Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15
Кира

Когда дохожу до конца коридора, вижу, как подруга сборщика пожертвований срывается за мной. Её глаза горят, а на лице играет восхищённая улыбка.

Зато когда я поднимаюсь по ступеням, то вижу, как вдали у торца дома Костя садится в чёрную «Волгу».

Девушка выскакивает вслед за мной:

– Учитель, учитель! Постойте!

– Да какой я учитель? Нет-нет, ты ошибаешься. Никакой я не учитель! Я просто случайно заговорил с тем парнем, вашим сборщиком пожертвований.

– Как скажете, учитель.

Она идёт следом, в шаге за моей спиной, не отставая и не сокращая дистанцию.

Мне приходится остановиться, обернуться и спросить:

– Зачем ты идёшь за мной?

Люди оборачиваются на мой разгневанный голос, но она будто меня не слышит.

Она разглядывает мои глаза с каким-то щенячьим трепетом – это такой взгляд, когда девушка неотрывно смотрит то в один, то в другой зрачок.

– Учитель, я хочу стать вашей севикой.

– Кем-кем?

– Севика – это помощница в услужении. Я чувствую, что моё место – рядом с вами. Позвольте мне служить вам всем сердцем, учитель.

Меня это начинает раздражать:

– Вы все ошибаетесь. Я не учитель, я вообще не по вашей части. Я ни хрена не понимаю в вашем кришнаизме, и, если честно, у меня совсем нет желания его изучать.

– Вы слышали слова Прабху-Константина: некоторым и жизни не хватит, чтобы найти путь к Кришне, а другие достигают просветления за день.

– Перестань. Я же тебе говорю, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. У меня свои проблемы, у вас – свои.

– Я готова взять на себя все ваши проблемы, учитель.

Да, блин, вот привязалась.

– Значит, так, как ты там сказала – севика?

– Учитель, севика. А может быть, если вам понравится моё служение, то вы сделаете меня вашей манджари.

– Это ещё кто?

– Манджари – это самая близкая и доверенная служительница учителя.

– Так давай вот без этих манджари-шманжари!

Она тут же кивает в знак согласия и опускает глаза.

– Хорошо, учитель.

– Как тебя зовут?

– Кирана-даси, учитель.

– А русское имя есть?

– Кира.

– Прекрасно, Кира. Назначаю тебя севикой, – услышав это, она поднимает глаза и радостно хлопает в ладоши. – Ты сейчас пойдёшь обратно в ваш клуб по интересам, контору, офис, ашрам или как вы его там называете, и всем сообщаешь, что я с этой секунды снимаю с себя полномочия учителя.

– Поняла?

Она кивает.

– Объявляешь должность учителя вакантной, а дальше вы организуете выборы или как у вас там проходит процедура назначения нового учителя. Можешь даже попробовать выдвинуть свою кандидатуру. Поняла?

На её лице мелькает тень сомнения, а может, даже страха, но она берёт себя в руки и сосредоточенно кивает.

– Прекрасно, тогда выполняй!

Она разворачивается и идёт обратно в сторону сорок третьего дома, я же – в сторону своего, где расположена квартира дипломата.

Блин, надо же было такое придумать. А главное – они беспрекословно верят словам своего прежнего учителя.

Похоже, что они там все с промытыми мозгами, и им можно втюхать любой бред.

Вспоминаю, что слышал про всякие разные секты, которые расцвели буйным цветом после развала Союза в девяностые.

Тут тебе и «Белое братство» Дэви Марей Хритос во главе, и Виссарион, и саентологи, и «Аум Сенрике», которая будет вести передачи на радио «Маяк» с проповедями, а потом распылит газ в метро и убьёт несколько человек.

Так, стоп. Убьёт? Убъёт…

Я понимаю, что Кира испугалась не выборов, а встречи с теми ублюдками.

Они явно пришли туда «развлекаться». Жёваный сурок, отправил её в самое «пекло».

Похоже, что у меня пока не получается расслабиться и просто пожить, плывя по течению.

Я разворачиваюсь и бегу обратно к сорок третьему дому.

Интуиция меня не подводит. Кира в руках этих уродов. Они встали кругом и толкают её друг другу, словно волейбольный мячик. Девица сидит на корточках, курит и спокойно наблюдает за издевательством. Во дворе никого, кроме них.

