Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Он протягивает мне второй «нож». Я беру его. Чувствую, как холодная резина ложится в ладонь.

– Теперь – атакуй. Попытайся меня достать. В узком пространстве.

Я делаю шаг, замахиваюсь, но он уходит, перехватывает мою руку и имитирует удар ногой в колено. Этого достаточно, чтобы я оказался обезоружен, он уже стоит надо мной с «ножом» у горла.

– Ты думал, что я буду стоять на месте. Я не буду. Я буду двигаться, уводить тебя, сбивать ритм. Он не стоит перед тобой. Противник с ножом просто убивает тебя и уходит.

Он показывает следующую незнакомую мне ситуацию. В начале меня это даже бесит, мне так и хочется сказать, что я ещё не запомнил и не отработал предыдущие атаки, но я сжимаю зубы и работаю, стараясь вобрать как можно больше из его урока.

– Ты должен быть хитрее. Использовать стены, углы, его же инерцию. Ты можешь ударить его локтем в лицо, когда он проходит мимо. Ты можешь бросить ему в глаза песок. Всё, что даст тебе секунду, чтобы разорвать дистанцию.

Мы отрабатываем это ещё час. Серёга сегодня меня не жалеет. Но к концу тренировки я начинаю чувствовать, что могу предсказать направление удара.

Я теперь ухожу от его ударов чаще, чем получаю болезненные тычки, я перехватываю его руку и даже пару раз «втыкаю» нож ему в бок совершенно неожиданно для него.

– Хорошо, – говорит он, вытирая пот со лба. – Ты научился не стоять на месте. Теперь тебе нужно научиться не бояться. Потому что страх – это то, что тебя убивает быстрее, чем нож. Без страха, но с умом. Ты понял?

Я киваю. Смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат, но я чувствую, что сегодня я стал чуть ближе к тому, чтобы защититься от ударов Гриши.

Мы расходимся.

* * *

Я иду по Арбату, где-то тут Шатов стоял с мужиком в красном шарфе. Но их нигде не видно. Как и в предыдущие дни.

Неожиданно вспоминаю, что бомж Анатолий может что-нибудь рассказать мне про Верховенского, и отправляюсь к Московскому дому книги.

Когда вижу очередь тех, кто пришёл отмечаться, немного успокаиваюсь: всё-таки некоторые события неизменны.

Вот мой книжный спекулянт, встречаю его как родного.

– Вы, молодой человек, что предпочитаете? Фантастику? Детективы?

– Фантастику.

Глаза мужчины загораются. Он отводит меня в сторонку, подальше от очереди, и начинает перечислять:

– Есть Стругацкие, «Пикник на обочине», «Обитаемый остров». Есть «Туманность Андромеды», «Час быка». Есть Шекли, Азимов, Лем. Всё в отличном состоянии.

Он распахивает плащ, и я вижу книжные обложки в хитро нашитых карманах.

На радостях покупаю у него зачем-то сразу три книги: Азимова, Стругацких и сборник Лема.

Кто-то из очереди кричит: «Облава!»

Мой собеседник бледнеет, запахивает плащ и быстро шагает прочь.

Начинается суета, я спокойно направляюсь туда, к перекрёстку, где должен встретиться с милицейским УАЗиком.

Настоящую тревогу я начинаю испытывать тогда, когда передо мной открывают дверь отсека для задержанных и я вижу, что Анатолия в машине нет. Его место…

Глава 5
Ерш туда, ерш обратно

Я сижу в отсеке для задержанных, слушаю, как урчит мотор УАЗика.

В кармане – пачки денег, происхождение которых я не смогу объяснить ментам.

Здесь такие деньги в карманах носить не принято.

Это вам не Лас-Вегас и не Москва 90-х.

Предложить ментам взятку? Хрен его знает, берут ли они здесь взятки, или я только ухудшу своё положение.

Если меня отвезут в участок – всё, пиши пропало. Я быстро оглядываюсь, нащупываю пальцами щель между обшивкой и сиденьем.

Оставляю себе двести рублей.

Засовываю туда в щель все оставшиеся деньги, какие есть.

Милиционер за рулём курит, смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я подаюсь вперёд, чтобы скрыть свои движения.

