Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Он слегка хмурится.

– Простите… мы знакомы?

– Конечно знакомы. Ты рассказывал про Костю. Про Афганистан. Про пещеру. Про его учёбу в Индии и возвращение в СССР.

Саня медленно качает головой. На лице – искреннее замешательство.

– Я вас впервые вижу. Честное слово.

Я понижаю голос:

– Слушай. Очень долго объяснять, назначаю тебя старшим учеником. Правой рукой. Ты будешь помогать вести всё здесь. Но мне сейчас нужна информация.

Он смотрит на меня уже настороженно, почти испуганно, и делает маленький шаг назад.

– Я… мне нужно идти. Простите.

И уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди зала, вокруг люди продолжают смотреть на меня как на чужака, который только что сказал что-то совсем неподобающее.

Ладно, хрен с вами, решаю обыскать комнату «учителя».

Выхожу в коридор, на этот раз сам нахожу клавишу, открывающую тайный ход.

Никто не пытается меня остановить – все стараются держаться от меня подальше.

Спускаюсь по той же лестнице, панель за спиной снова почти бесшумно закрывается.

Коридор с персиковыми стенами. Тяжёлая деревянная дверь.

Сразу направляюсь в помещение с зеркалом.

Внутри всё так же: бордовые стены, чёрный пол, рама с петлями, кушетка, зеркало.

Я тщательно обыскиваю каждый сантиметр. Открываю шкаф, проверяю каждую полку, заглядываю под кушетку, провожу руками по стенам в поисках тайников. Ничего нового.

И только когда поднимаю край подушки на кушетке, снова вижу её.

Белая хлопковая рубашка. Та же самая. С тёмными пятнами крови.

Я разворачиваю её медленно. Всё так же, как вчера. Расположение пятен идентичное.

Подхожу к большому зеркалу и долго смотрю на своё отражение.

Потом начинаю обстукивать раму и стену вокруг. В одном месте звук меняется – становится более глухим, пустотелым.

Надавливаю. Сначала ничего. Потом сильнее, со сдвигом в сторону.

Тихий щелчок. Зеркало вместе с частью стены подаётся и медленно отъезжает, открывая узкий тёмный проём.

Я захожу.

Зеркало заезжает обратно.

За зеркалом помещение, больше похожее на пункт наблюдения.

Здесь беспорядок, будто кто-то что-то искал в торопях.

Перевёрнутый стул, сдвинутый и стоящий посреди комнаты письменный стол, за которым на полу валяются разбросанные фотографии.

Я беру верхнюю. И охреневаю. На ней сфотографирован я. Кажется, первый день, возле тех самых рассказчиков анекдотов.

Снято чуть сверху и сбоку, будто из окна второго этажа.

Следующая. Я выхожу из гостиницы утром, в руках паспорт и карта гостя.

Ещё одна. Я у метро «Спортивная», в тот момент, когда обычно сталкиваюсь с качками.

Ещё. Я стою у видеосалона, куда ходил сдавать бутылки.

На некоторых я даже не один – в кадре мелькают Серёга, Алла, люди из пивной.

Вот мы с Наташей заходим в подъезд, где расположена её квартира.

Я перебираю их медленно.

Мне неприятно осознавать, что всё это время за мной следили.

Когда поднимаю следующую фотографию – становится значительно хуже.

На ней я мёртвый.

Лежу на полу в номере Марины. Грудная клетка в крови, рука откинута в сторону.

Ножевое. Тот самый удар Гриши.

Снято сверху, с небольшим смещением.

Я вижу, что кто-то с тщательными навыками фотографа-криминалиста фотографировал меня после смерти.

Вот дверь пивного бара, вот ресторан гостиницы «Юность»…

Моё внимание привлекают три тетрадных переплёта, лежащих на полке в углу.

Тетради точно такие же, как та, что была у Кости за пазухой.

Я подхожу к ним, хватаю первую, раскрываю.

Ничего.

Все страницы аккуратно вырваны под корень.

Вторая тетрадь – с ней то же самое. В третьей тоже вырваны страницы.

Замечаю краем глаза движение.

По ту сторону стекла кто-то есть.