Они весело гогочут и явно получают удовольствие от «игры в мяч».

Девица замечает моё появление:

– Эй, пацаны. Смотрите, кто явился…

Они останавливаются и оборачиваются ко мне.

– Ну-ка отвалите от неё, – рявкаю я, уже сокращая дистанцию.

– А не то что…?

– А не то я вам кадыки повыдёргиваю…

Трое останавливаются. Через несколько секунд у них в руках появляются те самые обрезки арматуры – короткие и ржавые.

Один из парней ещё держит Киру за плечо. Она бледная, пытается выдавить из себя улыбку.

– Учитель, со мной всё в порядке, не нужно.

– О, смотрите-ка, – ухмыляется самый высокий из них. – Учитель решил нам вырвать кадыки. Это что, урок анатомии?

Я не отвечаю. Просто иду прямо на них.

Сканирую будущее поле боя: четверо противников, девица тоже в счёт.

Эта не упустит возможности пнуть и покусаться.

Арматура, узкий двор, слева стена дома, справа мусорные баки, палисадник с ограждением, навес над ступенями.

Первый делает шаг навстречу и замахивается прутом горизонтально, целя в голову. Я приседаю под удар, пропускаю арматуру над собой и сразу коротко и очень жёстко бью его кулаком в солнечное сплетение.

Он выдыхает воздух с хрипом. Пока он сгибается, я хватаю его за запястье с прутом и выкручиваю.

Арматура выпадает, звякает по асфальту. Я подхватываю её и начинаю вращать в кисти.

Теперь шансов на победу у меня побольше.

Второй уже на подходе. Бьёт сверху вниз, будто рубит топором. Я ухожу с линии атаки, подставляю свою арматуру крест-накрест, металл лязгает о металл.

Удар тяжёлый, вибрация проходит до локтя.

Но я выдерживаю натиск, потом скольжу в сторону, откидываю его прут в сторону и сразу бью торцом своей арматуры ему в колено. Слышу неприятный хруст.

Он орёт и оседает на вторую здоровую ногу, а потом заваливается на бок.

Третий пытается зайти сбоку, пока я был занят. Арматура у него короче, он держит её как нож, наносит колющий удар снизу в живот.

Я разворачиваюсь, подставляю свой пруток, сбиваю, но его арматурина скользит по моей скуле, оставляя жгучую полосу.

Боль резкая, но не глубокая. В тот же миг я бью его локтем в лицо, прямо в хрящ.

Из носа тут же начинает хлестать кровь, оставляя на асфальте крупные пурпурные капли. От удара он отшатывается назад.

Первый уже поднимается, глаза злые, кровь на губах. Он бросается без оружия – просто навалиться массой.

Ухожу влево, хватаю за шиворот и, используя его же инерцию, впечатываю лицом в стену дома. Раздаётся глухой звук. Он сползает вниз.

Второй, хромая, всё ещё пытается достать меня прутом с колена. Я делаю шаг вперёд, наступаю ему на вытянутую руку стопой и коротко бью сверху вниз кулаком. Попадаю в зубы, повреждаю кожу на костяшках на кулаке. Он завывает, разжимает кисть и выпускает арматурину.

Третий успевает поднять с земли свою арматуру снова. Мы остаёмся один на один. Он дышит тяжело, кровь заливает ему рот и подбородок. Я вижу, что он всё ещё опасен и готовится к последнему рывку, как медведь-подранок.

И тут он бросается. Я отступаю на полшага, заставляя его растянуться, и бью торцом прута в солнечное сплетение, потом сразу – в бок, под рёбра.

Он складывается. Я не даю ему упасть – подхватываю под мышки и бросаю на асфальт рядом с остальными.

Всё занимает меньше минуты.

Я стою, тяжело дыша, арматура всё ещё в руке.

Трое лежат.

Один пытается подняться на локтях, другой держится за колено и матерится сквозь зубы, третий просто лежит лицом вниз и хрипит.

Кира стоит у стены, прижав руки к груди. Глаза широкие.

Девица с жвачкой уже не курит. Она смотрит на меня и медленно поднимается с корточек.

– Я всё поняла.

– Ты умничка. Иди отсюда от греха подальше. И больше не возвращайся.

Она кивает, разворачивается и, засунув руки в карманы жилетки-варёнки, семенит, не оглядываясь, в сторону Арбата.