– Слушайте, ребят, а вы случайно не знаете художника Анатолия Зверева? Ну, такого, выглядит как бездомный, он всегда на Арбате тусуется…

Милиционер хмыкает, не поворачивая головы.

– А что?

– Ну, он мне обещал за десять рублей нарисовать портрет девушки по фотографии, – говорю я с наивной улыбкой. – Но сегодня на Арбате его не было. Он не пришел, а оплату взял. Я ищу его, думал, может, вы знаете, где он живёт.

Милиционер усмехается и качает головой. Второй, который сидит рядом, оборачивается и смотрит на меня с жалостью.

– Нашёл кому доверять, – говорит он. – Не получишь ты ни картины, ни денег.

– Как же так? – я делаю вид, что расстроен. – Он же художник… Он говорил, что живёт недалеко, его все знают…

– Его все знают, – усмехается милиционер. – Да только дома его не найдёшь.

– Почему? Я могу подождать…

Менты переглядываются, улыбаются ещё шире.

– Потому что его видели в пивной, – говорит один из них. – А это значит, что Толик ушёл в запой минимум на неделю.

Я делаю удивлённое лицо, но внутри у меня всё замирает. Пивная. Новый кусок карты.

– В какой пивной? – спрашиваю я. – Может, мне стоит зайти туда, поискать его?

Милиционер снова усмехается, затягивается и выдыхает дым в окно. Второй пожимает плечами:

– Может, и стоит, но после оформления протокола.

– За что протокол-то, мужики? Я просто шёл по улице.

– У нас все просто идут по улице, ты не переживай, как говорится: был бы человек, а статья найдётся, – потом он обращается к сослуживцу-водителю: – Петрович, давай быстрее, а то опять на обед опоздаем.

Когда машина подъезжает к участку, я вижу, что туда навезли кучу народа, попавшегося во время облавы. Они стоят на улице прямо перед входом в отделение, переминаются с ноги на ногу.

Их охраняет всего один молодой милиционер, почти мой ровесник.

По погонам понимаю, что он рядовой, скорее всего неопытный срочник.

Из оружия у него на бедре болтается кожаный планшет.

Мои менты переглядываются:

– Так, по ходу, это надолго, пошли пообедаем, – предлагает водитель второму.

Тот кивает и поворачивается ко мне:

– Сиди здесь, жди. Мы скоро вернёмся.

Они выходят из машины, я провожаю их взглядом до входа в отделение, и когда они исчезают в дверном проёме, вдруг замечаю своего старого знакомца.

Спекулянт, у которого я покупал книги, тоже стоит в толпе задержанных.

Он вглядывается и узнает меня. Вот он, мой шанс!

Я делаю быстрый жест – прикладываю палец к губам, чтобы он молчал. Потом требовательно показываю пальцем на дверную ручку снаружи – мол, открой.

Спекулянт смотрит на меня с выпученными глазами и разведёнными в стороны руками, словно отвечает: «Как я тебе открою?»

Он поглядывает то на желторотого молодого мильтона, потом снова на меня.

Из-за стекла я демонстрирую ему купюру в сто рублей. А потом показываю указательным и средним пальцами шагающего человечка.

Потом еще раз требовательно показываю пальцем на ручку – открывай.

Книжный делец в растерянности. Тогда я показываю ему еще одну купюру.

В его глазах загорается огонёк. Даже не огонёк, а огонь жажды наживы.

Он с опаской поглядывает на молодого мента, незаметно отделяется от толпы и на цыпочках подходит к машине.

Пока он идёт, я пытаюсь вытащить спрятанные пачки денег обратно.

Книжный делец рядом. Оглядывается по сторонам. Дёргает ручку. Замок щёлкает, дверь приоткрывается.

Я почти схватил пальцами одну из пачек, но засунуть её было легче, чем вытащить.

Дёргаю сильнее – бумажная лента лопается, и купюры облаком разлетаются в разные стороны в тот момент, как я спрыгиваю с подножки на асфальт.

Книги приходится оставить в УАЗике.

Сразу все спекулянты как один поворачивают ко мне головы.

Я сую два стольника моему продавцу и бегу со всей мочи.