Медленно подхожу к нему. Я вижу всё, а меня не видно.

В помещении появился Артур.

В руках у него двадцатилитровая канистра. Он ставит её на пол, откручивает крышку и начинает обливать бензином всё, что видит.

Глава 19
Повтор

Артур обильно обливает комнату. Когда канистра пустеет, он оставляет полоску и достаёт из кармана коробок спичек, чиркает одной и бросает её на пол.

Огонь вспыхивает мгновенно. Бензин вспыхивает широкой жаркой волной.

Пламя лижет кушетку, раму, шкаф, поднимается к бордовым стенам.

Я еще могу проскочить миом полыхающей мебели, срываюсь к зеркалу и давлю на клавишу, которая должна открыть выход.

Ничего не выходит. Ещё раз. Ещё. Зеркало заклинило.

Хватаю перевёрнутый стул и со всего маху бью им в стекло. Удар отдаётся в руках тупой болью. Стул отскакивает.

Стекло даже не треснуло. Бью ещё раз, уже обеими руками, с размаху. Тот же результат. Будто бронированное.

Дым начинает просачиваться через щели. Сначала тонкий, едкий, потом густой, серо-чёрный.

Он заползает в пункт наблюдения, щиплет глаза, дерёт горло. Я кашляю, прижимаю рукав ко рту, бьюсь в зеркало плечом, кулаками, снова стулом. Бесполезно.

Жар уже чувствуется кожей. Воздуха становится всё меньше. Я мечусь в этом каменном мешке.

Не сдаюсь, ищу выход. Здесь должен быть второй выход.

И в самый последний момент, почти вслепую, рука нащупывает на стене небольшой металлический рычаг.

Дёргаю его вниз изо всех сил.

В стене с тихим гидравлическим шипением отъезжает узкая панель. За ней – тёмный узкий проход.

И сразу возникает сильный сквозняк.

Дым, который до этого медленно заползал в каморку, теперь с затягивает внутрь наблюдательного пункта.

Всё мгновенно тонет в густой серой пелене. Ничего не видно. Глаза режет, в горле встаёт огненный ком.

Я срываю с себя рубашку, которая до сих пор пахнет пролитым утром кофе с молоком, комкаю ткань и прижимаю к лицу.

Дышу через неё короткими вдохами. Запах кофе смешивается с едкой гарью и бензином

Получив дополнительную тягу, пламя за зеркалом мгновенно вспыхивает и превращается в огненное облако.

Огонь с рёвом заполняет всё пространство, озаряя наблюдательный пункт багрово-оранжевым заревом.

Жар охватывает спину раскалённой волной.

Зеркало не выдерживает перепада температуры и с оглушительным треском разлетается на сотни осколков.

Мелкие стеклянные куски зеркала врезаются мне в спину, плечи, одновременно обжигая и рассекая кожу.

Я падаю на колени.

Кислорода в лёгких почти не остаётся. Я кашляю, горло сжимают спазмы, в глазах темнеет.

Я ползу на четвереньках к чёрному проёму, уже почти ничего не соображая, вижу перед собой свою тень. На пороге падаю и отрубаюсь.

День шестьдесят второй.

– … Созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я слушаю гимн, первые два четверостишья я уже выучил наизусть.

Лежу и думаю о том, что есть вещи похуже, чем смерть от удара ножом или спицей.

Удушье – вот самая неприятная и мучительная концовка.

Memento mori. Помни о смерти.

Создаётся такое впечатление, что петля времени решила ознакомить меня со всеми современными способами ухода человека из жизни.

– Партия Ленина – сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт.

Я всё ещё в шоке от пережитого. Кто-то может фотографировать меня и сохранять фотки.

Получается, не зря я думал, что самые серьёзные изменения произошли после того, как я сходил в фотоателье и сфотографировался с описанием вчерашнего дня.

Верховенский. Вот ключ к разгадкам. Он ведёт дневник и, похоже, единственный в этой реальности, кто понимает, что именно со мной происходит.

В этих дневниках он записывает важные события, к ним прилагаются фотографии. Но как, как он их сохраняет?

Он может перемещаться во времени? Создавать события?