Оборачиваюсь к поверженным врагам, они, поддерживая друг друга, уже стоят на ногах. Делаю ложный замах, они зажмуриваются, а потом хором спешно покидают двор.

– Ещё раз вас здесь увижу – пожалеете, что на свет родились, – кричу я этим уродам вслед.

Бросаю арматуру на землю. Металл звякает.

Кира смотрит на меня круглыми глазами:

– Учитель, у вас кровь.

Она смотрит на мою скулу, я провожу по ней ладонью и чувствую острую боль от рассечения, на пальцах красное.

– Разрешите, я посмотрю, учитель.

– Я сам разберусь. Иди и сделай то, что я тебе сказал. Объяви выборы нового учителя.

– Простите, что говорю вам это, учитель, но это не очень хорошая идея.

– Ты будешь обсуждать мои приказы?

– Нет, учитель, простите.

Она виновато опускает глаза, прячет голову в плечи, я вижу, что передавил на девчонку.

– Ну хорошо, почему это плохая идея?

– Мы не выбираем учителей, их присылает к нам Кришна, поэтому даже если мы организуем выборы, то всё равно выберем вас. Тогда иди и скажи, что я просто отказался.

– Хорошо, учитель. А вы? У вас же кровь…

– А я пойду домой, здесь недалеко, не беспокойся обо мне.

Она кивает и направляется к лестнице, ведущей в «Общество дружбы». Я же дожидаюсь, пока она спустится и исчезнет за дверью, разворачиваюсь и иду к квартире дипломата.

Я почти дохожу по Арбату до дома, как вновь слышу её голос у себя за спиной:

– Учитель, подождите, я должна обработать ваши раны.

Да что ты будешь с ней делать!

– Я сам могу о себе позаботиться.

– Да, учитель.

Но она продолжает идти за мной.

– Ты меня преследуешь?

– Да, учитель.

Да блин, она уже заколебала!

– Не называй меня учитель.

– Хорошо, Гуру.

Я закатываю глаза. Ох, за что мне всё это? Открываю перед ней дверь, киваю головой, пропуская её перед собой.

Когда заходим в подъезд, смотрю на её крепкие ягодицы.

Они похожи на два грейпфрута. Упругие, с чёткой линией перехода в бёдра.

Я ещё секунду смотрю, потом заставляю себя поднять взгляд и иду следом.

– Я посмотрю газеты, – вру я и достаю ключ из почтового ящика, пока она идёт к дверям лифтовой шахты.

В ящике – знакомые «Известия» за 26 июля 1987 года.

Мы поднимаемся на лифте, Кира откровенно разглядывает меня. У неё красивое лицо.

Когда мы входим в квартиру, она охает:

– Это всё ваше, учитель?

– Знакомых дипломатов, они попросили присмотреть за квартирой.

Кира не слышит моих слов. Она уже внутри, и я вижу, как её глаза бегают по комнате, натыкаясь на один предмет за другим, не успевая впитать всё сразу.

Сначала бархатные портьеры. Она подходит, трогает ткань пальцами, будто не верит, что это не декорация, а настоящая, тяжёлая, тёмно-бордовая ткань.

Гладит, не отдёргивая руку, и на лице у неё выражение, которое я уже видел: примерно так же люди в музее трогают витрину, когда сторож отвернулся.

– Это бархат? Настоящий?

– Настоящий.

Она кивает. Стоит, водит пальцами по подхватам с кистями, будто запоминает фактуру на ощупь. Потом резко оборачивается к комнате.

Смотрит на мебель с резными ножками, накрытую светлыми чехлами.

– А это зачем накрыто? Вы не пользуетесь мебелью?

– Пользуюсь. Чтобы пыль не садилась.

Потом она замечает рояль. «Беккер» стоит в углу, чёрный, спокойный, будто ему здесь самое место.

Кира делает к нему шаг, останавливается. Открывает крышку, тянется к клавишам, но не касается.

– Играете?

– Учусь. А ты?

– Когда-то давно в детстве играла, но сейчас всё забыла.

Я смотрю на неё и вижу, как она шокирована обстановкой в квартире.

Её пальцы касаются полированной поверхности комода, будто проверяя, настоящая ли она.

Она подходит к окну, раздвигает край портьеры и смотрит на Арбат внизу. Потом поворачивается ко мне.

