Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Она моет посуду у раковины, а я с удовольствием разглядываю её фигуру сзади.

Мне кажется, она это чувствует.

В этот момент я ощущаю дикое желание притянуть её к себе, обнять, развернуть, поцеловать, а потом…

– Десерт? – тихо спрашивает она, когда заканчивает с посудой. – Или попозже?

– Можно попозже.

Мы возвращаемся в зал.

Чтобы отвлечься от мыслей о сексе, я решаю немного пройтись по комнате.

Останавливаюсь у стены, разглядывая висящие фотографии в рамках.

Вот общая семейная – Наташе там лет семнадцать. Она в светлом платье, улыбается чуть застенчиво, а рядом стоит Нина – школьница начальных классов, в сандаликах, с косичками, с бантами, смотрит очень серьёзно.

Сзади за спинами девочек взрослые люди – мужчина и женщина средних лет. Видимо, отец с матерью.

Чуть выше – фото танцовщицы в тёмном трико. Оно производит на меня сильное впечатление.

Танцовщица сидит на стуле, низко опустив голову. Лица почти не видно – тонкая шея, опущенные плечи.

Девушка сидит босиком, упираясь в пол носками и приподняв пятки.

Держит в руках завязки от балетных пуантов. Я не сразу понимаю, что это фотография Наташи.

Оборачиваюсь к ней. Она стоит у подоконника, сложив руки на груди.

– Это ты? – вырывается у меня удивлённый возглас.

– Да, я. Не узнал с первого раза?

– Не узнал. Ты танцевала… – спрашиваю тихо, я совершенно не ожидал. – Ты профессионал?

Она кивает и улыбается.

– Да. Танцевала. Училась в хореографическом. Дочучилась почти до конца, а потом пришлось бросить…

– Почему?

– Мои родители. Мама с папой попали в автокатастрофу. Гололёд. Их вынесло с дороги в кювет.

– Блин. Прости, мне жаль.

– Всё нормально.

– Мне пришлось бросить хореографию. Нужно было как-то крутиться. Мы с Ниной остались одни. Её хотели забрать в детдом. А мне пришлось оформлять опеку, искать работу. А что я тогда умела, кроме танцев? Ничего. Ну вот и пошла в официантки.

– Сколько тебе было?

– Почти восемнадцать. Сначала думала – временно. А получилось, что временно – это навсегда.

– Не рано ставить на себе крест?

– Нет. Это я раньше переживала, а теперь привыкла. Мне Нинка важнее всего была. Её воспитание. – потом она усмехается, – Как видишь, с воспитанием не очень получилось.

– Это у неё возраст такой, – говорю спокойно. – Перебесится. А ты замечательная, любящая сестра. И очень красивая.

Наташа смотрит на меня, в её глазах загорается тот самый блеск. Женский зов.

– Может, десерт? Я хочу шампанского. Или ты хочешь попозже?

Она опускает ресницы, будто стесняется своих слов.

– И хочу не только шампанского.

У меня вскипает кровь, я подхожу, глажу её по щеке и целую в мягкие губы.

Она прижимается ко мне всем телом, я чувствую, как член упирается ей в животик.

Она улыбается и гладит его рукой и игриво спрашивает:

– Что это у нас там?

Одной рукой я обхватываю её талию, кладу другую ей на грудь, нежно сжимаю, ощущая в ладони твёрдый сосок.

– Подожди, – шепчет она, дрожа от возбуждения.

Наташа расстёгивает пуговицы у себя на платье. Оно спадает на пол.

Оставшись в бюстгальтере и одних трусиках, она ещё раз целует меня, гладит по ширинке, а потом опускает одну бретельку и обнажает грудь так, чтобы я видел её красивый темный торчащий сосок.

Глава 3
Снова Камю

А дальше я прошу дать мне возможность посетить душ. Она стоит на пороге ванной комнаты передо мной обнажённая.

Опирается о дверной косяк плечом и, сложив руки на груди, с улыбкой разглядывает меня, пока я моюсь.

Мне приятно её внимание, а когда заканчиваю, мы меняемся местами.

Теперь моя очередь поглощать глазами её красоту.

У неё крутые широковатые бёдра, очень узкая талия, грудь средних размеров и красивые ключицы.

Мы продолжаем в её комнате, происходящее между нами напоминает сумасшествие.