Более того, чем ближе я к нему подбираюсь, тем больше у меня в душе растёт уверенность, что он всем этим управляет.

Ну если не всем, то он точно понимает, к каким последствиям приведёт убийство того или иного человека.

Вчера это был Костя, много дней назад – я. Похоже, его совсем не волнуют изменения.

Секта кришнаитов – это игрушка его извращённого ума. Группа для удовлетворения всех нарциссических желаний.

Ему мало просто спать с женщинами.

Ему мало быть «учителем». Ему мало, чтобы на него смотрели как на «бога».

Ему нужно отобрать такую женщину у кого-то, показать, что он сильнее любви человеческой.

Почему он выбрал меня? Почему? Я для него тоже забавная зверушка, над которой он ставит эксперименты?

Что-то типа подопытной мыши, которая должна найти выход из лабиринта?

Как он меняет условия петли?

Кришнаиты раньше бегали в своём танце в другом конце Арбата. Потом все измеилось.

Что было в тот день?

Я решил, что я заново родился, все мои действия приносили страдания другим.

И решил смириться – прожить с миром.

Никого не трогать. Ничего не менять. Просто созерцать.

Но стоило мне медленно отказаться от сопротивления, от участия в его игре, то всё поменялось местами.

Кришнаиты снова возникли у меня на пути. Будто по его сценарию я должен был пообщаться с ними в самый первый день.

Но всё ли он контролирует?

Нет. Тогда бы он не позволил Косте выкрасть дневник. Почему плакала Белла?

Может, она прочитала его записи с подробным описанием убийств?

Была ли тетрадь в сумке у Беллы в первый день в метро? Я силюсь напрячь память, но ничего не вспоминаю, прошло уже два месяца.

Единственный способ узнать – это прожить точно такой же день, как и первый и встретиться с ней.

Я вскакиваю с кровати. Дежурная уже стучится в дверь. Прикрываюсь простынёй. Открываю.

Женщина осматривает меня с ног до головы, задерживается недовольным взглядом на простыне, потом поднимает глаза.

– Проснулся, дебошир?

Всё тот же неприятный сухой голос.

Я перехватываю простыню поудобнее и вспоминаю, что отвечал ей в первый день:

– Почему дебошир? – отвечаю я с вызовом. – Я, между прочим, вчера чуть не умер.

Она укоризненно качает головой:

– Эххх, – тянет она, – такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

– Мадам, – говорю я и чувствую, что мой голос становится грубее, – вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она открывает рот.

– Не надо мне тыкать. Я с вами детей не крестил.

Её лицо меняется. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

– С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

Как-нибудь надо с ней поболтать и узнать, почему она такая злая.

– Хорошего дня, мадам. Добро пожаловать в мой день советского сурка, мадам.

Но она, не оборачиваясь, идёт по коридору.

Слышу гудок тепловоза. Смотрю в окно.

По путям, которые тянутся вдоль гостиницы, идёт поезд.

Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.

Тащится еле-еле.

Может, побежать вниз, догнать, запрыгнуть в вагон и уехать прочь? Как это сделал Авдий Каллистратов из «Плахи».

Когда он вместе с гонцами за анашой запрыгивает в товарный вагон.

Уехать куда-нибудь далеко.

Долго смотрю в след уходящему поезду. Мы ещё повоюем, мой поезд ещё не ушёл.

Мой поезд ещё не пришёл!

Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.

Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос:

– … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

У меня снова мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.

Одеваюсь под музыку.

Я уже даже умею играть часть этой увертюры. Ужасно, с перерывами, как калека, но я обязательно научусь.

Кладу карту гостя в нагрудный карман рубашки.

Перед выходом заглядываю в зеркало в санузле.

Мне кажется, что я уже совсем не помню, как выглядел в моей прошлой жизни, окончившейся два месяца тому назад.

Хочу ли я обратно? Точно нет. Здесь, в дне советского сурка, мне лучше.

Я не говорю, что всё идеально, что-то лучше, что-то хуже, но только дурак променяет молодость и бессмертие на ипотеку и хреновую работу.

Как бы там ни было, чтобы меня там сегодня ни ждало за дверью, у меня есть явный плюс – я жив.