Кто-то кричит: «Деньги!», и толпа бросается к купюрам, как стая голубей на хлебный мякиш.

Молодой мент не в силах сдержать возбуждённую человеческую массу, а тем более пуститься за мной в погоню.

Ему в голову не приходит ничего лучше, чем громко и протяжно засвистеть в свисток.

Я бегу, не оглядываясь. В одной руке – смятые две купюры, которые я успел схватить.

Всё, что осталось от былой роскоши.

Я то и дело натыкаюсь на прохожих, чудом не падаю, перепрыгиваю через клумбы, урны, несусь мимо больших витрин, но не оборачиваюсь вспоминая историю Орфея.

Через десять минут бега, понимаю, что меня никто не песледует.

В итоге, оказываюсь у пивного бара, адрес которого подсказали менты, в котором я могу найти Анатолия и расспросить про Верховенского.

После того как я отстаиваю небольшую очередь, меня пропускают в святая святых для многих советских мужиков – пивнушку-автомат.

Здесь строители социализма и коммунизма всех мастей могут найти отдохновение и истинный советский дзен, то есть душевное равновесие и покой.

Первое ощущение, которое я испытываю после того, как толкаю дверь, – тяжёлый воздух, который поначалу давит.

Это смесь табачного дыма, пролитого на глянцевые бетонные полы пива, запах мужских тел.

На некоторых столах на газетах – рыбьи очистки.

Помещение, в котором стоит штук двадцать столов-шайб, довольно тускло освещено, дневного света, идущего от окон, явно недостаточно для того, чтобы развеять полумрак.

Но посетители этого места все как один стоят у столиков с довольным видом.

Напротив, вдоль противоположной стены – ряды автоматов: серые, угловатые, с латунными щелями и круглыми ручками. Над каждым табличка: «Пиво. 15 коп. за 0,375 л».

Не могу не отметить прагматичность «дизайна» и обстановки.

Стоячие столы способствовали высокой проходимости. Стоя человек устаёт быстрее и не задерживается очень надолго: выпил – освободил место следующему.

Если человек перебрал, стоя он не уснёт, а значит, не превратится в проблему для персонала и милиции.

При сидячем формате вероятность подобного исхода была куда выше.

В зале стоит оживлённый гул, народ активно общается.

Так как сидеть негде, люди стоят плотными группами вокруг столиков.

На стойках чёрного цвета под столешницами приварены крючки: на них висят авоськи с продуктами и реже портфели и рюкзаки.

Я не сразу понимаю, почему почти у всех мужиков с собой авоськи.

Но, послушав пару разговоров, я понимаю, что это «военная» находчивость, которую практичный советский муж вырабатывает и укрепляет на протяжении всей жизни.

Некоторых только с этими сумками и выпускают из дома в воскресный день.

Другие, что похитрее, используют авоськи с продуктами для обороны от нападок и сохранения статуса «добытчика» в суровой и беспощадной системе семейной иерархии.

Судя по внешнему виду посетителей, личности тут расправляли сгорбленные плечи и разворачивали свёрнутые мужские души – самые разные.

Полноватый взрослый мужик в очках, с короткой седой бородкой, напоминал академика, низкий черноволосый мужичок с острыми, как у Геббельса, чертами лица походил на слесаря или грузчика продуктового отдела магазина.

Третий в замызганном светлом пиджачке в мелкую клетку со значком «Отличник социалистического соревнования» – явно пенсионер.

Ещё один из их компании похож на таксиста, шпиона, которого играет Георгий Жжёнов в фильме «Ошибка резидента».

Они ведут неторопливую беседу:

– Помидоры для засолки в овощной завезли, скажи своей Зинке, Петрович.

Петрович, видимо тот, кто кивает головой и отпивает глоток из небольшой кружки.

– А лучше сам сходи сегодня после пивка, прикупи. Как начнёт тебе плешь проедать за пивной душок, ты ей так серьёзным голосом: «Зинаида, мало того, что ты меня за своим дурацким кефиром отправила, так я ещё и два часа в очереди за помидорами стоял», – напутствует его «академик».

«Таксист» достаёт папиросу из коробки «Казбека», чиркает спичкой, прикуривает и выпускает огромное облако сизого табачного дыма.