Я запечатлеваю в памяти несколько ярких картинок и ощущений: вот она сидит на коленках, держит в одной руке мои шары, второй ритмично работает, обхватив мой агрегат, её грудь при этом трепетно колышется.

Она произносит какие-то непристойности, но я воспринимаю её слова как самую прекрасную поэзию в мире, на которую способна женщина, которую может сказать мужчине в порыве страсти.

Вот наши тела тесно сплетены, она на спине, я на боку, мы уловили ритм, в котором нам обоим классно, она тяжело дышит, её глаза закрыты, а красивое лицо будто искажено от боли.

Но я знаю, что это не боль, а предвестница Большой Вспышки, в которой заключены все женские смыслы человечества.

И вот уже я ещё быстрее двигаюсь с закрытыми глазами, вижу все существующие звёзды вселенной, которая взрывается сразу через считанные секунды вслед за продолжительными судорогами Наташи.

Её время от времени встряхивает, мы смотрим друг на друга с открытыми глазами, улыбаемся, и нам не хочется говорить.

Вместо нас говорят наши тела: её рука в моих волосах и кожа, покрытая мурашками. Мои пальцы почёсывают, гладящие её плоский животик в области пупка, и зубы, покусывающие её плечо.

Она признаётся, что у неё очень давно не было мужчины, я отвечаю, что теперь есть.

Чуть отдохнув, мы делаем второй подход – не менее яркий и чуть более спокойный, в котором я чувствую себя настоящим жеребцом, полным энергии и горячей крови, пульсирующей в сильных венах, а её восхитительная и отзывчивая штучка двигается мне навстречу словно наперегонки.

Торт с шампанским мы пьём уже втроём с Ниной.

Я не рассказываю Наташе, что ближе к финалу второго раза я замечаю, как Нина жадно подглядывает за нами в щель, прячась за дверью. Это подстёгивает меня ещё сильнее.

И в глубине души мне немного неловко перед Наташей.

Я слышу, как она выскальзывает из квартиры, когда я первым направляюсь в душ, а потом возвращается минут через двадцать как ни в чём не бывало.

За столом Нина смотрит на нас хитрющими глазами, она очень не сразу спрашивает, но пытается угадать, насколько у Наташи всё серьёзно со мной.

Мы болтаем о разном, я рассказываю, что был на концерте Билли Джоэла.

Девчонки слушают, разинув рты, мой рассказ про то, как озверевший американский певец разнёс стойкой от микрофона свой рояль к чёртовой матери.

Они говорят, что мечтали бы попасть на его концерт, но он в Москве ещё два дня, и билеты все распроданы.

Про себя решаю, что свожу их на концерт в один из следующих 26 июля.

Нина ставит пластинку «Бони Эм» и заставляет нас с Наташей танцевать.

Наташа поначалу упирается и отказывается, я же, по большому счёту, не умея танцевать, подхватываю идею, совершенно не стесняясь, выхожу на центр комнаты.

Девчонки смеются над моими выкрутасами в стиле диско, я прошу Наташу поучить меня, в конце концов мы зажигаем «звёзды континентов» втроём.

Мы танцуем медляк, Наташа плотно прижимается ко мне, в недрах моего мужского тела вновь пробуждается желание, она шёпотом просит остаться у неё на ночь, но я отказываюсь.

Её это задевает, она с трудом скрывает свои эмоции. А я просто не знаю, что происходит в том 26 июля, который заканчивается и перезагружается.

Не хочу, чтобы она в ужасе проснулась от того, что я вот лежал рядом, а через секунду она видит, как я исчез или рассыпался в прах прямо в её постели.

Она и так многое пережила в своей жизни и совершенно не заслуживает такого стресса.

– Мы с тобой увидимся, я обещаю, что никуда не денусь. Но сегодня мне нужно уйти.

Она прижимается ко мне, кладёт голову на грудь. Вытираю в уголках её глаз слёзы.

– Блин, мне было хорошо, очень хорошо.

Возвращаюсь в гостиницу «Юность» в преотвратном настроении, мне тоже было очень хорошо. Но я понимаю, что мы просто спутники. Я буду узнавать её всё больше, а для неё всё это будет каждый раз впервые.

И я ничего не смогу изменить. Или смогу? Она оставила танцы, мечтала о сцене и вообще жизнь у неё была далеко не сахар.

