Текст книги "Министр товарища Сталина 3 (СИ)"

Автор книги: Ал Коруд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Ясно. Над чем работаем?

– Нужно понять, с кем нам там можно иметь дело. Пройтись по вьетнамским эмигрантам. Компартия там слаба и… с некоторыми уклонами.

Начальник Первого управления понимающе кивает.

– Нам потребуются грамотные люди.

– Я попрошу Вячеслава Михайловича прислать кого-нибудь из ЦК или профильных организаций.

– Ясно.

Федотов еле слышно вздыхает. Ему сейчас там забот с Кореей хватает. И ещё Китай бурлит. Учитывая, что основное направление нашей разведки – США и Европа, на всё сил и средств не хватит. Потому сразу расставляю приоритеты.

– Вот что, Пётр Васильевич. Понимаю, что дело непростое – буквально с нуля поднять отдел. Но архиважное. Французы туда влезли зря, помяни моё слово. Но война должна окончиться чистой победой, или мы поимеем в будущем с Вьетнамом проблемы.

Федотов уже сталкивался с тем, что обычно я даю правильные прогнозы, потому наклонился, внимая каждому слову.

– Провести глубокую разведку?

– Только осторожно. Будем работать с товарищами из ЦК. Следует создать верный большевикам отряд местной компартии. Тут действуй, не считаясь ни с кем. Я разрешаю. Ну и организовать им поставки оружия – хотя бы через китайцев. Они нам должны.

– Это мы мигом.

– Впоследствии… – задумываюсь. Лезу ведь не в свои дела. – Будут там и советники. Победа должна быть сокрушительной. Никакого разделения Вьетнама.

Федотов начинает о чём-то догадываться:

– А если американцы влезут?

– У них будет полно проблем с Тайванем. Обещаю.

Генерал мужик сообразительный – слова ловит на лету.

– Ваши любимые прокси организуют им ещё одну проблему?

– Молодец, соображаешь! Сам посуди – смогут они тащить разом две войны в тех местах?

Начальник Первого управления задумывается.

– Смогут. Но с большим напрягом.

Я вольготно перекидываю ногу на ногу. По случаю жаркого дня – в лёгком костюме. Как же в нём удобней, чем в этой дурацкой форме! Даже Сталин понемногу привык к моему появлению у него в гражданской одежде по сезону. Ему в этом сложнее – мешает сложившийся образ. Это как известная картинка, где Ленин в цилиндре. На фотографии Акселя Малмструма трое респектабельных мужчин в пальто и цилиндрах проходят мимо Центрального вокзала Стокгольма. Крайний справа – Карл Линдхаген, юрист и политик, бургомистр Стокгольма с 1903 по 1930 год. Посередине – Туре Нерман, журналист, писатель и поэт. Крайний же слева – Владимир Ильич Ленин. Мы же его привыкли видеть в кепке.

– Нужно сделать так, чтобы мы в любом виде получили выгоду. Или хапнем полностью Вьетнам. А это – ресурсы не разорённой долгой войной страны. Удобное место для базы нашего флота. Ну и потенциальный союзник, который может составить противовес Китаю.

– Так-так, – Федотов внимательно смотрит на меня. – Я что-то не знаю?

– Да ничего принципиального, Пётр Васильевич. Это Азия – каждый тянет на себя. Перевоспитывать их ещё долго. Нам же необходимы приоритеты уже сейчас.

– А если США влезут в конфликт с ногами?

– Ты же сам сомневался – потянут ли сразу два? Вот мы и проверим. Во всяком случае им будет временно не до нас. Мы сможем держать не такую большую армию и потратить деньги на перевооружение. Воевать же нас будут…

– Прокси!

Вот тут ему всё понятно. Очередная хитроумная комбинация. Для того и существует разведка. Мы будем бить очередного противника в другом месте и чужими ручками. Да и приказ оформлен как подобает – его дело исполнять.

Так что мы отлично поняли друг друга и расстались на хорошей волне.