– Здесь всё… – она мнётся, подбирая слово, – не как в Москве. Это как будто другая страна. Даже другая планета.

Я вижу её глаза. Они не просто удивлены – они заворожены. Она смотрит на эту квартиру так, как смотрит ребёнок на магазинную витрину с игрушками.

Она оборачивается, и её брови взлетают.

– Простите, учитель. Я должна обработать ваши ссадины. Где это можно сделать?

У меня рассечена скула и сбит кулак, они всё ещё кровоточат.

– Наверно, на кухне, пойдём, – я прохожу и зову её с собой.

На кухне светло и прохладно. Я сажусь на стул у стола. Кира достаёт из небольшой холщовой сумки через плечо свою аптечку – аккуратную, плотно набитую.

Потом тщательно моет руки.

Потом достаёт бутылочку с перекисью, вату, бинт, пластырь и маленькие ножницы – профессиональные, с закруглёнными концами.

Она нависает над моим лицом, обрабатывая рану. Она не смотрит мне в глаза, я чувствую её дыхание. Оно приятное.

Её движения точны и уверенны.

Она не дрожит, не суетится – делает всё спокойно, будто занималась этим сотни раз. Перекись шипит на ране, но она не останавливается, аккуратно промокает края, удаляет засохшую кровь.

– У тебя наметанная рука, – говорю я, глядя на неё.

– Спасибо, учитель.

– Ты училась на врача?

Она на мгновение замирает, потом продолжает обрабатывать рану.

– В медицинском училище училась два курса. Потом ушла.

– Почему?

Она отвечает не сразу. Аккуратно накладывает пластырь на скулу. Потом берётся за руку.

Сбитые костяшки выглядят хуже – кожа содрана, кровь уже подсыхает тёмными корочками.

Кира снова смачивает тампон перекисью и осторожно, но настойчиво очищает каждую ранку.

Её пальцы касаются моей кожи с той же бережностью, что и лица.

– Я думала, что буду помогать людям, – говорит она наконец. – А потом поняла, что в больницах помогают не людям, а бумагам. А ещё начальству.

Она замолкает, меняет ватку.

– У нас была практика в городской больнице. Я видела, как медсестры относятся к пациентам. Всё, что делалось, делалось для отчётности. А где вы научились так драться, учитель?

Я чуть улыбаюсь, хотя скула всё ещё саднит.

– Жизнь научила.

– Вы их раскидали за секунды. Наши так не смогли бы.

– А разве вашим кришнаитам позволено драться?

Кира на секунду задерживает взгляд на моей повязке, потом поднимает глаза. Голос у неё становится тише и серьёзнее:

– Нам не позволено причинять вред без необходимости. Насилие – это всегда узы кармы. Но… – она чуть кусает губу, подбирая слова, – защищать тех, кто не может защитить себя, – это уже не насилие. Это долг. Кришна сам был воином. Он не учил Арджуну бежать с поля боя. Он учил его сражаться, когда это праведно.

Она смотрит на меня почти виновато и добавляет совсем тихо:

– Я испугалась там, во дворе. Очень. Простите, учитель.

– Тебе не за что извиняться.

Она выбрасывает использованные материалы в мусорное ведро.

– Ну вот и всё, я закончила, – говорит девушка, собирая инструменты и материалы обратно в свою аптечку, – до свадьбы заживёт.

– Спасибо, это я должен тебя благодарить, Кира. Чаю хочешь? У меня есть прекрасное печенье и шоколад.

– Учитель, вы предлагаете мне шоколад? – Кира смотрит на меня и на мгновение задерживает взгляд. – Я не могу это есть. И чай я тоже не пью.

– Почему?

Она садится напротив, складывает руки на коленях, и я замечаю, как её взгляд становится мягче, словно она готовится объяснять то, что объясняла уже много раз.

– Это один из наших принципов – не принимать одурманивающие вещества. Шоколад, чай, кофе, какао – всё это под запретом. Потому что в них есть вещества, которые будоражат ум. Кофеин, теин, теобромин – они как наркотики, только слабее. Но они действуют на сознание, создают зависимость, пусть даже небольшую.

– И чем вам помешал чай?

