита улетит, как зонтик в ураган.

За барьером сидели трое. Три мага девятого ранга.

Председатель – женщина лет шестидесяти пяти, с властным лицом и осанкой императрицы. Седые волосы убраны в строгий пучок, знак девятого ранга мерцал на лацкане тёмного жакета. Я не знал её имени, но по ауре чувствовал: серьёзный человек. Очень серьёзный.

Справа – военный. Лет пятидесяти, квадратная челюсть, старые шрамы на руках. Боевой маг, прошедший не одну кампанию.

Слева – академик. Пожилой, худощавый, в очках с толстыми стёклами. Теоретик, но с руками практика – я заметил характерные мозоли на пальцах. Человек, который знает формулы – и умеет ими пользоваться.

Трое девятиранговиков против одного кандидата.

Председательница поднялась.

– Василий Фридрихович, – голос ровный, без эмоций. – Сегодня – редкое явление для этого здания. Экзамен на девятый магический ранг. Письменного экзамена не будет – на этом уровне теорию не проверяют. Проверяют мастерство.

Она сделала паузу.

– Экзамен состоит из трёх частей – созидание, разрушение, оборона. В каждой части должны быть задействованы все четыре стихии одновременно. В каждой части комиссия будет активно вмешиваться – сбивать концентрацию, атаковать, создавать вам помехи. Это проверка вашей способности удержать контроль под любым давлением. Приступайте.

Без разминки, без подготовки. Сразу в бой.

Девятый ранг не даёт поблажек.

– Первое задание, – объявила седая дама. – Каменная арка высотой три метра. Огненный свод над аркой. Водяные колонны по бокам. Воздушный купол над всей конструкцией. Все четыре стихии одновременно. Удержание – три минуты.

Четыре элемента, четыре слоя, одновременный контроль. И трое экзаменаторов, готовых ударить в любой момент.

Отец закрыл глаза, и его руки медленно поднялись.

Пол затрещал, плиты разошлись, и камень поднялся двумя столбами, которые сомкнулись наверху полукруглой аркой. Замковый камень встал в вершину – точно, ровно, без малейшего зазора. Безупречно. Земля всегда была его сильнейшей стихией, и она не подвела.

Над аркой вспыхнул свод – раскалённая дуга оранжевого пламени, ровная, стабильная, как радуга из огня. Жар ощущался даже за барьером, даже за моей дверью.

Два потока воды поднялись по бокам арки – вертикальные, плотные, прозрачные. Не струи, а столбы: как будто кто-то заморозил водопад, но вода продолжала течь внутри, вращаясь по спирали. Красиво. И технически безупречно – удержать водяной столб вертикально, не давая ему обрушиться под собственным весом, требовало ювелирного контроля.

Воздух… Вот он. Момент, за который я переживал больше всего.

Василий начал формировать купол – спиральный, самоподдерживающийся, по методу, который я показал ему в мастерской. Витки закручивались от основания к вершине, уплотнённый воздух становился почти видимым – лёгкое мерцание, преломление света на границах потоков.

И в этот момент военный экзаменатор ударил.

Воздушный импульс – резкий, точный, как пуля. Прямо в основание купола. Не разрушить – сбить концентрацию. Проверить, что будет.

Купол вздрогнул.

Спираль на секунду потеряла ритм. Витки разошлись, как нитки в распускающемся свитере. Мерцание стало рваным, неровным. Рука отца дрогнула – я видел это даже через щель в двери. Левая рука, которая управляла воздушным контуром, дёрнулась на сантиметр вниз.

Я задержал дыхание.

Рядом со мной, за стеной, стоял Барсуков. Он тоже смотрел – нашёл свой угол обзора. Он стиснул руки на поручне так, что побелели костяшки. Трубка исчезла – видимо, засунул в карман, чтобы не перекусить мундштук.

Секунда, другая…

Отец собрался. Я видел, как это произошло – как переключатель щёлкнул внутри него. Не силой – тем самым «отпусканием», которому он учился месяцами. Не держать – задать направление. Не контролировать каждый виток – довериться вращению. Импульс, замкнутая петля, самоподдерживание.

Спираль стабилизировалась. Витки выровнялись, мерцание стало ровным. Купол встал – прозрачный, но непроницаемый, как стеклянный колпак.

Пять секунд. Десять. Минута, вторая…

Конструкция стояла. Третья минута подходила к концу.