Глава 7

15 августа 1949 года. Моменты предательства

Я чертовски рассвирепел! На Сталина, на Берию и на своих подчинённых. Проморгать такое и так глупо! И эта сука Лаврентий во время «профилактической беседы» попрекал меня провалом. Как будто тут есть прямая моя вина? Сталин мрачно поглядывал в мою сторону, иногда выдавая замысловатые фразы. Вот и пойми – он во мне разочаровался или просто на всякий случай зарвавшемуся министру пиндюлей выписывает. Я еле сдерживался от ответной ругани. Вот думаю: кремлёвский старец над нами потешился. Его госбезопасник вляпался в дерьмо, но виноват в этом другой. Кто сидит сейчас за столом и издевается. Одному Вождю хорошо. Пока те друг с другом сцепятся, можно не думать о заговоре.

Вот такой у нас наверху вырос замысловатый серпентарий. Говорим красивые слова, вкидываем лозунги, как будто в них ещё кто-то верит. Так, стоп – ещё верят. Особенно молодёжь. На неё и надежда. Мещанская прослойка с остатками былой роскоши в виде дореволюционной интеллигенции и «бывших» уже доживает свой век. Это ерунда, что всех похерили. Много их, и они оставили в наследство ядовитое семя. Вот и ответ – нужно ли их было уничтожать. Большевики не дураки, видели, откуда исходят миазмы старого мира, но не добили в идеологическом смысле. Тоньше следовало работать. В итоге загнобили слишком многих попутно. Щепок не должно быть столько! Неудивительно, что очень многие слои населения поддержали либеральные изменения после смерти Сталина. Другое дело, что шайка Хрущёва заодно похерила очень многое. И вот как не допустить падения и утрат, и одновременно дать людям глоток воздуха? Задача точно не для одного человека. Другой вопрос – где мне набрать столько союзников?

Меня же сейчас суют носом в дерьмо чужого предательства и попрекают упущением. Как будто до или после не будет предателей? Сами бы лучше вспомнили, что в тридцатые творили. Не там ли корень многих наших бед. Люди разные, и мечты у них различные. Вот и Николай Хохлов стал жертвой времени и сложившейся системы. Молодой человек мечтал связать свою жизнь с искусством, подавал надежды на эстраде. Когда началась война, Хохлова на фронт не взяли из-за плохого зрения, но артист попал под прицел сотрудников НКВД. И вскоре его зачислили в истребительный батальон. При этом он продолжил выступать с номерами, а в 1942 году принял участие в съёмках фильма «Как закалялась сталь».

Затем Хохлова приметил разведчик и диверсант Павел Судоплатов. В жизни Николая произошёл резкий поворот. Его, как и некоторых других артистов, отобрали для выполнения диверсий в Москве, если её захватят немцы. Тогда этот вариант вполне допускали, и перед Судоплатовым стояла задача собрать группу, которая сможет действовать в оккупированном городе. Сам Хохлов позже вспоминал, что артисты-диверсанты должны осуществить некий теракт во время выступления перед немцами в Кремле. Вот такие пироги открываются внезапно. А много ли мы знаем о том, что наши органы по-настоящему готовились к подобным событиям? То есть распределяли взрывчатку, готовили к подрыву важные локации, подготавливали схроны для диверсионных групп. Интересно, а эти закладки исчезли или остались? Кто конкретно этим руководил в Москве?

Когда Москву всё-таки отстояли, надобность в группе отпала. Её распустили, однако Хохлов остался в рядах диверсантов. После недолгой работы в оккупированной Белоруссии в 1945 году Хохлова забросили в Румынию. Здесь он стал польским эмигрантом Станиславом Левандовским. Правда, никакого определённого задания опять не получил. От разведчика требовалось наблюдать за настроениями народа в стране. И Хохлов с энтузиазмом принялся за выполнение приказа. Вот только чем дольше он наблюдал за жизнью обычных румын, тем сильнее разочаровывался в коммунистическом строе. В мемуарах он писал об «общем несчастье», накрывшем страну. Народ понимал, что строительство социализма – это всего лишь пустое обещание, в которое власть завернула суровую реальность. Гнетущие настроения в Румынии сильно сказались и на советском разведчике. Его мировоззрение начало меняться.