Выдыхаю и выхожу в коридор.

Заперев дверь, иду по указателю к лестничному пролёту.

Дверь ближайшего номера отворяется, и из неё задом выходит мужик лет шестидесяти.

Он в шляпе, чёрном костюме, с чемоданом в руках. Замечаю его слишком поздно.

Мы сталкиваемся с ним в коридоре.

Он выпускает чемодан из рук. Чемодан с грохотом падает, раскрывается. Слышу звук лопнувшего стекла.

– Чпук!

По коридору тут же разносится амбре. Хороший коньяк. «Праздничный».

У петли времени есть чувство юмора, у меня что ни день, то «праздник».

Знакомые пачки. Вспоминаю свои походы к спекулянтам, по ресторанам, на Рижский рынок за цветами.

Как ни странно, больше эти деньги потратить некуда.

Не, ну можно купить в Южном порту какой-нибудь «Жигуль», ну а смысл?

Я даже купленную машину на учёт не смогу поставить, для этого нужно ехать по месту прописки.

Мужик тем временем успевает облаять меня:

– Смотри, куда прёшь! Ирод! Нарожали идиотов!

В первый день к деньгам я не притрагивался, поэтому и сейчас я прохожу мимо – важно сохранить действия и события.

В первый день у меня были наиболее доверительные отношения с Беллой, а я как дурак начал подкатывать к ней со своей обнажёнкой.

– Ну и бабло! Может, помочь собрать трудовые, заработанные потом и кровью?

– Иди отсюда!

Пожимаю плечами.

Молча направляюсь в сторону лестничного пролёта и через минуту оказываюсь в вестибюле здания.

Выхожу, вижу женщину в гостиничной униформе у входа в ресторан.

– Ресторан пока закрыт, – говорит дежурная. У неё усталое лицо. – Можете пока посидеть в кресле, почитать свежие газеты.

– А кроссворды там есть? – спрашиваю я неуверенно.

Дежурная смотрит на меня с лёгким удивлением.

– Не знаю, посмотрите вон там.

Я киваю и оборачиваюсь. Стеклянный журнальный стол с аккуратной стопкой газет стоит в углу.

Слышу людские голоса – Николай и Марина.

Ловлю себя на мысли, что я давно её не видел, но моя неприязнь никуда не делась.

– Идём быстрее!

Второй секретарь, как всегда, добирается до столика первым.

Марина наблюдает, как её спутник ищет газету с кроссвордом.

– Нашёл! Будет чем занять себя. Интеллектуальный труд сделал обезьяну человеком!

Он потрясает над головой газетой, высокомерно глядя на меня.

Мда уж, только тебя эволюция, судя по всему, не затронула.

Каким был скотиной, таким и остался.

Когда они отходят, я подхожу к журнальному столику и привожу разбросанную стопку в относительный порядок.

Беру верхнюю – «Известия».

Опускаю взгляд и смотрю на лицевую страницу, ищу взглядом дату.

«26 июля 1987 года, воскресенье».

– Знаете, какой сегодня день?

Дежурная бросает на меня беспокойный взгляд.

– Воскресенье?

– День сурка. Я просыпаюсь в нём уже шестьдесят второй раз.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

– Вы себя хорошо чувствуете, молодой человек?

Отвечаю, что всё нормально, что я в полном порядке, отхожу от столика с прессой, хотя я себя так не ощущаю.

Марина с Николаем расположились неподалёку в креслах вестибюля.

Спутник Марины нервно трясёт концом карандаша, что-то бормочет, пытаясь разгадать слово, девушка заглядывает в газету через его плечо.

Она сидит чуть наклонясь, сдвинув колени и сложив на них руки.

– Марин, город в Ленинградской области, девять букв… – мужик смотрит в потолок, пытаясь там найти ответ.

– Город в Ленинградской области, девять букв – это «Кронштадт». Недостаток времени на ход и обдумывание в шахматной партии, семь букв – это «цейтнот». Самая удалённая точка орбиты Луны, шесть букв – это «апогей».

Марина чуть щурится и заинтересованно смотрит на меня.

Её задумчивый взгляд скользит по моей фигуре, мужик рядом, замечая её интерес, скрипит зубами.