Они стоят у колонны, прямо над их головами висит табличка «Не курить».

Судя по всему, местная публика игнорирует не только этот, но и другие запреты.

Я замечаю, что под несколькими столами катятся прозрачные пустые бутылки из-под водки.

Такое ощущение, что никто, кроме меня, не видит другие таблички типа: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки запрещено».

Таких столов немного, но они есть.

За другим столом народ обсуждает политическую обстановку в мире.

– Опять там не спокойно.

– Где?

– Ну как где… в Секторе Газа. Они там… А мы…. Эти-то… – с короткими перерывами на отрыжку, прикрывая рот кулаком, вводит в курс дела своих соседей местный агрегатор новостей.

Слушатели согласно кивают. Я слышу знакомую фамилию Бжезинский, а потом тема резко меняется на футбольную.

– Кто сегодня – хохлы или наши?

– Не, ну ЦСКА без вопросов уделает «Динамо». На своём же поле играем!

Не выдерживаю. Сложно молчать, заранее зная результат матча.

– Ребята, к сожалению, ЦСКА два-ноль продует, – сообщаю мужикам.

Они оборачиваются ко мне:

– С чего ты взял? Хохол, что ли?

– Чистый местный москаль! – отшучиваюсь я. – Смотрите трансляцию, всё сами увидите. Там ещё женщина полуголая сегодня по полю бегать будет.

– Брехло, – разочарованно отворачивается от меня болельщик и тушит зажжённую сигарету о пачку.

Темы разговоров быстро меняются. За этим столом переходят на обсуждение хоккея и большой драки на чемпионате мира между советскими и канадскими хоккеистами.

Иду дальше в глубь зала. Два уже довольно подвыпивших краснощёких интеллигента беседуют о музыке.

– А ты слышал второй концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова? Вот это мощь! Вот это подлинная… – он трясёт кулаком в воздухе, пытаясь подобрать нужную метафору, – настоящая… стихия…

Я хочу сказать, что я слышал, что я его понимаю, но сдерживаюсь.

Тем временем ему отвечает второй:

– Ну мощь-то мощь, но не сильнее танца рыцарей Прокофьева. Вот там полный пипец!

Они чокаются и отпивают.

Сигнальчик. Записываю себе на подкорку, надо послушать как-нибудь.

Дальше стол, где собрались натуральные забулдыги. Здесь образуется новая компания.

– Водку или вино? – спрашивает один из мужиков своих товарищей по столу.

У него отсутствуют два передних зуба, но он ведёт себя как вожак, как предводитель племени алконавтов.

Он извлекает из своих карманов смятый, как его душа, рубль.

Я морщусь. Мой желудок всегда очень плохо переносит смесь пива с вином или водкой.

– Давай ерша… – требует его сосед, и меня аж передёргивает.

Это название ассоциируется у меня с неприятными ощущениями – словно проглатываешь колючую рыбу или прочищаешь желудок проволочным ёршиком.

Я как-то читал, что в дешёвых кабаках в 19 веке стояли специальные ёмкости, куда сливали недопитые остатки водки и пива.

Эти ёмкости назывались «ёршами», и их содержимое пользовалось спросом у посетителей, которым не хватало денег на полноценные напитки.

После революции кабаки исчезли, но название «Ёрш» осталось и перекочевало в советские пивные и рюмочные.

Так ли это, я не знаю, но знаю точно, что жесточайшее похмелье после того, как пьют пиво, замешанное с водкой, обеспечено.

В моей прошлой жизни поговорка «пиво без водки – деньги на ветер» была самой любимой среди врачей-наркологов, откачивающих алкашей.

В компании не все спешат скинуться на водку, видно, что бюджеты у многих ограничены.

Тогда предводитель начинает мотивационно-психологическую атаку:

– Скидываемся, не жлобимся! Водку сегодня можно купить только с чёрного хода, сумма требуется усиленная! Прошу обратить на это внимание и занести в протокол!

Он достаёт ещё один рубль и бросает на стол. Люди, стоящие за одним столом, лезут в карманы и достают оставшиеся монеты.

– К тому же гонцу полагается фронтовые пятнадцать капель, кто пойдёт?