– Первая часть завершена, – объявила председатель комиссии.

Отец опустил руки. Конструкция осела – мягко, контролируемо. Камень рассыпался, огонь погас, вода испарилась, воздух рассеялся. На полу остались мокрые пятна и каменная крошка.

Комиссия переглянулась. Председательница сделала пометку в блокноте. Военный – кивнул. Едва заметно, но кивнул. Первый удар не сработал – кандидат выдержал.

– Перед вами четыре мишени, – дама указала на четыре стихийных столба, стоявших по углам зала. – Каждую нужно уничтожить сочетанием стихий. – Она помедлила. – Мы будем мешать.

Три девятиранговика против одного кандидата. Давление – чудовищное. Не просто «сбить концентрацию». Активное противодействие: щиты перед мишенями, атаки на кандидата, помехи.

Отец встал в центр зала. Осмотрел мишени. Я видел, как он просчитывал – быстро, как шахматист перед ходом. Четыре столба, четыре стихии, три противника. Порядок имеет значение: начать с сильнейших, закончить слабейшими? Или наоборот?

Он начал с земли.

Правая рука вниз – и гранитный столб в ближнем углу пошёл трещинами. Не снаружи внутрь, а изнутри наружу: отец раскалывал камень из центра, как орех. Трещины побежали по поверхности, столб вздрогнул и – рассыпался. Груда обломков.

Академик из комиссии попытался поставить земляной щит перед вторым столбом – укрепить его, не дать разрушить. Отец не стал бороться с щитом. Вместо этого – огонь. Левая рука вперёд, и столб номер два начал плавиться, как свечка, стекая на пол раскалённой лавой. Щит академика защищал от земляной стихии, но не от огня. Гранит при тысяче двухстах градусах теряет структуру и течёт. Физику не обманешь.

Третий столб. Тугая струя, плотная, как водяной резак, ударила в гранит. Военный попытался отклонить струю воздушным порывом – частично удалось, вода разлетелась брызгами. Но отец добавил давления. Струя пробила воздушный барьер и врезалась в столб, вгрызаясь в камень, как река в берег. Двадцать секунд – и от столба осталась оплывшая культяпка.

Отец сформировал «клинок» – уплотнённый воздушный поток, сжатый до бритвенной остроты. Невидимый, но смертоносный. Взмахнул рукой – и…

Четвёртый столб раскололо пополам. Верхняя часть соскользнула и рухнула на пол с грохотом, от которого вздрогнул весь зал. Срез – гладкий, как после алмазной пилы. Даже не ровный – зеркальный.

Председательница посмотрела на срез. Потом – на отца. Потом сделала пометку в блокноте – длиннее, чем после первой части.

Я выдохнул. Барсуков за стеной позволил себе чуть разжать кулаки.

Но впереди была самая сложная часть. Потому что созидание и разрушение – это когда ты действуешь. Ты контролируешь темп, выбираешь мишень и решаешь, когда и как. Оборона – это ответ на чужие действия. Ты держишься, пока не кончатся силы или не кончится время.

– Полная оборона, – объявила председатель. Голос был ровным, но в нём зазвенело что-то новое – сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. – Все три члена комиссии атакуют вас одновременно. Вы должны выстоять шестьдесят секунд, защищаясь всеми четырьмя стихиями.

Шестьдесят секунд. Минута. На бумаге – пустяк. В зале, под ударами трёх девятиранговиков, – вечность.

– Начинайте.

Комиссия оказалась за барьером и атаковала Василия мгновенно – без предупреждения, без пауз, без милосердия. Три удара с трёх сторон.

Каменный снаряд от академика – тяжёлый, размером с кулак, летящий с ускорением пушечного ядра. Огненный шар от председателя – яркий, раскалённый, оставляющий в воздухе запах озона. Водяная плеть от военного – длинная, тугая, со свистом рассекающая воздух.

Отец выстроил защиту. Четыре слоя – одновременно, как на тренировках у Барсукова, как в мастерской, когда я учил его спирали, как во всех этих месяцах пота, усталости и упрямства.

Земляной щит – снизу и спереди. Массивный, толстый, как крепостная стена. Каменный снаряд врезался и рассыпался в пыль. Огненная завеса – сверху, как навес, отсекающий атаки с верхней полусферы. Шар попал в завесу и вспыхнул ярче, но не прошёл. Водяная стена – слева, плотная, непроницаемая. Плеть ударила и разбилась о стену, как волна о скалу. Воздушный кокон – по всему периметру, спиральный, вращающийся.