– Мы ищем чистого сознания, учитель. Мы хотим чувствовать радость не от того, что какао-бобы стимулируют мозг, а от того, что мы связаны с Кришной. Духовное счастье не зависит от еды или питья. И если человек начинает искать счастье в чашке чая или плитке шоколада, он отдаляется от Кришны.

– Хорошо. Может, тогда свежевыжатый апельсиновый сок? Натуральный.

Кира чуть склоняет голову, словно взвешивая, и наконец соглашается:

– Апельсиновый… можно.

– Тогда сделай милость. Сними, пожалуйста, чехлы с мебели в гостиной. А я пока сок отожму.

Она послушно кивает и уходит.

Я достаю из холодильника свежие апельсины. Достаю соковыжималку.

Режу апельсины пополам, отжимаю.

Яркий, густой сок наполняет графин.

Беру два высоких стакана, ставлю всё на поднос и иду в гостиную.

И останавливаюсь на пороге. Чехлы с мебели сняты и аккуратно сложены на кресле.

Кира лежит на широком антикварном диване.

Совершенно обнажённая.

У меня отпадает челюсть.

Она лежит на боку, слегка прогнувшись в талии, одна рука под головой, другая расслабленно лежит вдоль тела. Ноги чуть согнуты.

Голубые глаза смотрят на меня с лёгкой, вопросительной полуулыбкой.

– Так. Прямо сейчас встаёшь, собираешь свою одежду и уходишь!

Глава 16
Власть и последствия

– Учитель, разве вы не намекнули, что хотите близости, когда попросили приготовить диван? – после паузы добавляет с улыбкой. – Разве я вам не нравлюсь?

– Я тебе сказал: собираешь шмотки и проваливаешь отсюда сейчас же!

Она понимает, что я не шучу.

– У тебя есть парень. Убирайся немедленно!

Кира густо краснеет, быстро прикрывает одной рукой грудь, второй – лобок, натягивает бельё, одежду и пулей вылетает в коридор. Слышу звук открывающейся двери и её извиняющийся голос:

– Простите, учитель, я не хотела вас расстраивать, мне так стыдно…

А потом дверь закрывается.

Я некоторое время всё ещё сержусь на неё. Не то чтобы я её не хотел – она красивая и очень даже привлекательная. А мне понадобилось использовать всю свою силу воли, чтобы не трахнуть её прямо на этом диване.

Я прекрасно понимаю, что сейчас не могу позволить себе влипнуть в новую историю. Близость с Мариной была ошибкой, близость с Наташей тоже – в какой-то мере. Каждый раз после секса с ними или со мной что-то происходило.

Вот и сегодня я собирался просто пожить, ни с кем не конфликтовать, а получилось примерно то же самое, что с Шатовым, только в тот раз я дрался у метро «Спортивная» с двумя безоружными, а сейчас на Арбате – с тремя, с арматурой в руках.

Я слышу, как за ней захлопывается дверь. Ставлю поднос с соком на стол, сажусь за рояль.

Открываю крышку, начинаю играть увертюру из второго концерта.

Пока получается плохо, с ошибками, но даю себе слово, что научусь. Мы с Аллой можем репетировать здесь каждый день.

Иду на кухню. Открываю холодильник и смотрю на всё это продуктовое «изобилие».

Беру палку колбасы и тут же возвращаю её на место, закрываю дверцу.

Осознаю, что кусок в горло не лезет, несмотря на то что проголодался, и у меня с утра маковой росинки во рту не было.

Понимаю, что повёл себя как трамвайный хам, что нагрубил Кире. Она тоже хороша, но я мог быть посдержаннее.

Слова «Убирайся отсюда!» гонгом отдают в голове, а сердце сжимается от досады и неловкости.

Надо догнать её.

Представляю своё возвращение в их офис. Что они обо мне подумают. Учитель то отказался от должности, то вернулся…

А не пофиг ли? Однозначно пофиг! Всё равно завтра они ничего не будут помнить.

Завтра они всё равно как рыбки гуппи всё забудут. А может, приколоться и стать на пару дней их учителем?

Может быть, петля времени даёт мне возможность таким образом расслабиться, а я отказываюсь?

Мне нравится эта идея: Кириллов – глава секты. В своих мыслях я возвращаюсь в ашрам.

Как я и предполагал, адепты встречают меня поклонами со сложенными перед грудью ладонями – принято во всех азиатских культах и религиях.