Высокий и статный в прошлом мужик с испитым офицерским лицом интересуется:

– А кто сегодня из продавщиц работает? Алка или Ирка?

– Ирка.

– Нет, сегодня не моя очередь. Ирка не даст, после прошлого раза она вообще озверела, – признаётся усатый мужик, возможно в прошлом красавец и любимец женщин.

Все сочувственно кивают, видимо, офицерское лицо разбило сердце продавщице Ирке, и это известно всем завсегдатаям.

Ловлю себя на мысли, что перестал ощущать резкие запахи и нахожу атмосферу в пивнушке даже домашней.

Я ещё раз окидываю зал взглядом. Где же искать Анатолия? К кому из них подойти?

И тут я вижу в углу одинокого мужичка, цвет его кожи похож на цвет кожи Анатолия.

Именно к нему я и направляюсь.

– Здравствуйте, можно спросить? – говорю, останавливаясь рядом и стараясь выглядеть расслабленным и своим. – Не подскажете, где тут Анатолия найти? Художника. Говорят, он тут бывает.

Бомж чуть приподнимает бровь, будто взвешивает, стоит ли вообще со мной разговаривать, потом выносит вердикт:

– Понаехали! Москва не резиновая, – но тут же меняет гнев на милость, – спроси у дипломата.

– Дипломата?

Он кивает в сторону трёх других таких же бродяг, как и он сам, за столиком в углу.

– Спасибо, – отвечаю я и направляюсь к указанному столику.

«Дипломат» оживлённо что-то рассказывает.

Голос у него не хриплый, а неожиданно густой, почти театральный, и говорит он так, будто перед ним не пара собутыльников, а целый зал.

– … И вот, значит, заходит ко мне Сергей Эйзенштейн – сосед мой, с пятого этажа, кается, твердит: мол, тот ребёнок в коляске на Потемкинской лестнице в Одессе – самый настоящий был, не кукла.

– Дипломат, подожди… В прошлый раз ты всё то же самое рассказывал про ребёнка и Андрея Миронова в «Берегись автомобиля», когда он на мотоцикле в бабу с ребёнком переодевается, а потом выбрасывает дитя как полено в кусты.

Рассказчик заикается.

– Да? – а потом тут же продолжает, – ну и что? И там, и там дети настоящие были.

По скучающим лицам его слушателей видно, что эту байку они слышали не раз в самых разных вариациях.

Воспользовавшись паузой, я вклиниваюсь в беседу:

– Простите, пожалуйста, вы же дипломат?

Он поворачивается ко мне, приосанивается, проникается каким-то глубоким чувством собственного достоинства, смотрит на окружающих, потом кивает:

– Слушаю вас.

– Извините, не подскажете, где найти Анатолия? Художника. Мне сказали, он тут бывает.

– Молодой человек, а вы знаете, почему меня называют дипломатом?

– Нет.

– Поверьте, это прелюбопытнейшая история, вам понравится.

Не дожидаясь моего одобрения, он начинает подробно рассказывать, что он простой, но очень талантливый парень, после окончания десятилетки приехал из поступать в МИМО, сдал все экзамены на отлично, но без пяти минут гений советской дипломатии с фамилией Козырев срезался на немецком, получив двойку на последнем вступительном испытании.

Судя по возрасту рассказчика, это произошло минимум лет двадцать или тридцать назад.

Его друзья чуть не засыпают стоя. И этот рассказ тоже, видимо, слышали уже сотни раз.

Я делаю вид, что поражён несправедливостью, обрушившейся на простого, но талантливого парня из Чусовой, и возвращаю его к своему вопросу:

– Это правда очень интересно, и где-то трагично, но вы не могли бы подсказать, где найти Анатолия?

Уголки губ несчастного ползут вверх, он вымученно улыбается, принимая моё сочувствие, и несколько раз щёлкает пальцем по пустой кружке.

Звон бокала чётко сигнализирует мне, что Козырев не намерен бесплатно делиться интересующей меня информацией.

– Молодой человек… Дипломатия – это искусство возможного… Так сказал Горчаков.