Когда вхожу в вестибюль, то вижу Марину, ссорящуюся с Николаем.

Второй секретарь держит её за локоть и что-то объясняет, но получает отпор, Марина посылает его далеко и надолго.

Она резко вырывается, голос звенит на весь зал:

– Ты мне никто! Отвали уже!

– Марина! Так нельзя, что люди подумают?

– Сказала – отвали! Нечего мне указывать, как себя вести и с кем общаться!

Потом она быстрым шагом направляется в мою сторону. Её беспокойные глаза ловят мой взгляд с надеждой.

– Молодой человек. Добрый вечер. Я вас прошу, скажите в милиции, что Гриша случайно попал в ваш номер, он не специально. Этот неприятный тип, ваш сосед, утверждает, что Гриша забрал ваш паспорт и копался в ваших вещах. Но он врёт, и Гришу посадят.

– Извините, я не понимаю, о чём вы говорите.

– Ну как же? Я видела, как вы были там, когда его выводили из номера.

– Ничем не могу помочь.

Перед глазами встаёт Гриша, бьющий меня снизу вверх ножом в гостиничном номере Марины.

– Я вас умоляю, я готова для вас что угодно сделать! Всё-всё!

Да, я уже знаю твоё «всё-всё», Мариночка, спасибо, но я сыт по горло.

– А кем он вам приходится?

Она краснеет и тут же замыкается в себе.

– Неважно… просто знакомый… извините, что отвлекла.

Она отворачивается и тихо сквозь зубы добавляет:

– Сволочь.

– И вам спокойной ночи, сударыня.

Она уходит быстрым шагом, цокая каблучками, не оглядываясь.

Я же направляюсь к ресторану.

Я спускаюсь вниз, протискиваюсь сквозь толпу возвращающихся болельщиков.

Всё те же разговоры о победе, сейчас они начнут восхищаться девицей, выбежавшей на поле в чём мать родила.

И точно.

– Гарна дивчина, бегала.

Метрдотель смотрит на меня с лёгким прищуром.

Оценивает, сколько денег можно содрать с чувака в футболке «Рита».

Очередь волнуется, шумит, но я знаю, что это скорее проблема метрдотеля, чем моя.

Сую ему сотню. Кто-то на входе возмущается, но метрдотель прикрывает меня спиной, расплывается в услужливой улыбке и слегка кланяется.

– Отдельный столик, – говорю я. – И быстро. Мне нужен отдельный столик.

Он окидывает меня взглядом, берёт купюру, проводит в зал и исчезает.

Через минуту меня ведут в угол, к небольшому столику, с которого убрали чужие тарелки и приборы. Я сажусь.

Напротив – пустой стул.

Мне тут же накрывают. Я сыт, Наташин борщ был великолепен.

Заказываю парнишке-официанту любимое люля, даю ему стольник. Он счастливо улыбается.

– Коньяку самого лучшего, импортного. «Камю», бутылку. Сдачи не надо. Лимончик к коньяку посыпь сахаром.

Он кивает.

– Что-нибудь ещё? – интересуется официант.

Не долго думая:

– Ещё бутылку коньяка вон за тот столик.

Указываю в направлении стола, за которым сидят вредный болельщик из Украинской ССР и два его мордоворота.

Официант приносит обычный поднос с выпивкой и закуской.

Он счастливо улыбается.

Откупоривает бутылку, наливает коньяк в фужер. Разносится приятный аромат.

Выпиваю залпом первую рюмку. Жжение разливается по груди.

– Приятного аппетита.

Официант тут же наливает второй. И уходит.

Минут через пять он подносит бутылку к столику болельщика, показывает в мою сторону.

Тот разглядывает меня своими бульдожьими глазами, он похож на старшего повара из фильма «Буратино».

Приподнимаю в руке полный бокал в честь болельщика. Тот тоже поднимает свою рюмку, но он явно не понимает причины моей щедрости.

Это, мужик, предоплата за беспокойство.

Пригубляю из бокала, на столе сегодня нет оливок, поэтому закусываю лимоном. Морщусь, но мне вкусно.

Мужик ещё некоторое время смотрит на меня, потом теряет интерес, увлёкшись разглядыванием танцующих в центре зала барышень.