Я не очень понимаю, что я должен делать, но меня проводят обратно в тот самый зал, где выступал Костя. Люди перешёптываются, смотрят на меня украдкой.

Я слышу, как среди них, из уст в уста передаётся фраза: «Учитель вернулся, учитель вернулся». Я смотрю на них. Они понемногу собираются.

Глазами ищу Киру, но я её нигде не вижу.

Девчонка – что возьмёшь? Может быть, ушла куда-нибудь поплакать и пока ещё не дошла до офиса.

Я смотрю на них, они смотрят на меня. Надо же, дурацкая ситуация!

Меня так и подмывает рассмеяться. Я не в состоянии сдержать улыбку. Надо что-то говорить. Улыбаюсь, люди улыбаются в ответ.

– Итак, дорогие друзья. Я тут у вас человек новый, не знаю никаких порядков. Подсказывайте мне, что должен делать ваш учитель.

Я понимаю, что это дурацкая ситуация: вроде как я должен вас учить, а на деле выходит всё наоборот – вы учите меня.

Замечаю того самого Сашу-Сатья, который рассказывал про судьбу Кости. Я чуть заметно киваю ему.

– Учитель, позвольте подсказать вам. Обычно, когда мы собираемся на служение, учитель делает киртан.

Он широко улыбается, и я вижу, как его глаза загораются, будто ему оказана высочайшая честь.

– А что такое киртан?

Адепты удивлённо переглядываются – их учитель действительно ни хрена не знает?

У меня такое ощущение, что сейчас кто-то поднимется, укажет на меня пальцем и скажет: «А король-то голый!»

Но Саня, справившись с первоначальным волнением, продолжает меня поддерживать:

– Мы собираемся в зале, учитель, или, если его нет, то кто-то из старших учеников начинает петь – поёт целиком мантру «Харе Кришна», а мы все хором повторяем за вами. И так – снова и снова. Это не просто пение. Это как разговор с Кришной, только через звук.

Вижу прямо перед собой на стене текст мантры.

– Вот как? А есть перевод?

Парень рассказывает, что мантра переводится примерно так: «О Всепривлекающий, о Всерадующий Господь, о духовная энергия Господа! Прошу, позволь мне преданно служить Тебе».

– И сколько раз надо петь?

– В самом киртане нет строгого ограничения. Это коллективное пение, которое может длиться от пары минут до нескольких часов без счёта повторений, учитель. Главное здесь – непрерывность и чувство единения, а не точное число.

– То есть я могу закончить когда захочу?

– Да, учитель, но лучше закончить, когда ощутите единение и очищение.

– А потом что?

– А потом сат-санга – общение в кругу единомышленников, которое строится на обсуждении духовных тем и познания Кришны.

– Напомни мне пожалуйста, как тебя зовут, брат?

– Сатья.

– А по-русски – Саня?

– Да.

– Хорошо, я пока пообвыкну, буду называть тебя Саня, хорошо?

– Как пожелаете, учитель.

– Вот что, Саня, назначаю тебя старшим учеником.

На лице Сани появляется растерянность.

– Но старший ученик у нас Костя, Прабху Кешава, учитель.

– Ничего страшного, теперь ты у нас старший ученик. Кстати, а где Прабху Костя?

– Он уехал по делам, учитель, и ещё не возвращался.

– Никто не видел сестру Киру?

Я замечаю злой взгляд сборщика пожертвований. Похоже, он знает, что Кира была у меня.

Надо его успокоить и сказать, что всё в порядке, что у нас с ней ничего не было. И не будет, при всей её красоте у меня нет видов на девушку.

– Ну ладно, давайте начнём. – Я обращаюсь ко всем присутствующим и хлопаю в ладоши. – Начинаю петь, читая текст на стене:

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Адепты хлопают в такт, раскачиваются и поют вместе со мной.

Я улыбаюсь и стараюсь посылать в зал лучи добра.

В первые минуты я действительно пытаюсь ощутить единение и очищение, но со мной ничего такого не происходит.

Минут через пять мне это надоедает, улыбка сходит с моих губ, и я замечаю, что то же самое синхронно происходит с лицами поющих.

Неужели я могу управлять их настроением? Я снова натягиваю на лицо улыбку. Толпа отвечает, но я вижу, что улыбки совершенно не искренни.