Мне хочется его обматерить, ответить, что дипломатия – это искусство послать человека по адресу, но сделать это так, чтобы он предвкушал путешествие, и это сказало армянское радио, но дипломатично умалчиваю.

На кону информация о Верховенском в изменяющемся 26 июля.

Поэтому киваю и, не дожидаясь лишних слов, беру его кружку со стойки.

Хочешь, чтобы я заправил тебя пивом? Не вопрос. Заправлю.

Но как только подхожу к автомату, понимаю, что у меня очевидная проблема: нужны монеты, а у меня крупные купюры.

Все мои попытки разменять сто рублей ни к чему не приводят: у мужиков просто не оказывается размена на такую крупную сумму.

Все шугаются от меня как от чумного.

Замечаю, как два неприятных мужика из угла косятся на меня.

Один – в кепке, надвинутой на глаза. Второй – с мясистым лицом в оспинах и чёрными кругами под глазами.

Первый поднимается, подходит ко мне.

– Давай я тебе разменяю твой стольник.

Его плохие зубы и татуировки на кистях говорят о том, что он и его приятель – постоянные жители мест не столь отдалённых.

– Нет. Спасибо, я сам как-нибудь.

Он прищуривается, глядя мне прямо в глаза.

– А чё, так?

Глава 6
Шило в руке

Я выхожу из пивнушки на улицу и направляюсь в сторону магазина, чтобы разменять сто рублей и вернуться к Дипломату за столик в заведение.

Никого вокруг, лишь редкие автомобили шуршат шинами по асфальту – всё как обычно в воскресный день в 87-м году. Магазин через дорогу.

Иду по тротуару у дома к пешеходному переходу вдоль дома. Когда прохожу мимо арки, чувствую укол в спину справа, резкую, острую боль в области почек.

Меня аж бросает вперёд, дёргаюсь, отшатываюсь, разворачиваюсь.

Мужик с оспинами на лице стоит в полуметре от меня. Держит в руке тонкое шило с деревянной ручкой, как нож.

Мы смотрим друг другу в глаза. В его – спокойное угрожающее ожидание.

– Ты чё сразу не стал менять-то? – хрипит он добрым понимающим тоном. – Деньги давай, я тебе сейчас здесь разменяю.

Я всё ещё не верю, что меня могут вот так вот среди бела дня ради паскудного стольника проткнуть.

В этот момент я замечаю движение справа. Это второй пытается перекрыть мне дорогу, чтобы затолкать в подворотню.

Он тоже с шилом, подходит сбоку.

Эти двое постоянно оглядываются по сторонам – встревоженно ищут глазами свидетелей происходящего.

Против меня – два шила. Они рассчитывают, что я растеряюсь, что не успею развернуться полностью.

Думают, что меня зажали.

Тот, что с оспинами на лице, надвигается, на отходе бью его в висок слева боковым. И тут же делаю шаг назад, пытаюсь увеличить дистанцию.

Это служит спусковым крючком, его приятель замахивается и бьёт шилом, я ухожу в сторону, но второй уже рядом, тут как тут.

Они работают в паре без суеты, хорошо чувствуют друг друга.

Его шило скользит по моему плечу, чувствую, как остриё касается кожи, но не входит глубоко.

Теперь выпад делает первый. Перехватываю его руку, выкручиваю – шило падает на асфальт. Но второй уже заходит со спины.

Я чувствую, как его кулак с шилом входит в моё бедро – не глубоко, но больно.

Припадаю на одно колено. Сука, знает куда бить.

Атакующий наваливается сверху. Я хватаю его за горло, пытаюсь сбить дыхание ударом в солнышко снизу, но мой удар получается слабым, противник тяжёлый.

Другой уже поднял оружие и заносит руку над моей головой.

Я понимаю: против одного я бы отработал. Серёга меня неплохо выдрессировал. Но против двоих на такой короткой дистанции я мало что могу сделать, от мысли бежать отказываюсь – с раненным бедром и почкой далеко не убегу.

Делаю титаническое усилие, на своей реву как медведь, встаю. Прикрываюсь рукой, шило больно ранит раскрытую ладонь, но успеваю заехать ему ногой в колено.

Он ойкает, валится на подвернутую ногу. Я разворачиваюсь ко второму, но тут же получаю удар в грудь, прямо в сердце.