Вот он встаёт и направляется в сторону танцпола.

Упс. Мой выход. Залпом допиваю свой коньяк. Хлопаю в ладоши, тру друг об друга, закусываю люляшкой, встаю.

«Джузеппе» из «Буратино» с лысиной и патлами, торчащими в сторону, уже стоит с микрофоном в руках и ждёт, пока закончится вступление.

Я вижу, как пацаны-секьюрити заняли свои позиции у центральной колонны и охраняют своего шефа.

Шеф меня сегодня не интересует. Я вымещу свою злость на профи, если продержусь на ногах десять секунд, то буду считать себя крутым бойцом.

– Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

Уж зовёт меня в полёт

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

Я снова в полёте, снова с расставленными руками «лечу» к танцполу.

Буквально вплываю в толпу двигающихся тел.

Перемещаюсь легко, пружинисто. Я сегодня предельно аккуратен, не хочу никого случайно задеть раньше времени, чтобы не испортить себе вечер.

Но видимо, мои намерения легко считываются профессионалами.

Мордовороты переглядываются, один делает знак другому, и оба поворачиваются ко мне.

В их взглядах совсем нет злости. Скорее только одна скука. Они уверены в своих силах.

Таким я замечаю их впервые, все прошлые разы они просто вырастали передо мной из-под земли.

Для мордоворотов это была рутина, они уже неоднократно справлялись с задачей, когда какой-нибудь нахал лезет не туда и надо поставить его на место.

Теперь я не просто нарываюсь на драку, я хочу понять систему их действий, запомнить последовательность.

Я уже понимаю, что они уверенно контролируют периметр и моё появление не остаётся незамеченным.

Это плохо, эффект внезапности утерян, но я совершаю отвлекающий манёвр.

Делаю вид, что присоединяюсь к группе танцующих пенсионного возраста, даже кружу какую-то тётку, держа её руку над прической с учительской дулькой.

Улыбаюсь бабке с зубным протезом, она улыбается в ответ, боюсь, что на радостях она…

Всё это время нахожусь спиной к охранникам и шаг за шагом в танце приближаюсь к ним.

Сегодня вас ждёт сюрприз, ребята, я полностью меняю стратегию и тактику. Сегодня я для вас Алексей Непредсказуемый!

Наконец я на расстоянии удара, всё ещё в танце, разворачиваюсь к первому хлопцу с массивной шеей, который уже шагает вперёд, чуть выставив плечо, как будто собирается оттеснить меня с танцпола обратно к столику.

Это уже акт ничем не спровоцированной агрессии, мой дорогой, поэтому я стремительно отвешиваю ему что-то среднее между пощёчиной и оплеухой.

Моё движение – нежданчик для громилы, удар достигает цели. Но радоваться рано, потому что второй бросается на меня.

Ухожу вправо от первого охранника, прикрываясь его корпусом от его напарника. Первый пытается перехватить меня за руку, но я, обнимая его за талию, отвешиваю смачный подзатыльник второму.

Продолжаю запоминать последовательность действий.

Два-ноль, гуцулы! Я ещё успеваю случайно засадить локтем в скулу первого, он звереет от позора.

Но мир будто замедляется и сужается до размеров ресторана гостиницы «Юность».

Наконец ему удаётся схватить меня, он по-борцовски обхватывает мой корпус, приседает, потом резко отрывает меня от земли и со всей дури швыряет оземь, как котёнка.

Последнее, что я помню, – это расширенные глаза Джузеппе, который с ужасом наблюдает за этой сценой.

– Вот я надену два крыла

И ближе ты, и ближе ты.

Меня любовь оторвала

От суеты, от суеты.

Я приземляюсь на лопатки на участок хребта, где граничат шейные позвонки со спинными.

Свет вокруг меркнет с последним аккордом «Дельтаплана», звуки стихают, а мир исчезает.

День двадцать третий.

Гимн Советского Союза снова будит меня:

– … свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Первая мысль:

Как хорошо, что я не остался вчера у Наташи.

Потом вспоминаю подробности нашей встречи, у меня тут же возникает утренняя стоямба.

Мне кажется, что я всё ещё чувствую кожей и не только прикосновения её тела к моему. Это ощущение после великолепного секса знает любой мужчина.

Блин, как же она хороша!