В моём времени в 1949 году Николай вернулся в Москву. Отсюда после некоторой подготовки Хохлов должен в составе диверсионной группы перебраться в США, чтобы устранить Александра Керенского. Но планы поменялись – после смерти Сталина решили устранить Околовича, лидера объединения «Народно-трудовой союз», состоявшего из представителей первой волны эмиграции. В 1954 году Хохлов для выполнения задания прибыл во Франкфурт-на-Майне. К тому времени его мировоззрение окончательно изменилось. И разведчик знал, что не станет выполнять приказ. Он встретился с Околовичем и всё честно ему рассказал. Изначально Хохлов не собирался становиться невозвращенцем. Он надеялся, что ему удастся обмануть своих кураторов и сорвать покушение.

Но Околович убедил агента, что этот план невыполним. На Родине его встретят как предателя. И тогда Хохлов стал им. Околович устроил ему встречу с агентами ЦРУ. Американцы просто арестовали советского резидента, а затем устроили для него пресс-конференцию, на которой тот и сообщил о своём новом статусе. В СССР отреагировали жёстко. Хохлова приговорили к расстрелу, а его жену, находившуюся в Москве, отправили в ссылку на пять лет. Сам же перебежчик вскоре оказался в США.

Здесь же его сразу перебросили из Румынии в Германию. Тут под началом полковника Копелянского он должен заняться устранением бежавших на Запад эмигрантов, сотрудничавших с западными спецслужбами. Но, видимо, эта командировка и сыграла роль триггера. Хохлов, будучи уже антисоветчиком, дал дёру. И на днях в печати Германии и Бенилюкса вспыхнул скандал. Николай не знал слишком много, но и этого хватило, чтобы связать недавние смерти белой и украинской эмиграции с работой «ликвидаторов». Формально я не так уж виноват – вербовал его не я. Работал он раньше с диверсионными группами. Под ударом оказался Судоплатов. Но он сейчас крайне нужен, потому оргвыводов не последовало. Лишь строгий выговор. Но у кого их не бывает.

Берия же воспользовался моментом и катком проехался по моим «наполеоновским» планам. Видимо, с ним Сталин поделился. Я же критику, скрипя сердце, выдержал, но затем сам перешёл в контрнаступление:

– Мы и это предательство сможем использовать себе в пользу.

Сталин чуть не выронил трубку. Он почти не курил, но держать в руке её любил.

– Это как?

– Сейчас вся эта эмигрантская сволочь будет знать, что под прицелом. Они начнут метаться, совершать ошибки, требовать защиты. И это на какое-то время отвлечёт главные силы противника от нашей настоящей цели.

– Какой цели?

Я перевёл взгляд на Берию. Тот внезапно пошёл пунцовыми пятнами. Совершенно наглое указание при Вожде на то, что он тут лишний. И Лаврентий такого позора мне точно не простит. Четвёртый собеседник, Молотов, помалкивал, лишь поблёскивал время от времени стёклами очков. Он стал недавно куратором от Политбюро всех разведок и общей деятельности за границей. Так Хозяин решил меня немного стреножить. Потому что в заместители я себе выбрал из своих, смершевцев, – генерала Утехина Георгия Валентиновича. Опыта работы в контрразведке у него хоть отбавляй. И конечно же, после моего ареста в том мире и Утехина арестовали – обвинялся в антисоветской деятельности, вредительстве, участии в заговоре в МГБ. Освобождён и полностью реабилитирован 21 марта 1953 года.

– Говори.

– Гелен и его камарилья. Мы уже почти сжимаем его яйца стальными тисками.

Молотов многозначительно хмыкнул от моего пассажа, а Сталин широко улыбнулся. Берия ощерился:

– Но ведь тогда и немцы догадаются!