– Я не тебя спрашивал.

– Ах, да. Простите… – как бы растерянно отвечаю я и смотрю Марине прямо в зрачки, мне даже не верится, что такая девушка оказалась способна подставить моё сердце под нож Гришани. – Я уже ухожу.

– Прощаю, двигай поршнями, не задерживайся…

Вот ушлёпок! Я бы прямо сейчас расквасил тебе нос, чтобы ты научился с людьми разговаривать, но боюсь, тогда петля не даст мне возможности поговорить с Беллой.

Выражение лица Марины меняется, ей становится стыдно за поведение спутника.

– Коль, перестань. Зачем грубить? – она одёргивает своего кавалера, а потом улыбается мне. – Не обращайте внимания, молодой человек.

Я натянуто улыбаюсь в ответ, мне жаль её и её спутника. Прохожу мимо них.

Мы ежедневно встречаем десятки и сотни людей и в большинстве случаев не знаем, что у них в сердце и в голове.

Дежурная открывает ресторан.

– Завтрак начался, – говорит она громко. – Заходите, товарищи.

Дежурная ждёт у входа:

– Карту гостя, пожалуйста.

Первым вхожу в зал ресторана.

Ощущение как у молодого человека, впервые вернувшегося в свою школу после долгого перерыва.

Здесь всё знакомое и родное, и в то же время всё уже чужое.

О первом дне напоминает запах еды – тёплый, маслянистый, с нотками жареного лука и хлеба.

Выбираю тот же столик у колонны, сажусь спиной к входу, чтобы видеть зал. Вокруг пусто.

Наташа в синей форме и белом фартуке стоит у входа в кухню и тихо переговаривается с поварихой.

Ах ты моя красоточка, как мне было хорошо с тобой в те несколько дней.

Твои ложбинки, женственные линии, глаза и улыбка снова волнуют моё мужское нутро.

Но я не могу позволить себе никаких лишних телодвижений, никакого флирта, поэтому когда ты подходишь и принимаешь заказ, я выбираю самый паршивый кофе, который я только пробовал в жизни.

А ещё я попробую свалить без оплаты, а она меня поймает.

Странное ощущение. Мне уже не стыдно, как в первый раз. Это просто рутина действия, которое требуется повторить.

Мне приходит в голову, что примерно то же самое чувствуют актёры в театре, которые отыграли в спектакле целый сезон.

Дальше следует сцена, когда Наташа ставит высокомерного Коленьку на место:

– На десерт у нас свежий воздух. А на завтрак – яйцо, бутерброд, чай или кофе.

Николай сообщает, что он второй… бла-бла-бла.

Наташа расплывается в улыбке:

– Простите. Раз вы второй секретарь… Тогда другое дело! Для вас – перепела, севрюга, осетрина, икра красная, икра чёрная…

Закончив завтрак, я встаю и разворачиваюсь ко входу.

Через пару секунд внезапно ощущаю руку на своём плече.

– Стоять! Куда? А кто счёт оплачивать будет?

– Я оплачу… только…

– У тебя что, денег нет? – официантка всовывает мне в руку листок со счётом. – Оплачивай!

– Почему нет, есть, конечно, только…

– Только что? – не дожидается моего ответа Наташа. – У тебя что, денег нет? Оплачивай!

– Я забыл деньги, сейчас принесу! – я уже собираюсь к выходу, но она делает шаг в сторону и загораживает мне проход.

– Карту гостя оставь!

Я точно так же, как и в первый день, останавливаюсь снаружи у входа в гостиницу «Юность», у барельефа с Олимпийским Мишкой.

Трогаю его нос на удачу.

Московское солнце бьёт в глаза. Я щурюсь и спешу к вестибюлю станции метро «Спортивная».

Московская толпа конца восьмидесятых обволакивает и принимает меня, как своего.

Я замечаю, что многих узнаю в лицо.

Вот дворняга лежит на боку и так же, как и я, наблюдает за столичным мельканием ног.

Вот бабка, которая сейчас докопается до Шатова.

Вот те двое качков в клетчатых штанах останавливают Ивана.