Потом вспоминаю вечернюю стычку в ресторане с хлопчиками.

Хвалить себя не за что. Сколько-нибудь существенного урона я им не нанёс, и я в своей технике бесконечно далёк от их навыков и умений.

– Славься, Отечество наше свободное,

– Дружбы народов надёжный оплот!

– Партия Ленина – сила народная

– Нас к торжеству коммунизма ведёт!

К сожалению, партия приведёт к торжеству капитализма через бандитизм и либерализм.

Хрен с ней, с партией.

Хочется поскорее увидеть Наташу, я думаю, что смогу сегодня вытащить её с работы пораньше, чтобы пригласить с сестрой на концерт Билли Джоэла.

Они явно этого заслуживают, в отличие от тех зажравшихся партийных бонз, которые стали уходить, как только певец подался в зал к молодёжи, наплевав на их «высокие» должности и положение.

Слышу стук в дверь. Приглушаю звук радиотранслятора. Выхожу в коридорчик, обмотавшись простынёй.

Открываю.

– Я вам паспорт принесла…

– Спасибо.

– С картой гостя, вы вчера…

Я тут же её перебиваю:

– Дебоширил? Простите, пожалуйста, больше не повторится.

– Вам должно быть стыдно так себя вести в вашем возрасте.

– Мне стыдно, простите ещё раз, – я спешу принести извинения.

Мне кажется, что если я говорю с ней с утра вежливо, то и день мой складывается как-то более удачно.

Дежурная уходит в задумчивости.

Возвращаюсь в номер, захожу в ванную комнату и понимаю, что от моих шикарных гигиенических принадлежностей не осталось ни следа. Бритва, помазок, крем, зубная паста, парфюм – всё исчезло.

Это вызывает раздражение, просто умываюсь, одеваюсь и выхожу в коридор. Кажется, что снабженца нет дольше, чем обычно. Наконец дверь его номера открывается.

Я подскакиваю, пихаю, но тут…

Понимаю, что снабженец держит дипломат крепко, и он не выпадает у него из рук с первого раза.

Мне приходится выбивать его ногой, прикладывая усилие. Это меня удивляет.

Дипломат выпадает из рук и летит.

– Чпук!

Чемодан касается пола, из него вываливаются документы, пачки денег, какие-то накладные. Разносится запах хорошего коньяка.

Я тут же приставляю два пальца к его спине и говорю чётко, отрывисто:

– Следователь по особо важным делам Горемыкин. Лицом к стене.

Мужик замирает. Поднимает руки вверх. Я чувствую, как он дрожит. Снабженец упирается руками в стену.

– Это не моё! – вдруг почти визжит снабженец.

Подбираю «улики» и распихиваю по карманам.

– Молчать! – рявкаю я. – Быстро обратно в номер.

Но сегодня колхозник пугливо оборачивается и смотрит на меня.

Вот хрень собачья!

– Я сказал, в номер! – толкаю снабженца в спину и захлопываю дверь перед его носом. Что-то изменилось!

Глава 4
Немного по-другому

Спускаюсь по лестнице. Выхожу в вестибюль. Кажется, здесь ничего не изменилось: дежурная, Марина, Николай и я.

После предложения дежурной почитать газеты второй секретарь бежит за кроссвордом.

Спокойно подхожу к стойке с газетами.

Мне не нравится то, что мужик из колхоза знает, как я выгляжу.

Сегодня он вышел из номера позже обычного. Есть ещё кое-что.

Я заметил, что теперь и просыпаюсь чуть позже. Буквально на пару секунд.

Если раньше я слышал утром гимн с самого начала, то теперь я просыпаюсь на месте, где поётся про «свободных сплотила навеки Великая Русь».

В предыдущих перезагрузках я предпочитал этого не замечать.

Но сейчас я понимаю, что каждый из дней начинается немного по-разному.

Откладываю на потом мои планы, связанные с приглашением на концерт Наташи.

Марина может заметить мой интерес к Наташе, колхозник выдаст меня Гришану, и чёрт его знает, что у того окажется на уме.

Лучше перебдеть, чем недобдеть.

На всякий случай проверяю дату в «Известиях» – всё также 26 июля.

Интересно, а в самой газете что-то меняется? Пробегаюсь по страницам. Похоже, что нет.

Слышу их разговор.