– И что с того? Мы пока убивали и хватали лишь националистов и бывших. Его людей не трогали. Он знает, что НКВД и ранее больше всего не любило предателей и прежде всего охотилось на них, даже в ущерб остальному.

Лаврентий Палыч побагровел, Вождь тут же замкнулся. Удар ниже пояса. За такое раньше… тут же следовали выводы. Молотов еле заметно покачал головой – «Ой, дурак!»

– Зачем уж так…

– Ну что было, то было. Не осуждаю. Времена другие и цели. Но пусть они и дальше так считают. Мы обманывать не будем. Грохнем ещё парочку украинских предателей. Там почти всё готово. Можно даже громче, с помощью взрывчатки. Это отвлечёт внимание противника. Сил у них не так много. Ну а дальше… дальше на этом направлении будем использовать прокси. Антифашистов в Европе хватает.

Судя по взгляду, мой финт Сталин оценил, но всё равно сопел неодобрительно от его подачи. По его мнению, я слишком горяч для министра. Потому, уловив настроение патрона, Берия ухмыльнулся:

– Нахватались, Виктор Семёнович, терминов. Можно по-русски?

– Можно, но не нужно. Этот термин в нашем использовании понимают немногие.

– Правильно, много секретов не бывает!

Лаврентий кинул искоса взгляд на Молотова, но промолчал. Маленкову здесь не место, так что некому поддержать. Но новых союзников бывший министр НКВД искать не прекращает. Так что в ближайшее время придётся заняться его окружением. Там компромата выше крыши! Но начнём, пожалуй, с Маленкова. Секретарь ЦК взбешён нашим вмешательством в дела Китая, пришлось ему уступить Димитрова и Болгарию.

Георгий Максимилианович Маленков довольно сильный исполнитель и хорошо разбирался в номенклатуре, долго курировал кадры в ЦК. Но ему не хватило стратегической гибкости и напора в интригах. Когда Хрущёв после смерти Вождя начал системно укреплять позиции в партийном аппарате – как в регионах, так и в самом ЦК, – Маленков не смог выстроить противовес. Некоторые инициативы Маленкова вызвали резкую критику. Он выступал за опережающее развитие лёгкой и пищевой промышленности – чтобы лучше удовлетворять потребности людей. Ортодоксы же, включая Хрущёва и Молотова, увидели в этом отход от приоритета тяжёлой индустрии и социалистической индустриализации. Кроме того, в марте 1954 года в речи перед избирателями Маленков заявил, что ядерная война приведёт к гибели всей цивилизации. В Президиуме ЦК это восприняли как пессимизм, чуждый коммунистическому движению, и использовали как повод для нападок. Хотя в чём он на самом деле не прав? Жаль, что мне уже не привлечь его на свою сторону. Но и Вознесенского с его камарильей хватит, чтобы продавить изменения в экономике. План им уже заслан в виде секретного меморандума американского правительства.

Конфликт с номенклатурой. Маленков начал активную борьбу с привилегиями, бюрократизмом и коррупцией в партийном и государственном аппарате. Это сразу лишило его поддержки значительной части партийной элиты – люди, чьи льготы урезали, стали его естественными оппонентами. Маленков, не думая о последствиях, инициировал отмену так называемых «конвертов» в мае 1953 года. «Конверты» – это неофициальное название дополнительных денежных вознаграждений, которые партийные чиновники (например, секретари разного уровня, заведующие отделами) получали сверх официального оклада и которые не учитывались в государственной отчётности.

26 мая 1953 года Совет министров СССР принял постановление об изменении норм «временного денежного довольствия». По инициативе Маленкова приняли два ключевых решения: сокращение официальных вознаграждений. Выплаты партийным чиновникам уменьшили, причём некоторым категориям чиновников союзных республик суммы сократили особенно резко. Дополнительные выплаты, выдававшиеся в конвертах, отменили. Одновременно разрушилась существовавшая ранее система, при которой партийные и советские чиновники одного уровня получали сопоставимые доплаты. Теперь партийные работники в целом должны получать меньше хозяйственников, а первые секретари обкомов – меньше председателей облисполкомов.