Продолжаю петь уже с закрытыми глазами, поглядывая сквозь сомкнутые ресницы, и вижу, что люди делают то же самое.

Меня это немного удивляет.

Минут через десять я заканчиваю петь. Моя паства, если можно так назвать людей, сидящих передо мной, смолкает.

– Так, дорогие братья и сёстры. Сегодня мне было видение, я буду учить вас новой секретной мантре. Только прошу сохранить это строго между нами. Погнали.

Я начинаю выдумывать слова и звуки, распеваю на тот же мотив.

Сначала они молчат, а потом кто-то робко подхватывает.

Я улыбаюсь поющим и поддерживаю их кивками головы. И вот уже все присутствующие поют придуманную мною белиберду, хлопают в ладоши и улыбаются.

В процессе ловлю себя на мысли, что мне очень нравится чувство власти над людьми.

Я раньше такого никогда не испытывал, и самое плохое в этом, что мне хочется ощущать эту власть снова и снова.

– Так, дорогие мои. Теперь можем переходить к разделу сат-санга – вопросы. Можете спрашивать о чём угодно, кроме Кришны.

Саня приближается и шепчет на ухо:

– Учитель, обычно мы говорим на духовные темы.

– Ничего, Саня, сегодня сделаем исключение.

– Итак, если у кого-нибудь есть вопрос, то смело задавайте.

На самом деле я рассчитываю выудить у них информацию о Косте и его фразе «завтра – это день, который никогда не наступает».

Но мне начинают задавать бытовые вопросы, львиная доля которых относится к личным взаимоотношениям.

– Учитель, скажите, что мне делать, если жена мне изменяет?

– А откуда ты знаешь, что она тебе изменяет?

– Я видел собственными глазами.

– Ну если так, то настоящий мужчина всегда знает, как поступить в таком случае.

– Спасибо, учитель, – в его глазах появляется какая-то пустота.

Жаль, конечно, мужика, видимо, ему тяжело осознавать, что рушится семья, но лучше сразу развестись, чем подвергать себя позору.

Нужно будет ещё потом поговорить с ним наедине.

Меня спрашивают о том, как делить наследство между двумя братьями.

Ну это легко – в таких случаях одному дают право описать всё и поделить на две половины, так, как он считает справедливым.

Но только право выбирать предоставляется второму.

Таким образом, первый постарается сделать доли максимально равными.

Я отвечаю на вопросы о светском образовании, об отрицательном отношении близких к кришнаитской общине, о том, как примирить желание иметь хорошие вещи и аскетизм.

Меня неожиданно спрашивают, правда ли то, что обо мне говорят, что я пришёл из будущего.

Вопрос меня настораживает, но я стараюсь делать вид, что готов к нему, и отшучиваюсь, говорю, что я сам пока не понял, откуда пришёл, так же как и все мы.

Наконец худой мужчина с измученными глазами спрашивает, стоит ли жениться на женщине, у которой есть чужой шестилетний ребёнок от первого брака.

– Ты её любишь?

– Не знаю точно.

– Слушай, брат, я тебе не в праве советовать. Но подумай вот о чём: это в любом случае чужой тебе ребёнок, и ты, и ребёнок это знаете. Ты никогда не будешь относиться к нему как к своему. Особенно ты это почувствуешь, когда у вас появится свой. Да и ребёнок при каждом удобном случае будет тебе напоминать, что ты ему не отец. Оно тебе надо? Подумай хорошенько, может, найдёшь себе нормальную бабу?

На этих словах одна из молодых женщин начинает всхлипывать, резко встаёт и выбегает из зала.

Мужик, задавший вопрос, тоже вскакивает, поворачивается ко мне, кланяется:

– Простите нас, учитель, – а потом бежит за женщиной. – Света, да подожди ты, он не это имел в виду. Стой, тебе говорят!

Так, похоже, что я заигрался с советами.

Поэтому решаю закончить сегодняшний киртан.

Объявляю сегодняшнее служение закрытым и прошу паству разойтись.

Уходят все, кроме Сани, которого я попросил остаться.

Он подходит ко мне, многократно кланяется.

– Слушаю, учитель…

В этот момент я замечаю взгляд сборщика пожертвований, полный лютой ненависти.

Он с секунду стоит в дверном проёме, а потом разворачивается и уходит.