Мимо проходят люди. Старуха в платке останавливается, качает головой.

– Ишь, разоделся как клоун! – бросает она, не скрывая презрения. – Запустил себя, ходит как лахудра!

– Не поймёшь – парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет.

Никто не вмешивается в конфликт. Те, кто смотрят, относятся к парню с осуждением.

– Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

У меня дилемма: избивать их или не стоит. В первый день они мне капитально наваляли.

Решаю, что поддамся. Притворяюсь, что не умею драться.

В результате короткой схватки я оказываюсь на асфальте, но при этом не даю им возможность разбить себе лицо и губы.

– Милиция! Милиция! – кричит старуха.

Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок:

– Ещё раз здесь увижу – убью. – Они уходят.

Короткий разговор с Шатовым. Мы спускаемся в метро.

И вот я уже стою с ним на платформе, он рассказывает про то, как рок-музыка спасёт мир.

На платформу прибывает поезд и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.

«Уууу-ууу-уу-у».

Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.

Я поднимаю глаза и вижу её.

Белла стоит у двери, держится за поручень.

Глава 20
Белла 2.0

Она по-прежнему прекрасна. Вижу, что её глаза на моём месте, в одной руке платок.

Её сумка приоткрыта, заглядываю в неё и вижу… корешок того самого дневника, который она передала «вчера» Косте.

Ещё замечаю корешок романа «Это я – Эдичка» Лимонова, тьфу, какая гадость.

Там же про то, как негр… Ну, в общем.

Наверно, это какое-то заграничное издание.

Вижу, обложка в мягком переплёте.

Никогда не понимал, почему девчонок интересуют подобные ублюдки и их писанина.

Бэлла замечает мой взгляд и застёгивает сумку.

Я же ласкаю взглядом её стройный стан.

Она спешит поскорее выбраться из вагона и быстрым шагом направляется к эскалатору.

Если мои расчёты верны, то я сегодня сумею прочитать дневник Верховенского и понять, кто делал мои фото.

Примерно представляю, откуда меня могли фотографировать.

Белла убегает вперёд, и на Старом Арбате я окончательно теряю её из вида.

Ничего страшного. Я знаю, как встречусь с ней.

Вспоминаю свои наивные мысли о том, что в настоящем времени море возможностей заработать денег.

На самом деле их не так уж много. Анекдоты, бутылки, пение на Арбате.

Всякие экзотические методы типа оптовой торговли книгами или шмотками требуют много времени, больше чем один день.

В остальном выбор невелик. Я могу добыть крупные суммы только путём грабежа или мошенничества.

Кстати, я давно вынашиваю мысль ограбления советского банка.

Мне кажется, что их не особо охраняют. Но сейчас нельзя отвлекаться.

Цель – дневник Верховенского, добуду, а там посмотрим и покуролесим.

Я уже настолько привык к текущей обстановке, что совсем не замечаю, что на Арбате немного грязновато, множество обветшалых зданий стоят заколоченными.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят трое моих знакомцев.

Ирокезы на головах, цепи, нашивки, кожаные жилеты. Они лениво переговариваются между собой, иногда смотрят на прохожих с вызовом, но никто не обращает на них внимания.

Вот две девицы, которые сейчас попросят у них закурить, которым я «гадал» и нес всякую ахинею.

– Был папирос, да и тот прирос.

Дружки его мерзко смеются.

Переполненная урна, рядом с которой валяется вафельный стаканчик – фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.

Сейчас в галерее шаржистов мне будут предлагать себя нарисовать.

Интересно, есть ли разница для петли между не проявленной фотографией и портретом?

Надо будет как-нибудь проверить.

Вот где-то здесь меня фотографировали в первый раз на Арбате.

Я вскидываю голову и пытаюсь обнаружить окно, из которого за мной наблюдали или наблюдают. Кажется, что колышется занавеска.

Вспоминаю, что я такое наблюдал, когда менял во дворике на Садовом кольце номера на угнанной «Волге».

Немного жду, но так и не вижу никого с фотоаппаратом.

Книжные развалы чередуются с лотками с матрёшками, значками, продаются шапки-ушанки, тельняшки. Шумно. Многолюдно.