– Марин, город в Ленинградской области, девять букв… – Николай смотрит в потолок, пытаясь там найти ответ.

Забавно, что мои навыки сохраняются, если я практикую каждый день, а его – нет.

Будто прочитав мои мысли, Николай поднимает на меня злобный взгляд и смотрит так, будто я его личный враг, пришедший отбить у него Марину.

Нет, спасибо, уважаемый, такой хоккей нам не нужен.

Я отворачиваюсь. Мне они неприятны.

Всё не так уж и плохо: у меня есть деньги, я вчера встречался с прекрасной девушкой.

Надеюсь, что и дальше буду встречаться. Несмотря на совершенно непонятные загадки, которые мне предлагает решать 26 июля, я здоров, полон сил и не лежу на дне реки, как лом рыбы.

Дежурная открывает ресторан.

– Завтрак начался, – говорит она громко. – Заходите, товарищи.

Дежурная ждёт у входа. Когда я подхожу, она просит карту гостя.

Я первым вхожу в зал ресторана.

Выбираю свой столик у колонны, сажусь спиной к входу, чтобы видеть зал.

Наташа в синей форме и белом фартуке стоит у входа в кухню и тихо переговаривается с поварихой.

Николай приподнимается, машет рукой, кричит громко, на весь зал:

– Товарищ официант! Можно вас?

Марина пытается его одёрнуть, кладёт руку ему на локоть, но он отмахивается.

– Девушка, вас долго ждать?

Наташа смотрит на Николая равнодушно.

– Можно вас⁈ Мы опаздываем!

Она подходит к моему столику. Останавливается напротив.

– Здравствуйте, молодой человек.

Она прекрасна, я мысленно переношусь в её квартиру, вспоминаю вчерашний вечер.

Сейчас она спросит про чай.

– Чай или кофе?

– Вы знаете, у вас очень красивые глаза, вы мне почему-то напоминаете одну мою знакомую.

Она смотрит на меня чуть прищурившись.

– Мы вряд ли знакомы. На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд. Чай или кофе?

– Тогда чай.

Она кивает, записывает в блокнот.

От взгляда Марины не ускользает, что меня обслуживают первым.

Зря я расслабился и распушил павлиний хвост перед Наташей.

Марина слушает треп своего спутника, но то и дело поглядывает в мою сторону.

Дальше всё как по накатанной.

Николай желает выставить себя хозяином положения, начинает выёживаться.

– Что у нас на завтрак? – напускает на себя важность. – Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?…

Шоу маст гоу он.

– Я второй секретарь Заелабужского комитета ВЛКСМ! – выпаливает он, подаваясь вперёд. – Если я просто намекну вашему начальству…

Наташа технично ставит на место, выставляя идиотом.

Через некоторое время Наташа приносит мой завтрак, я тяжело вздыхаю, но делать нечего, я начинаю жевать.

Почти заканчиваю, и тут внезапно происходит то, что не происходило уже много дней. В зал заходит снабженец, держащий в руках чемодан.

Жёваный сурок! Охренеть не встать.

Я резко прикрываюсь газетой, но, по-моему, он меня узнал и вот-вот поднимет шум.

Нужно сваливать, я оставляю под тарелкой, на которой лежит недоеденный бутерброд, деньги, но вижу, как Марина внимательно смотрит то на меня, то на снабженца.

Она явно заметила, что я резко прикрылся газетой при появлении «их пассажира», как выразился казачок Гриша.

Встаю и направляюсь на выход.

Замечаю, как колхозник хватает ртом воздух, тычет в меня пальцем, но ничего произнести не может.

У него от волнения спёрло дыхание.

Подхожу к стойке администратора, оставляю брелок с ключом в виде боцмана на стойке и быстрым шагом выхожу из гостиницы.

Женская интуиция срабатывает чётко.

Я вижу, как Марина стоит около дежурной, смотрит мне в спину, а администратор что-то ищет в своих записях.

Скорее всего, Марина спрашивает, в каком номере я живу.

На секунду мы встречаемся взглядами.

В это мгновение я понимаю, что в номер я сегодня не вернусь.

Я иду и злюсь на себя. Если бы я был осторожнее и порасторопнее, то колхозник меня бы не увидел и не узнал бы в ресторане.