– Саня, расскажи-ка мне, как тут всё устроено. Что-то мне не по душе, как прошла сегодняшняя сат-санга. У вас тут что, принято искать свою половинку среди братьев и сестёр?

– Ну, формально такие отношения совсем не приветствуются, потому что они сбивают с пути, отвлекают от общения с Кришной. Но в реальности…

– Что в реальности?

Он оглядывается и старается говорить тихо.

– Прежний учитель себе позволял исключения и иногда смотрел сквозь пальцы на отношения, возникающие в общине.

– В каком смысле?

– Ну вот парень, который первый просил вас об измене, его жена… Она изменяла с прежним учителем.

– Ни хрена себе.

– А вот девушка, которая выбежала, Маханда, ну то есть по-нашему Светлана, она тоже с прежним учителем… того. Когда он к ней остыл, то передал её Вадику, почти заставляя его на ней жениться.

– Охренеть, да у вас тут какая-то чертова секта. Он что, со всеми женщинами здесь переспал?

– Почти.

– Да кто он такой, чёрт его побери? Ты можешь его описать?

Составитель словесных портретов из Сани хреновый, но мне не составило труда понять, что это был никто иной как…

Верховенский.

Когда я это понял, меня как окатило холодной водой, а потом бросило в жар.

– Ты знаешь его мирское имя и фамилию?

Саня отрицательно покачал головой.

– Он очень редко здесь бывает. Я видел его всего дважды. В основном все дела ведёт Костя и проводит служения.

– Тогда откуда ты знаешь про женщин, с которыми он спит?

– В нашей небольшой общине все про всех всё знают.

– Скажи, а с Кирой он тоже… того?

Саня прячет глаза.

– Я не хотел вам говорить, учитель. Но вам стоит опасаться Киры.

– Это ещё почему?

– Она особая приближённая к прежнему учителю, и она…

– Что?

– Она не такая безобидная, как может показаться на первый взгляд.

– Чем она занимается?

– Формально её цель – привлечь как можно больше новичков в нашу общину, но она участвует в некоторых, гм-гм, не знаю, могу ли говорить…

– Говори!

– … деликатных процедурах.

– Каких?

– У неё было право наказывать провинившихся братьев и сестёр. И ещё: ашрам живёт не на пожертвования с улицы.

– Есть другие источники доходов?

– Да. Мы все, вступая в общину, должны жертвовать материальным ради общения с Кришной. Если кто-то не выполняет обязательства, Кира может… Ну, вы поняли. Я и так много сказал.

– Подожди, а этот парень, сборщик пожертвований, разве они не вместе?

– Его зовут Артур. Они пришли в общину вместе. Кира его опекает, но она приближённая прежнего учителя. И держит Артура на коротком поводке, он готов ради неё на всё!

Вот почему он смотрел на меня волком. Выходит, Кира разыгрывала дурочку?

– Подожди, а что значит «наказывать провинившихся братьев»?

Вижу, что Саню передёргивает от моего вопроса.

– Я точно не знаю. Есть джапа-кутир – это помещение для личных медитаций учителя. Кира имеет доступ к нему. Другим, насколько я знаю, доступ туда запрещён. Так вот, иногда оттуда слышны крики и стоны. Больше я ничего не знаю.

Он явно врёт и нервничает, его тело сотрясает мелкая дрожь.

– Саня, нам тут с тобой нужно многое поменять. Похоже, ваш учитель – ненастоящий сварщик.

– Что?

– Ничего, анекдот из будущего. Похоже, ваш прежний учитель ни хрена не кришнаит, он вам мозги запудрил.

В глазах Сани появляется та же пустота, что и у парня, который спрашивал про измену жены.

– Так, Саня, а вот парень, который рассказал, что видел, как ему изменяет жена, – кошмар какой, если честно. Как его зовут?

– Сатья, так же, как и меня. Но в прошлой жизни он был Славиком.

– Где сейчас может быть Славик?

Саня пожимает плечами.

– Обычно он бывает на кухне, он раньше работал шеф-поваром в ресторане.

– Пошли на кухню!

Я резко срываюсь с места и вылетаю в коридор. Нужно избежать беды.

К счастью, мы застаём его на кухне. Он с мрачным видом укладывает здоровенные тесаки в спортивную сумку.

– Слава! Стой! Что это у тебя?

Он оборачивается в нашу сторону.