Слышу – звуки кришнаитской музыки, которые постепенно нарастают откуда-то сбоку.

Мои кришнаиты. Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся восторженными улыбками.

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Мы с Шатовым пропускаем толпу в оранжевых одеждах мимо себя.

Один из карикатуристов хватает меня за рукав.

– Молодой человек, не желаете дружеский шарж? Это займёт всего пятнадцать минут и совершенно недорого! Всего пятнадцать рублей!

– Нет денег, прости, в следующий раз, – отвечаю я.

– Тогда давайте за десять, – не сдаётся он.

– Нет, спасибо.

– Пять!

Я машу рукой, и мы с Шатовым двигаемся дальше.

Думаю, что на еду я здесь смогу заработать.

Вдруг чуть впереди спорят и ссорятся два продавца. Один переворачивает лоток второго.

– Ты что делаешь, баран! – кричит высокий, с красным лицом.

– Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? – отвечает второй, коренастый, с короткой стрижкой.

– Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя целых десять минут тёрся. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?

Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.

Шатов ускоряет шаг и сообщает:

– Лёх, ты иди, я тебя догоню.

Я смотрю в сторону, где у одного из лотков стоит компания металлистов – несколько парней в кожаных куртках и джинсовых жилетках, с длинными волосами и нашивками на спинах.

Шатов чуть ли не бегом направляется к ним.

– Увидимся, Ваня. Не уходи далеко, я вернусь через часика два. Верну долг.

– Хорошо.

Он разворачивается и почти бежит к компании металлистов, даже не оглядываясь.

Я остаюсь стоять на месте, провожая его взглядом. Мой план в действии.

Если сегодня не повезёт с дневником, то есть шанс перехватить Верховенского во время разговора с Шатовым.

Нужно спеть «Знаешь ли ты» в подворотне, получить ведро воды, потом «потолкаться» за хлебно-музыкальное место с Аллой.

Я даже делаю фальшивую попытку спеть, как в первый день, без подготовки.

Я делаю глубокий вдох, считаю про себя: 1, 2, 3, 4 – и собираюсь начать.

Из горла вырывается хрип.

Люди проходят мимо, кто-то бросает быстрый взгляд, кто-то улыбается, но никто не останавливается.

Теперь нужно «распеться». Нахожу небольшую арку, за которой видно маленький дворик.

Захожу в небольшую арку, за которой видно тот самый маленький дворик.

Останавливаюсь в центре, закрываю глаза. Надо представить Беллу.

В сознании появляется Белла, бегущая мне навстречу по полю с цветами в полупрозрачном белом хитоне.

Музыка захватывает меня целиком.

И вот я уже представляю, как мы поём вместе:

– Знаешь ли ты, знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног…

– Сердце его теперь в твоих руках, не потеряй его и не сломай…

Я набираю воздух, продолжаю, чувствуя, как из груди по телу разливается светлая энергия.

– Чтоб не нести вдоль ночных дорог…

Но не успеваю я допеть эту строчку, потому что меня прерывает мужской крик с верхнего этажа:

– Да вы заебали! Чтобы вы сгорели уже на хрен с этим Арбатом!

А следом через секунду на меня обрушивается поток ледяной воды.

Я зажмуриваюсь, вздрагиваю, втягиваю голову в плечи, даже зная, что на меня опрокинут целое ведро.

Я мокрый, выхожу из подворотни, с меня ручьём течёт вода.

Нахожу себе место и набираю воздуха в грудь, но тучная Алла Аркадьевна останавливается, раскладывает прямо рядом со мной складной стул, достаёт аккордеон из футляра и недобро зыркает на меня.

– Шагай, давай! Это моё место!

– Вы просто неотразимы сегодня, мадам. Как-нибудь я начну брать у вас уроки и стану очень неплохим пианистом. Но сегодня мне действительно надо идти.

Она строго поднимает одну бровь.

– Мелкая маркетинговая хитрость. Играйте Цоя, «Кино», за него лучше подают, чем за вашу любовную лирику.

– Шагай, я сказала.

Алла Аркадьевна гонит меня с видом человека, не нуждающегося в рыночных советах.