Эти меры ожидаемо вызвали сильное недовольство в партийном аппарате. Недовольство номенклатуры умело использовал Никита Хрущёв. Перед сентябрьским Пленумом ЦК 1953 года он, контролируя средства партии, распорядился выплатить партийным функционерам суммы, которые те «недополучили» после отмены «конвертов». Позже, в январе 1957 года, систему ежемесячной выдачи «конвертов» вновь восстановили. В качестве одного из обоснований этого решения чиновникам напомнили о ленинском «партмаксимуме».

После тяжёлого разговора Вождь наедине рекомендовал мне плотно поработать с Ждановым. Главный идеолог выздоровел и занялся подготовкой к съезду. Иосиф Виссарионович на прощание заметил:

– Нужен острый взгляд со стороны на партийную программу. Да, я знаю, это не по тебе. Но ты человек внимательный и умный. **Всё сам поймёшь.

Понятно, Сталин хочет, чтобы я решил, что из предлагаемого слишком революционно и опасно с точки зрения госбезопасности, и доложил ему. Меня он всё-таки считает профессионалом и будет держать до последнего, пока не покажу видимую неверность. Не доверяет никому вождь коммунистического мирового движения.

Как же докатились мы до жизни такой? Вместо сообщества соратников – банка с пауками. Чёрт-те что, а не государство, которое строит социализм. Наверное, критики правы. Мы начали слишком рано. Не готовы люди к такому подъёму духа и стремительному обновлению социума. Меня лишь поддерживает мысль о том, что мы в будущем как-то смогли смягчить режим и наложить разумных идей и даже часть воплотить. Советский эксперимент вполне мог бы стать успешным. Только его раз за разом следовало наполнять из свежего источника. И сейчас я мучительно пытаюсь найти дорогу, по которой стоит двигаться. Как нащупаю – приведу план в действие.

А пока… в узком кругу членов Политбюро Сталин заявляет следующее:

– «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться».

В наступившей тишине осмелился ответить лишь Жданов:

– «Мы, вопреки уставу, давно не собирали съезда партии. Надо это сделать и обсудить проблемы нашего развития, нашей истории».

Его мнение почти никто не поддержал. Верные ленинградцы боялись после исчезновения Кузнецова лишний раз рот открыть. Остальные промолчали. Сталин в итоге махнул рукой:

– «Партия… Что партия… Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков… Необходим предварительный глубокий анализ…»

Вот мне со Ждановым его и поручили.

Но так и вспомнишь мысли, высказанные Дэвисом Эдом из «Дневника доверенного лица президента Рузвельта». Этот американец послом в СССР перед войной:

«Лично я не считаю, что в ближайшие годы миру угрожает реальная опасность со стороны коммунизма. Коммунизм попросту не сработает. Он даже здесь не работает. Это правительство – не коммунизм. Это социализм. Причём видоизменённый социализм, который вынуждают всё больше и больше исповедовать методы капитализма и индивидуализма, чтобы заставить эту махину работать».

Я ещё могу как-то подтолкнуть внешние успехи, но внутри предстоит большая борьба. И это опять кровь. Что мне оптимизма не добавляет.

Пока же я озабочусь внутренней безопасностью внутри органов. Потому что всё только начинается. И судя по взбрыку Хохлова, основные неприятности у меня впереди. Послезнание перестаёт работать. Это уже случилось в прошлом будущем. Помню, как я тогда старался предотвратить аварии и катастрофы, как писал и требовал. Спас людей. Но… позже случились иные аварии и зачастую более страшные. Осознал, что нужна система, и специальная комиссия при Совмине занималась только этим. И надо сказать, толк был. Общую аварийность удалось обуздать, ввести жёсткие меры безопасности и контроля. И создать прообраз будущего МЧС на базе Гражданской обороны. Средства туда вбухивали крупные, а отдачи мало. Зато, заставив их работать и готовиться постоянно, удалось использовать такие важные ресурсы. Да и молодые призывники шли служить туда с охотой. Это стало престижным. Вот и здесь, в МГБ, стоит выстроить систему контроля.