Пять секунд. Десять.

Удары шли волнами. Один за другим, без передышки. Камень, огонь, вода, воздух – снова камень, снова огонь. Комбинации: огонь и вода одновременно – пар заволакивал зал, видимость падала до нуля. Земля и воздух – каменные обломки, закрученные вихрем, как шрапнель.

Пятнадцать секунд. Двадцать.

Отец держался. Я видел, как он перераспределяет ресурсы – усиливает щит там, откуда летит камень, ослабляет завесу, когда нет огня. Каждая капля энергии была на счету.

Двадцать пять секунд. Тридцать.

Удары стали жёстче. Комиссия перешла на полную мощность. Три девятиранговика – это сила, способная снести не просто это здание, но весь квартал. Барьер за их спинами светился от рикошетов. Пол под ногами отца покрылся трещинами.

Сорок секунд…

Комбинированный удар – все трое ударили одновременно. Отец принял на все четыре щита – и каждый прогнулся. Земляной треснул. Огненная завеса мигнула. Водяная стена истончилась.

Сорок пять…

Воздушный удар. Мощный, направленный, от военного – человека, который знал, куда бить. Прямо в кокон, в точку стыка спиральных витков. Туда, где вращение переходит из одного кольца в другое, и энергия на долю секунды ослабевает.

Кокон вздрогнул. Витки разошлись, мерцание стало рваным. Спираль начала расползаться – как свитер, из которого вытянули нить.

За кокон потянулись другие слои. Водяная стена потеряла форму, расплескалась. Огненная завеса мигнула и погасла наполовину. Земляной щит дал ещё одну трещину.

Пятьдесят секунд. Конструкция разваливалась.

Я снова перестал дышать. Рядом Барсуков стиснул кулаки с такой силой, что хрустнули суставы.

Всё висело на волоске. Ещё один удар – и защита рухнет. Отец стоял в центре распадающегося кокона, как капитан на тонущем корабле.

И сделал то, чему учился полгода.

Не потянул на себя. Не стал латать дыры, не стал судорожно наращивать мощность. Он – отпустил.

Руки опустились на секунду. Потом – поднялись снова. Но уже иначе. Не удерживая – направляя. Один импульс, вращательный, точный. Замкнутая петля.

Спираль поймала импульс – как юла, которую подтолкнули в нужный момент. Витки начали закручиваться заново. Быстрее, ровнее, чем раньше. Кокон стабилизировался. За ним – водяная стена встала. Огненная завеса вспыхнула ярче. Земляной щит срастался – трещины закрылись, как затянувшаяся рана.

Пятьдесят пять, шестьдесят.

– Достаточно! – голос председателя прорезал тишину, как гром.

Атаки мгновенно прекратились. Три девятиранговика опустили руки.

Отец стоял в центре зала. Защита вокруг него ещё держалась – секунду, две, – потом мягко осела. Камень рассыпался в крошку. Огонь погас. Вода испарилась. Воздух рассеялся, взметнув пыль.

Повисла тишина, нарушаемая лишь низким гулом потрёпанных барьеров.

Отец не двигался. Стоял, опустив руки, и тяжело дышал. Рубашка прилипла к телу – мокрая насквозь. Лицо было серым от усталости, губы сжаты в тонкую линию. Руки дрожали – уже не от напряжения, а от выброса адреналина, который отхлынул, как волна после шторма.

Но он стоял. Не сдался. Не провалился.

Шестьдесят секунд под ударами трёх девятиранговиков – и он выстоял.

Комиссия совещалась коротко, всего двадцать секунд. Председательница посмотрела на военного. Тот кивнул. Посмотрела на академика. Тот – тоже.

Дама повернулась к отцу.

– Василий Фридрихович Фаберже, – произнесла она. – Комиссия единогласно присваивает вам общий девятый магический ранг.

Отец кивнул. Просто кивнул – у него не было сил на слова. Но я видел его глаза. Через щель в двери, через десять метров зала, через пыль и пар – видел. И в этих глазах было то, что бывает у людей, которые поднялись на вершину высочайшей горы мира и впервые посмотрели вниз.

Он нашёл в себе силы поблагодарить комиссию и вышел из зала. Увидел меня – и обнял. Молча, без единого слова.