Недалеко от кафе «Берёзка» стоит очередь, торговли пока нет, люди ждут бананов и мороженого.

Тут же неподалёку от очереди, на картонных листах, настеленных поверх брусчатки, танцуют брейк-данс несколько парней в узких чёрных очках.

Вспоминаю, как Наташа учила меня танцевать. Это оказалось не так уж и сложно. При желании можно научиться и брейку.

Рядом – кассетник на батарейках. Играет Пресняков-младший.

Тот самый, с писклявым голосом. Из динамиков несётся: «Зачем не знааааю… ей снятся островааа…»

А мне вот ничего не снится. Или снится, но я этого не знаю. Мой сон короток как мгновение: после того как я вырубаюсь накануне, я сразу просыпаюсь под гимн в новом дне.

Иду дальше. Брейк-данс – это круто, но меня ждут анекдоты.

У магазина «Часы и ручки» – выступление то ли факира, то ли иллюзиониста в чалме, который глотает шпаги, выдувает огненные шары.

Рядом с ним ассистентка, тётка лет сорока в синем цирковом купальнике и белых рейтузах.

Она мило улыбается каждому зрителю, собирая деньги после каждого фокуса. Как ни странно, народ раскошеливается даже на такое.

Напротив театра Вахтангова – знакомый круг зрителей, взрывающийся громогласными раскатами смеха.

В центре круга, образованного зрителями, мои трое знакомых рассказывают анекдоты, сменяя друг друга.

Иногда текст анекдота сопровождается небольшой пантомимой.

Парни периодически пускают шляпу по кругу, довольно нагло требуя свой гонорар.

В такие моменты толпа редеет. Многие не хотят платить.

Зеваки похитрее отходят, чтобы чуть позже снова присоединиться к зрителям.

Через полчаса выступающие заканчивают номер.

Они собирают последние монеты, кланяются, высокий парень в кепке поднимает руку, успокаивая разочарованную публику:

– Спасибо, товарищи-друзья! Ждём вас каждые выходные, в это же время. Не пропадайте!

Публика хлопает и начинает расходиться. Артисты делят гонорар и отправляются в сторону ближайшего бара.

Я смотрю им вслед.

Когда они скрываются за дверью, я подбираю обувную коробку, тут же выхожу «на сцену».

Стою как стойкий оловянный солдатик по стойке смирно, руки по швам. Просто смотрю перед собой. Молчу.

Люди, слушавшие предыдущее выступление, снова начали собираться в круг.

Проходящие мимо приостанавливаются, спрашивают друг у друга:

– Что тут будет?

– Сейчас начнут рассказывать анекдоты, – отвечают «бывалые».

Круг становится плотнее.

Быстро собираю вокруг себя новую толпу.

Вот и мой первый заработок.

Кто-то посылает ребёнка с пятнадцатикопеечной монеткой к коробке, я кланяюсь в благодарность и продолжаю рассказывать.

Анекдот сменяется анекдотом, в коробку летят монеты.

Всё идёт хорошо, продолжаю веселить публику.

– Едут на мотоцикле три мужика, два нормальных, а посередине заика. Заика кричит водителю: «Б-б-б-б-б…»

Тот, что за рулём: «Что быстрее⁈» – и прибавляет газу.

Заика: «Б-б-б-б-б…»

Водитель за рулём: «Что ещё быстрее⁈» – снова прибавляет скорость, мотоцикл несётся, двигатель орёт.

Заика: «Б-б-б-б-б…»

Тот, что за рулём: «Куда ещё быстрее⁈»

Заика кричит водителю на ухо: «Б-б-б-орю сдуло!!!»

Когда заканчиваю, чувствую на себе недобрый взгляд.

Обернувшись, вижу набухавшегося рассказчика анекдотов, направляющегося ко мне.

– Слышь, парень. Ты на чужой территории работаешь. Это место платное. Я здесь выступаю с моими пацанами.

– Прости, я не знал.

– Прости в карман не положишь. Ты должен кон… конп… конпенсировать… короче, заплатить!

Он заглядывает в коробку, прикидывает, сколько там денег.

Каждый раз он угадывает почти до копейки, не актёр, а сканер-счётчик купюр.