Как это ни прозвучит странно, но вплоть до середины 40-х годов разведывательные органы США интересовались Советским Союзом гораздо меньше, чем другими странами. Собственно, мощной загранразведки как таковой в богатых и продвинутых США вообще не существовало – свои разведслужбы имели Госдепартамент, казначейство, армия, но каждое ведомство работало само на себя. Чего не скажешь об СССР. К концу 1941 года в США действовали порядка 60 сотрудников советских резидентур, контролировавших свыше полутысячи агентов. После того как Москва и Вашингтон стали союзниками, работа разведчиков не только не прекратилась, но стала даже ещё масштабнее. В особенности СССР интересовали промышленные секреты, пригодные для создания оружия, в том числе атомного.

В числе «дипломатов», прибывших в Канаду вместе с Заботиным, оказался 26-летний старший лейтенант Игорь Гузенко. После окончания школы военной разведки его назначили старшим шифровальщиком советского посольства в Канаде. Таким образом через него проходили все добытые секреты и данные о завербованных агентах. В сентябре 1945 года Гузенко узнал, что из СССР ему на смену едет новый шифровальщик. Уезжать домой не хотелось, и Гузенко решил остаться в Канаде.

Позже он рассказывал, что решился на предательство из-за того, что не мог выносить лицемерия советской власти, втихую активно шпионившей против своих союзников. В СССР же говорили, что Гузенко просто позарился на прелести капитализма и потому отказался возвращаться в разрушенную войной страну. Как было в реальности, уже не установить, да и какая разница? Гораздо интереснее выглядят детали побега Гузенко. Они показывают, что работа разведки – это вовсе не тщательный расчёт, глубокая аналитика и сугубая аккуратность, как принято считать. Невольно возникает вопрос: может, это уже сложившаяся система? Потому и прорехи?

Начать хотя бы с того, что вряд ли Гузенко удалось бы бежать, живи он на территории дипмиссии. Собственно, так и должно быть – шифровальщиков из-за близости к секретной информации предписывается держать под постоянным контролем. Однако у Гузенко маленький ребёнок, который громко кричал по ночам, а жена Заботина не выносила шума. По просьбе супруги резидент согласился снять шифровальщику квартиру в городе.

Во-вторых, бдительность в резидентуре, судя по всему, не на высоте, что позволило Гузенко сделать копии с одних секретных документов, а вторые просто выкрасть.

«Я зашёл в свою небольшую комнату, плотно прикрыл дверь, – писал позже Гузенко. – Достал папку с телеграммами для Заботина – там лежали почти все документы, которые я намеревался взять с собой. Расстегнув ворот рубашки, осторожно засунул бумаги вовнутрь. Талия моя заметно пополнела и стесняла движения. Осторожно спустился по лестнице, опасаясь, как бы бумаги не пришли в движение и не стали где-нибудь выпирать. Не исключена и возможность, что какая-нибудь маленькая бумажка могла вообще проскользнуть в брюки и выпасть».

Однако никто из сотрудников резидентуры, включая дежурного офицера, даже не обратил на него внимания. План у Гузенко состоял в том, чтобы вместе с женой прийти в редакцию канадской газеты и отдать документы, чтобы на волне вспыхнувшего скандала о советском шпионаже попросить политического убежища. Однако газетчики, посмотрев секретные бумаги, только пожали плечами и, не заинтересовавшись, посоветовали обратиться к властям. Тогда Гузенко двинулся в министерство юстиции, но и там ему ответили, что ничем помочь не могут. На самом деле это отговорка – о перебежчике тут же доложили куда следует, включая самого премьер-министра Канады Кинга. Сам он впоследствии признавался, что известие стало для него шоком. Настолько, что премьер даже советовал Гузенко вернуться в посольство. Тем не менее, поговорив с американцами и англичанами, его в конце концов приняли и укрыли на военной базе.