Барсуков стоял у стены. Смотрел на нас. И произнёс лишь одно слово:

– Молодец.

* * *

Два дня Василию пришлось отдыхать несмотря на все протесты. Мать не пускала отца в мастерскую – буквально стояла у двери, как Цербер.

– Ты вчера сдал экзамен на девятый ранг. Сегодня ты отдыхаешь. Завтра – тоже. Точка, – сказала Лидия Павловна тоном, не допускающим возражений.

Отец подчинился. Мудрый мужчина знает, когда спорить с женой бесполезно. А мудрый Грандмастер – тем более.

Я работал за двоих – шестнадцать часов в мастерской, камни, чешуйки, контроль качества. Егоров и Воронин тянули свою часть. Конвейер не останавливался.

На третий день предстоял экзамен в Гильдии.

Другое здание, другая комиссия, другая задача. Ранговый экзамен – это про силу. Гильдейский – про мастерство артефактора. Про умение не швырять стихии, а вплетать их в материю с микронной точностью.

Комиссия собралась серьёзная. Трое Грандмастеров – и каждый из них стоил отдельного разговора.

Ковалёв – председатель Гильдии, знакомый, почти родной. Девятый ранг, полвека опыта, человек, который для ювелирного Петербурга был тем же, чем Барсуков – для военной магии: эталоном.

Осипов – главный фаворит императорского конкурса. Легенда. Его присутствие в комиссии было и честью, и вызовом: конкурент судит конкурента. Но Осипов славился абсолютной объективностью. Этот человек принимал решения с холодной ясностью буддийского монаха.

И – новое лицо. Пётр Николаевич Старицкий, Грандмастер девятого ранга, специально прилетевший с Урала. Специалист по сложным многоуровневым артефактам. Суровый, немногословный мужчина с руками размером с совковую лопату и глазами, которые замечали дефект в контуре на расстоянии трёх метров. Демидов из «Даров Урала» отзывался о нём с почтением, граничившим с благоговением.

Я не имел права присутствовать. Но Ковалёв, видимо, понимая мои переживания, пригласил меня в свой кабинет и разрешил смотреть прямую трансляцию из экзаменационной мастерской.

На экране развернулась мастерская Гильдии. Верстак, инструменты, лампы. И на бархатной подставке в центре стола – простой с виду браслет.

Три переплетённые нити. Серебряная, золотая, платиновая. На каждой – четыре камня высшего порядка: алмаз, сапфир, рубин, изумруд. Двенадцать камней. Четыре стихии. Три металла.

Браслет был уже собран – закрепка, полировка, переплетение нитей. Красивая, тонкая работа. Но – мёртвая. Артефактных контуров не было. Камни молчали. Металл не пел.

Задачей отца было оживить это изделие.

Ковалёв на экране объяснял задание. Я слушал – хотя и так знал.

Три нити несли три функции. Серебро – защита: каждый камень защищает владельца от «своей» стихии. Золото – подпитка и концентрация: каждый камень помогает владельцу управлять «своей» стихией. Платина – усиление: каждый камень увеличивает мощность «своей» стихии.

Универсальный артефакт сложнейшего типа. Защита, подпитка, усиление – от всех четырёх стихий, в одном браслете. Вещь, которую мог создать только Грандмастер девятого ранга.

Но главная сложность – не в функциях. Главная сложность – в изоляции. Три нити, физически переплетённые, создавали магическое взаимодействие. Контуры на серебре могли «перетекать» на золото и вызывать интерференцию. Защитный контур, перетёкший на нить усиления, превращал усиление в помеху. Подпитка, проникшая в защиту, ослабляла её.

Нужны были изолирующие контуры между нитями – замкнутые петли, не нарушающие основные функции, но отсекающие перетекание. Как стены между комнатами в доме: каждая комната живёт своей жизнью, но дом – единое целое.

Рассчитать такую схему – задача для математика. Нанести – для ювелира. Активировать – для мага. Всё три – для Грандмастера.

Отец стоял перед браслетом. Смотрел на него – долго, даже не прикасаясь. Потом закрыл глаза.

Я знал, что он делает. Слушает камни. Чувствует металл. Прикидывает схему в голове, прежде чем взять в руки карандаш.

Через минуту он открыл глаза, сел за стол и начал чертить.