Чувствую, как адреналин пульсирует в жилах, а тёплая кровь расползается по рубашке. Кровь отливает от головы, мне кажется, что сейчас моё лицо мертвецки бледное.

Оседаю с осознанием, что умирать от удара шилом в сердце ничуть не лучше, чем от множественных ударов ножом в живот.

Первый уже с трудом поднимается. Я бью его ногой по руке, шило вылетает. Иду на него, хватаю за…

День двадцать четвёртый.

Гимн будит меня как обычно. Наверно, так же просыпаются по утрам миллионы советских людей.

Дежурная приносит паспорт и карту гостя, делает обычный выговор, который я молча выслушиваю.

Признаться, я немного напуган вчерашними изменениями. Мне очень понравилась пивнушка с автоматами и её завсегдатаями, но совершенно не понравились уголовники с шильями в руках.

Так же меня беспокоит отсутствие Анатолия. Чтобы не напортачить ещё больше, я просто до обеда валяюсь в номере и никуда не выхожу.

Единственный, кто может помочь мне понять, как дальше быть, – это профессор Лебедев.

К счастью, я в нужное время встречаю его у метро, и он принимает мою помощь.

В тот раз я не гружу ему мозг рассказом о безумном товарище, а просто признаюсь как есть у него на кухне за чаем.

– Игорь Владимирович, я понимаю, что мои слова могут показаться вам очень странными, и вы, скорее всего, сочтёте меня сумасшедшим, но я вас вижу не в первый раз и помогаю донести сумки до дома тоже.

Он спокойно выдерживает мой взволнованный взгляд.

– Простите, что не сказал сразу, но вы меня не помните, потому что для вас это новый день, а я его проживаю уже в двадцать четвёртый раз. Я попал в петлю времени и пока не очень понимаю, что мне делать дальше.

– Вот как?

– Я вам сейчас всё объясню. Не возражаете?

Заново описываю Лебедеву мою ситуацию и пересказываю ему его же тезисы из нашего прошлого разговора.

Понятно, что всё сказанное мной для него звучит как фантастика, но нужно отдать ему должное: он внимательно слушает и не перебивает.

Закрепляю я свой рассказ знаниями о его карьере, перечисляя даты и события на фотографиях в его квартире.

Он должен понимать, что если я у него впервые, то многих деталей об его работе на электронном ускорителе в Ереванском институте физики я просто не могу знать.

Это должно посеять в нём сомнения. Моя цель – убедить его в том, что я, может, и не вру, не притворяюсь, не несу бред сумасшедшего.

Мой рассказ занимает примерно четверть часа.

Всё это он слушает с улыбкой, и когда я заканчиваю, отвечает:

– Это очень забавно, молодой человек. Должен заметить, что вы прекрасно подготовились. Я почти поверил. Похвально. Конечно же, я не верю ни единому вашему слову про то, что вы попали в петлю времени.

– Кто же я по-вашему, Игорь Владимирович?

Он опускает очки и смотрит поверх них:

– Полагаю, что вы студент, который проиграл какой-то спор или пари и сейчас просто меня разыгрываете. Так ведь?

Я понимаю, что не смогу его переубедить, и решаю не тратить силы на пустые слова. Лебедев ждёт моего ответа, но я качаю головой:

– Нет, Игорь Владимирович. Это не пари. Но вы всё равно не поверите. Спасибо за чай. Мне пора.

Я встаю, чувствуя, что теряю время. Я иду к выходу, слыша его голос:

– Молодой человек… Вы хотя бы знаете, что в нашей физике нет и не было точной модели замкнутой временной петли.

– Да, знаю. Вы мне это рассказывали в нашу прошлую встречу. А ещё то, как вас пропесочили за недостаточное освещение роли компартии в квантовой физике.

Выражение его лица меняется.

– Подождите. Возможно, вы нашли оригинальный способ поддержать меня морально, что-то вроде тимуровцев от науки. У вас это получилось, не знаю, чем могу вам помочь, но если мои знания могут быть вам полезны, я к вашим услугам. Спрашивайте!

Это то, что мне нужно.