Скандал разгорелся первостатейный. Советское посольство в Канаде пыталось потребовать его выдачи, обвинив в краже казённых денег, но этим заявлениям никто не поверил. Тем временем Заботин, опасаясь обвинения в шпионаже, тайно бежал в Нью-Йорк, откуда нелегально уплыл в СССР на советском корабле. Гузенко же пел соловьём. По утверждению обозревателя «Вашингтон пост» Дрю Пирсона, он выдал имена 1700 агентов, действовавших в странах Северной Америки. Вероятно, это преувеличение, хотя ущерб разведывательной сети и правда нанесён катастрофический. Алан Мэй арестован, получил 10 лет каторги. Также благодаря полученной от Гузенко информации британцы вышли на физика Клауса Фукса – главного атомного разведчика СССР.

На допросе Фукс назвал имя своего связного Гарри Голда, тот рассказал о Дэвиде Гринглассе, передававшем СССР ядерные секреты, а Грингласс сообщил о своей сестре Этель и её муже Юлиусе Розенберге, которые за шпионаж казнены в США. Считается, что именно сведения Гузенко позволили затем британской контрразведке выйти и на Кима Филби. Впрочем, грандиозный скандал имел и другие последствия – американская и английская пропаганда получили задокументированные факты шпионажа, позволившие представить Советский Союз в негативном свете и оправдать холодную войну.

Сам Гузенко до конца жизни прожил под охраной. На людях он появлялся только в маске, и даже после смерти предателя в 1982 году его могила почти 20 лет оставалась безымянной. Впрочем, на жизнь Гузенко не жаловался – издал две книги, за одну из которых его даже пытались номинировать на Нобелевскую премию. Куда хуже сложилась судьба его бывших коллег – за побег шифровальщика Николай Заботин получил 10 лет лагерей, а уезжающим за рубеж разведчикам впредь запретили брать с собой жён.

Так что внешнюю разведку в ближайшие недели ждут большие неприятности. Товарищ Абакумов умеет быть грозным. И даже разыграть кровавого сатрапа. Так и вспоминается одна из серий знаменитой «Улицы разбитых фонарей». В отдел милиции на практику направляют молодого курсанта. Ушлые оперативники решают показать ему «суровую» милицейскую реальность и проверить его выдержку. Оперативники задерживают молодого парня, которого подозревают в этих нападениях. Чтобы расколоть хитрого преступника и наглядно обучить новичка, оперативники устраивают самый настоящий театрализованный «кровавый допрос», для которого приглашают настоящего амбала-мясника. Ну, и конечно, подозреваемый тут же раскололся. Слухи ведь о милиции ходили разные.

Глава 8

16 августа 1949 года. Разговор у Жданова

– Андрей Александрович, вот мои пометки.

После жёсткого разговора у Сталина пришлось потратить драгоценное время на общение с ведущим идеологом партии. По понятным причинам режим работы у него оказался щадящим. Сталин категорически потребовал соблюдать режим и находиться под наблюдением врачей. Так что я приехал к Жданову на дачу, пользуясь оказией отдышаться от Москвы. Ещё вовсю жарит солнце, так что за городом хорошо. Сам по вечерам стараюсь улизнуть к себе на дачу. Но зато каждый вечер – фильмы, прогулки по лесу, гости, спортсменки. Жизнь, а не малина! На высших должностях есть свои плюсы. И товарищ Абакумов ими сполна пользуется.

Жданов внимательно всматривается в сделанные мной правки, затем с удивлением смотрит на меня:

– Виктор Семёнович, и ты говорил, что ничего не соображаешь в политике партии?