Пока я не осознаю все последствия, изменений к Наташе подходить нельзя. Я не хочу, чтобы она пострадала ни в одном из следующих 26 июля.

В памяти всплывает вчерашняя Наташа. Её улыбка, её руки, её голос. Её великолепная фигура и движения.

Шатов уже готовится огрести свою порцию тумаков.

Бабка стыдит Ивана:

– Ишь, разоделся как клоун! Запустил себя, ходит как лахудра!

– Не поймёшь – парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет, – бросает прохожий.

Никто не вмешивается.

Качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя.

– Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

– А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться дятлом.

Шатов бросает взгляд в мою сторону.

– Снимай эту дрянь, неформал, пока мы тебе голову не пробили.

Иван получает удар под дых.

– Гммм, – он сгибается пополам.

– Дорогие друзья. Не ваше дело, как человек одевается, и длина волос вас тоже не должна волновать. Отвалите от него, – говорю я, хлопая одновременно обоих по плечам.

По болезненным ощущениям в ладонях понимаю, что мои хлопки для них чувствительны.

Они оборачиваются, ухмыляются. Это мне и нужно, я собираюсь стереть эти ухмылки с их лиц надолго.

– Тебе-то чт… – договорить первый из качков не успевает, потому что опрокидывается назад от моего правого прямого в челюсть.

Второму приходится хуже: он получает кружку левой в печень, правой в подбородок, а потом левой в ухо.

Удары получаются чудовищной силы, потому что качка буквально болтает из стороны в сторону, а после третьего удара он совершает кульбит, перелетая через ограждение у газона.

Первый пытается подняться, он дезориентирован, но я не останавливаюсь.

– Ты кому обещал голову проломить? А?

Мои кулаки методично разбивают ему лицо. Сначала брови, потом нос, потом губы.

– Проси прощения!

Я подтаскиваю его за воротник, как собаку, к Шатову.

– Прости, парень… – лепечет качок.

– Прости-те! – поправляю я ледяным голосом.

– Простите, – еле дышит качок.

Бабка, отойдя от шока, начинает было кричать:

– Милиция, мил… – но замолкает, потому что встречается со мной взглядом.

Я смотрю на неё и разбиваю брови второму.

– И ты проси прощения.

– П-п-прости-те, – он еле дышит.

Глаза Шатова полны ужаса. Он смотрит, как я пинками в задницу прогоняю здоровяков.

Они ойкают и пытаются увернуться.

– Не доводите до греха. Ещё раз увижу – вам труба! Оставьте в покое этих рокеров и прочих дебилов, они такие же люди, как и вы. Сами разберутся, как им одеваться и когда стричься.

Люди вокруг шарахаются от меня, когда я иду в метро. Шатов идёт где-то сзади, на почтительном расстоянии.

– Есть пятак?

Он опять мямлит про отсутствие денег, я показываю ему сторублёвую купюру.

– Сейчас доедем до Арбата, разменяем, я тебе верну долг.

Он достаёт монету, которую мы размениваем.

Когда мы едем вниз на эскалаторе, он неожиданно меня спрашивает:

– Лёх, зачем ты их так…

Вопрос меня вводит в ступор. Я разворачиваюсь и окидываю его взглядом с ног до головы.

– Как так? Что ты имеешь в виду?

– Ну зачем ты так жестоко избил… На тебя было страшно смотреть.

– Страшно? А то, что издевались и над тобой, и лупили – это не страшно?

– Это да, но ты…

– Что я?

– Ты выглядел так, будто получаешь удовольствие от той бойни.

– Шатов, я что-то тебя не пойму. Мне что, не нужно было вмешиваться?

– Ну нет, конечно…

– И как я должен был поступить?

Шатов затыкается, а я злюсь ещё больше. Вроде только душу отвёл, а тут этот недоумок.

– Знаешь что, Шатов?

Тот смотрит на меня вопросительно.

– Я избил их не для тебя. Я сделал это для себя. Потому что не хочу быть слабым.

В метро едем молча. Бэллу стараюсь не замечать, хотя мне кажется, что она время от времени бросает на меня взгляды.

Когда мы с Шатовым выходим на Арбате, я отправляю его разменять деньги, сам наблюдаю привычные картинки.

Девчонки, просящие у панков закурить, художники.

– Молодой человек, не желаете дружеский шарж? – спрашивает он с улыбкой, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

– Спасибо, не желаю.