Схема контуров ложилась на бумагу – точная, подробная, с расчётами на полях. Отец работал карандашом так же уверенно, как штихелем: линия за линией, формула за формулой. Время от времени останавливался, брал браслет, проверял сенсорным контактом один из камней – и возвращался к схеме, внося коррективы. Один алмаз оказался чуть сильнее – понадобилась поправка в изолирующий контур. Рубин – чуть слабее – пересчёт подпитки.

Потом – проверка пробы металла на каждой нити, расчёт силы в зависимости от количества примесей. Серебро, золото, платина – каждый металл имеет свою проводимость, свой «характер». Серебро ведёт энергию ровно, но с потерями на длинных участках. Золото – концентрирует, но может «заикаться» на стыках. Платина – усиливает всё, включая ошибки.

Ещё десять минут. Ещё коррективы в схему.

Потом – штихель.

Отец взял инструмент и начал гравировать. Я смотрел на экран – и видел руки мастера.

Тысячи артефактов были созданы этими руками, десятки тысяч контуров. И сейчас – самый сложный из всех.

Серебряная нить – первая. Четыре защитных контура, по одному на каждый камень. Замкнутые спирали, направленные от камня к владельцу: алмаз защищает от воздуха, сапфир – от воды, рубин – от огня, изумруд – от земли.

Золотая нить – вторая. Четыре контура подпитки и концентрации. Другой рисунок – не спирали, а «восьмёрки»: двойные петли, собирающие стихийную энергию из пространства и направляющие к камню.

Платиновая нить – третья. Четыре контура усиления. Прямые линии с расширяющимися «раструбами» у камней – как трубы органа, усиливающие звук.

И между ними – изолирующие петли. Шесть штук: между серебром и золотом, между золотом и платиной, между платиной и серебром – по два на каждую пару, для надёжности. Замкнутые кольца, которые «обнимают» переплетение нитей и не дают контурам перетекать.

Отец работал без перерыва. Руки не дрожали – отдых помог, адреналин рангового экзамена прошёл, тело восстановилось. Он был в своей стихии – не в огненной и не в воздушной, а в той, которая была его настоящей: в ювелирном мастерстве.

Осипов наблюдал с непроницаемым лицом. Старицкий – тоже. Ковалёв – с едва заметной улыбкой.

Прошло два часа и четыре минуты – я засёк время. Отец положил штихель на стол, дважды проверил контуры под лупой и приступил к активации.

Василий взял браслет в обе руки, закрыл глаза, направил стихии – все четыре одновременно, по всем трём нитям.

На экране я видел: камни начали светиться. Сначала слабо, потом ярче. Алмазы – белым, холодным. Сапфиры – синим, глубоким. Рубины – красным, тёплым. Изумруды – зелёным, живым. Двенадцать огней на трёх нитях, как маленькое созвездие.

Браслет ожил.

Отец открыл глаза. Положил браслет на стол перед комиссией.

– Готово. Прошу проверить.

Ковалёв взял браслет первым. Осмотрел контуры, проверил камни, активировал и деактивировал каждую нить по отдельности, потом все три одновременно. Лицо не выражало ничего – профессиональная невозмутимость. Передал Осипову.

Осипов держал браслет долго. Старик закрыл глаза и слушал артефакт – минуту, может быть, две. Проверял каждый контур, каждый изолятор, каждый камень. На его лице не отражалось ровным счётом ничего.

Старицкий взял изделие последним. Уральский Грандмастер положил на ладонь браслет и без предупреждения активировал все три нити на полную мощность. Стресс-тест. Браслет вспыхнул – двенадцать камней загорелись одновременно, три нити зазвенели от напряжения.

Но артефакт выдержал. Контуры не «закоротили». Изоляция держала. Камни светились ровно, без мерцания.

Старицкий кивнул и положил браслет на стол.

Комиссия отвернулась от Василия и начала тихо совещаться. Я видел их лица на экране, но не слышал ни слова.

Отец стоял перед столом. Руки – за спиной, сцеплены. Лицо – каменное. Но я видел: пальцы сжаты в кулаки. Нервничал. Последняя тревога, на которую он имел право.

Совещание длилось минуту. Для Василия – вечность. Для меня, сидящего перед экраном в кабинете Ковалёва, – тоже.

Наконец, Ковалёв повернулся к отцу:

– Василий Фридрихович, комиссия готова огласить решение.