Он кладёт папку на стол и устало проводит руками по глазам, словно хочет очистить их от нагрузки. Хоть врачи и не разрешают ему долго работать, но ведь раздумывать не запретишь. Сталин вот-вот назначит дату очередного съезда. К этому времени проект реформы партии обязан лежать на столе у Вождя. И тут же начнутся такие интриги! Это меня несколько напрягает – придётся резко ускорить некоторые события и отвлечься от главных лиц. Но ничего, справимся! Неоднократно приходил уже к выводу, что с этими людьми на первых ролях ничего не сделаем.

– Партия – такой же механизм и временами нуждается в чистке. И не обязательно с внешней стороны. Андрей Александрович, тебе не кажется, что делать это можно и без присутствия госбезопасности? Исключение из партии само по себе уже суровое наказание. Это закрывает карьеру для лиц, которые не поддерживают нашу идеологию.

Жданов подслеповато озирается на меня ошарашенно. Я в ответ мило улыбаюсь.

– Ну… в целом ты прав, Виктор Семёнович. Только это значит…

– Что слишком много людей вступает в партию из-за карьеристских целей. Потому у вас там и бардак.

Замечание серьёзное. Секретарь ЦК пыхтит, решая, что сказать в ответ.

– И что ты предлагаешь? Нельзя же всех подозревать?

– Может, поступить проще – отделить хозяйственную карьеру от партийной? Тогда можно очистить партию без лишней копоти. Да и меньше работы будет.

– Так тоже нельзя!

– Почему? Мы выстояли в тяжелейшей войне, народ показал себя с хорошей стороны. И мы до сих пор ему не доверяем!

– Ну да, особенно в твоём ведомстве!

Не выдержал, уколол. Ещё бы – вторгаюсь на его территорию.

– Я уже дал указание не отвлекаться на мелочи. И способствую тому, чтобы ветераны вышли по амнистии. Вот и с лётчиками получилось. Показать статистику по амнистированным? Рецидивов меньше двух процентов. Люди устроились на работу, учатся, создают семьи, детей заводят. А так бы сидели и не приносили пользу для страны.

Жданов кидает на меня странный взгляд. Наверное, такого от министра МГБ не ожидал.

Он сухо роняет:

– Я подумаю об этом. Но сам понимаешь, нужно поговорить с товарищем Сталиным.

– Поговори. И подумай в первую очередь об очищении органа, который руководит партией. Вот там от моего ведомства есть претензии.

– Это ты про секретариат?

– И про него тоже.

На самом деле Сталин начал пересматривать роль партии в системе управления страной ещё на XVIII предвоенном съезде. Его управленческая реформа заключалась в перераспределении власти от партийных органов к Совету народных комиссаров СССР. По его мнению, партии нужно оставить два вопроса – пропаганду и кадры. Конкретные проблемы на уровне министерств должны решать специалисты. И руководить ими обязан Совет министров СССР.

Согласно уставу Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), её центральным управленческим органом являлся Центральный комитет (ЦК), который избирался на общем съезде партии. ЦК, в свою очередь, не являлся постоянным органом власти. Он регулярно собирался на заседания (пленумы), посвящённые, как правило, решению каких-то конкретных задач. Самое главное, что ЦК избирал новых членов постоянного руководящего органа партии – Политбюро ЦК КПСС, которое занималось стратегическим руководством, и Секретариат ЦК КПСС, решавший более мелкие проблемы. Но охватывал своим влиянием всё общество СССР.

Для технической помощи Политбюро и Секретариату ЦК КПСС существовал ещё один, неизбираемый, партийный институт – аппарат ЦК КПСС. Он занимал комплекс зданий в центре Москвы, рядом с Кремлём, собирательно именуемый по одной из прилегающих площадей – «Старая площадь». Если для внешних наблюдателей символом власти в СССР являлся Кремль, где находился кабинет генерального секретаря ЦК КПСС, то внутри самой власти подобную роль, несомненно, играла «Старая площадь». Выражения «Старая площадь», «аппарат ЦК» и просто «ЦК» вне круга профессиональных партийных работников часто использовались как синонимы.