– Садитесь, это всего пятнадцать минут и совершенно не дорого! Всего пятнадцать рублей! По рублю за минуту, разве это дорого?

Дальше скандалящие торговцы.

Но почему-то я не вижу кришнаитов. Когда Шатов приносит размен, отдаю ему десятку и прощаюсь с ним.

Может быть, с качками я и переборщил, но я ни о чём не жалею.

Я возвращаю полученное от них в первые дни.

Пока этот чёртов день будет повторяться, я никому не дам измываться надо мной и не стану тряпкой.

Всё это время мне тревожно от того, что я понимаю: всё идёт немного не так, как раньше. Я уже привык к определённой предсказуемости и последовательности событий.

Понимаю, что сегодня мне не хочется учиться музыке. Я хочу просто спеть.

Нахожу Аллу Яковлевну и довольно быстро уговариваю её аккомпанировать мне за сто рублей.

Сегодня я спою Цоя. «Кино».

– «Группу крови»? – спрашивает она, удивлённо поднимая бровь.

– Да, – киваю.

Она пожимает плечами, пальцы проходятся по клавишам, извлекая пробный аккорд.

– Ну давай попробуем…

Я слышу, как она подбирает вступление. Оказывается, на аккордеоне можно вполне достойно играть мелодию.

– Тёплое место, но улицы ждут…

Мой голос звучит хрипловато, но я слышу, как аккордеон Аллы помогает, поддерживает и создаёт настрой.

Некоторые прохожие останавливаются. Сначала один, потом другой, потом вокруг нас собирается целая группа.

Алла играет, одобрительно мне кивает, я чувствую, как музыка обволакивает меня и уже идёт из самого сердца.

Когда я заканчиваю, несколько секунд стоит тишина. Потом слышу аплодисменты.

Люди улыбаются, в футляр летят деньги.

– Неплохо, давай ещё, парень! – просит публика.

Мне кажется, что во второй раз я не сумею так чётко спеть.

– Спасибо, – отвечаю я и ухожу.

Завтра попробую ещё раз.

* * *

Серёга встаёт напротив меня, расстояние между нами – шаг.

Он держит короткую палку, заменяющую нож, в правой руке, чуть опустив, не угрожающе, но я знаю – он может ударить в любой момент.

Я уже раз пять прошу его помочь мне отработать защиту от нападения ножом.

Меня напрягает мысль о том, что схватка с Гришей может произойти незапланированно в любой из дней, так же как и незапланированно обчищенный снабженец спустился сегодня в ресторан.

– Смотри, – говорит Серёга и медленно показывает удар. – Противник с ножом в узком пространстве типа лифта или гостиничного номера бьёт чаще всего так – снизу вверх, в живот. Потому что тут негде размахнуться. Твоя задача – не дать ему сократить дистанцию. Ты должен быть готов к этому в любой момент. Готов?

Я киваю. Он без предупреждения делает шаг вперёд и бьёт меня в живот. Деревянный клинок упирается в мои рёбра. Я снова не успеваю среагировать.

– Вот видишь. Будь это нож – ты бы уже истекал кровью и смотрел на свои кишки удивлёнными глазами.

– Давай ещё раз, – говорю я.

Он отступает, я поднимаю руки на уровень груди, готовясь к атаке.

– Запомни: ты должен смотреть не на нож, а на плечо. Оно всегда выдаёт направление удара.

Он делает выпад. Я замечаю, как его правое плечо подаётся вперёд, и ухожу влево, перехватывая его запястье обеими руками, а потом пробую выкрутить его наружу.

Серёга показывает, что в процессе борьбы легко может проткнуть меня и порезать.

– Молодец, хорошо! – говорит он, освобождаясь. – Но ты слишком сильно хватаешь, слишком жёстко. Руки должны быть мягкими, как плети – ты не ловишь удар, не останавливаешь его, ты перенаправляешь его. Но при этом будь готов к любому подвоху.

Мы повторяем. Он замахивается снова, я ухожу, но в этот раз он не даёт перехватить запястье – он тычет меня свободной рукой в челюсть, я теряю равновесие, и он «втыкает» нож мне в плечо.

– Видел? Я переключился на удар рукой. Он тебя ослепил на мгновение, а потом добил ножом. Давай ты…