– Спасибо, Игорь Владимирович. Вы согласны с теми доводами, которые я вам привёл, описывая мою петлю времени?

– В целом я согласен с упрощённой трактовкой подобного явления, существующего в нашем мире только в виде гипотезы.

Ага, уже хорошо, что он не послал меня на хрен.

– Мы можем предположить, что я – человек из этой самой гипотезы? Даже если я кажусь вам душевнобольным, вы можете со мной говорить как учёный, считающий, что есть мизерная вероятность, что я говорю вам правду?

Он поднимает брови. Вздыхает. Вот оно, сомнение! Смотрит на меня и качает головой:

– Допустим, что вы действительно попали в петлю времени, молодой человек. Что дальше?

– Скажите, Игорь Владимирович… – начинаю я, осторожно интересуясь своей гипотезой, – а может ли… ну, что-то не совсем материальное из прошлого цикла влиять на следующий?

– Говорите предметнее, молодой человек, мне не совсем понятно. Что значит «не совсем материальное»?

Я озвучиваю свою догадку и обозначаю причину, по которой моё положение в 26 июля крайне усложнилось.

– Всё испортила информация, сохранённая на пока ещё не проявленном негативе. Ну, информация на плёнке в фотоателье. Может ли она… менять новую реальность в петле времени в следующем цикле?

Лебедев замирает с чашкой в руке.

– Любопытно, крайне любопытно. – Непроявленный негатив… – повторяет он тихо, что-то обдумывая. – Продолжайте, расскажите поподробнее, что вы имеете в виду?

– Позавчера… В позапрошлом цикле я задался вопросом: если мне удастся перейти в 27 июля, то как я узнаю, из какого именно 26-го я попал туда? И решил каждый день делать фото с описанием существенных событий дня.

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

– Да. Я думал, что если не проявлять, если никто не увидит – это безопасно. Что это просто плёнка. Но потом новый день в новом цикле начал меняться. Исчезли одни люди, появились другие, которые желали меня убить. И мне кажется… мне кажется, что дело именно в этом.

Старик откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы в замок и смотрит куда-то мимо меня.

– В классической физике проявленное или непроявленное – это свойство информации с точки зрения наблюдателя. Вы сказали, что в вашей системе наблюдателю доступна только память самого наблюдателя. Всё остальное перезагружается, то есть информация, накопленная другими объектами и субъектами, обнуляется. А здесь наблюдатель осуществляет попытку оставить информационный след вне его памяти. Оставить запись.

Так и есть: фотография с листом бумаги – это попытка оставить запись.

Он наклоняется чуть вперёд, и голос становится тише, будто он боится спугнуть мысль:

– Представьте, что петля – это идеально замкнутая система. В ней есть только то, что должно быть в этом дне. Любой лишний объект, любая деталь, которой здесь быть не должно, – это уже нарушение действия системы. И неважно, проявлен негатив или нет. Он уже существует. Он занимает место в пространстве и времени. Он несёт информацию. А информация – это тоже физическая величина.

Он продолжает:

– Фотоплёнка с записью – это артефакт из другого цикла. Она не принадлежит этому дню. И система реагирует. Пытается её «стереть». Или стереть того, кто её привнёс.

– Даже если никто не видел ни фото, ни негатива? Это же просто кусок пластика по большому счёту… этого уже достаточно, чтобы система пыталась меня уничтожить?

– Достаточно, чтобы система заметила несоответствие, – кивает Лебедев. – Для петли не имеет значения, видите вы эту информацию или нет. Имеет значение только то, что она физически есть. Плёнка с записью – это артефакт из другого цикла. Она не принадлежит этому дню.

До меня доходит.

– Поэтому день начал меняться… Поэтому получать ресурсы стало сложнее и рискованнее, события сдвигаются и меняются…

– Именно, – спокойно подтверждает старик. – Система пытается восстановить равновесие. Она не любит противоречий.

– А если я перестану делать фотографии, то система оставит меня в покое? Она больше не станет реагировать? Или своим действием я её взбаламутил так, что она теперь не успокоится, пока не сотрёт меня? Система разумна?

Лебедев чуть качает головой – не отрицая, а будто отбрасывая слишком громкое слово, которое не годится для описания того, что происходит.