Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22
Хуже не будет

Когда Белла открывает дверь, в дверном проёме возникает Костик.

Он стоит не двигаясь и молча смотрит на нас. Нужно действовать, иначе дневника мне не видать.

Костик переводит взгляд с меня на Беллу. Потом обратно.

– Белла, – говорит он ровно. – У тебя гости? Мне зайти позже?

Он видит, что мой взгляд направлен на сумочку с тетрадью.

Я больше не жду, рвусь к комоду. Рука уже почти у сумки – ещё десять сантиметров, ещё полсекунды…

Но Белла непостижимым образом оказывается быстрее.

Как только она уловила взгляд Костика, то тут же метнулась мне наперерез – стремительно, как молния. Как будто только и ждала этого момента.

Девушка выхватывает сумку из-под моей руки и отступает на шаг, прижимая к груди.

– Что ты делаешь? – её голос звучит твёрдо.

В глазах нет растерянности, только презрение, как к мелкому воришке.

– Это низко… воровать у людей, спрятавших и приютивших тебя.

Она, конечно же, не помнит, что мы с ней несколько раз уже встречались.

Для неё я – просто незнакомец, который ворвался в её жизнь через окно, говорил о Матиссе и Лимонове, а теперь пытается украсть её вещи.

Костик делает уверенный шаг вперёд и входит в мастерскую.

– Белла, – спрашивает он, не отводя от меня взгляда, – Всё в порядке?

От того самого добродушного кришнаита, который безропотно собирал осколки от бутылок, не осталось и следа.

Я вижу, как лицо этой симпатичной красавицы меняется. Теперь меня здесь не рады видеть.

– Простите, мне очень нужна эта тетрадь, ребят, я могу вам всё объяснить…

Но Белла резко перебивает меня:

– Убирайся!

– Белл, подожди, ты хотела узнать, почему я сказал, что завтра – это день, который никогда не наст…

– Я сказала, вон!

Её глаза пылают праведным огнём. Не знаю, почему красивые девушки становятся ещё привлекательнее, когда злятся.

Может, потому что мы чувствуем, что они полны жизненной силы?

Гнев – это демонстрация силы и готовности бороться. Румянец на щеках – признак здоровья и страстности. Огонь в эмоциях – это признак «опасной красоты».

Смотрю на кришнаита. Он теперь в некотором замешательстве.

Видно, что Костя вспоминает фразу, которая заставит отказаться его от места в своей иерархии в секте.

Кажется, что Белла не замечает тревожного взгляда Костика. Она прижимает тетрадь к груди и указывает мне пальцем на дверь.

Не драться же мне с ней. Сегодня мне здесь ловить нечего.

Я понимаю, что когда Белла в таком настроении, я от неё ничего не добьюсь, как и во время всех моих бесчисленных предыдущих попыток наладить контакт.

Киваю и, не прощаясь, выхожу из мастерской.

Когда я спускаюсь по лестнице, то слышу, как за спиной захлопывается тяжёлая дверь.

Чтобы не терять времени, какая ирония, я всегда думал, что его-то у меня навалом, решаю поскорее попасть в следующее 26 июля.

Способ приходит в голову моментально.

Поэтому решительной походкой направляюсь в сторону Калининского проспекта.

Когда я обедал в ресторане «Арбат» много дней назад, то из окна наблюдал, как по перекрытому проспекту по направлению к Кремлю проносятся правительственные лимузины «ЗИЛ».

Два «членовоза», мотоциклы и машины сопровождения.

Скорее всего, это машины генсека СССР, с Горбачёвым в салоне.

Поэтому добираюсь до Калининского и прогуливаюсь вдоль витрин по широкому тротуару.

Когда вижу, что движение по Калининскому прекращается, готовлюсь к броску.

Со стороны гостиницы «Украина» несутся на огромной скорости чёрные монстры. Сто тридцать, не меньше.

Прикидываю кратчайший маршрут и время, которое мне потребуется, чтобы достичь середины дорожного полотна.

Вычисляю примерную скорость движения машины.

День шестьдесят третий.

– Сегодня дочитаешь?

Она задумывается.

– Завтра точно дочитаю!

Я больше не употребляю опрометчиво брошенную фразу о том, что завтра – это день, который никогда не наступает.

Похоже, что это триггер не только для меня.

Три глухих удара в дверь мастерской.

Это явился Костик.

Белла ещё держит кисть над холстом, а сумка с дневником лежит на комоде, застёгнутая медной молнией.

Сегодня я не стану сидеть сложа руки.

Девушка оборачивается к двери, кисть замирает.

На полотне – дождливый Арбат, фонари, лужи. Подойдя поближе, снова чувствую запах скипидара и масляной краски.

Солнце пробивает в мансардные окна широкими косыми лучами, в которых кружится золотистая мелкая пыль.

Поднимаюсь вместе с Беллой, мы почти синхронно делаем три шага.

Я уже нахожусь у комода, стоящего у стены. Сумка лежит внутри, дневник с голубой в разводах виниловой обложкой.

Моя рука хватает ремешок раньше, чем Белла успевает повернуться.

В одно мгновение перекидываю сумку через плечо. Белла всё ещё не видит меня. Дверь снова открывается.

На пороге старший помощник Гуру – Костик.

Я же не жду и несусь к узковатому мансардному окну.

Оно расположено выше уровня груди.

Подбегаю, руки на подоконник, отталкиваюсь, выжимаю корпус вверх руками, закидываю правую ногу. Я уже наверху и выскакиваю наружу.

Горячий воздух тут же бьёт в лицо – это жар раскалённой жести.

Тело сразу чувствует наклон ската кровли. Бросаю взгляд через плечо назад и вижу их.

Белла стоит посреди мастерской, Костик у окна, их лица полны отчаяния.

Мысленно веду с ними монолог.

Что поделать, мне тоже очень нужен дневник, я прочту его, а потом обязательно верну вам.

Я уже бегу по крыше, громыхая своей обувью.

Крыши Старого Арбата в июле восемьдесят седьмого – отдельная песня.

Оцинкованная жесть с рёбрами жёсткости, старые водосборные желоба с ржавчиной.

Отсутствие перил и ограждений, слуховые окна с облупившейся краской, телевизионные антенны со щупальцами, раскинутыми во все стороны, внешне похожие на инопланетные формы из НФ.

Бегу вдоль конька. Сумка бьёт по бедру, как ни странно, сзади – тишина.

Ещё раз оборачиваюсь на бегу. В мансардном окне мастерской два силуэта. Белла и Костик. Они не вылезли и не стали преследовать.

Кажется, Костик что-то кричит мне вслед, приложив, как рупор, ладони ко рту.

Чуть не спотыкаюсь о ребро жёсткости, снова поворачиваю голову вперёд.

Из-за грохота жести не слышу ни собственного, ни звуков улицы, ни крика Костика.

Я бегу туда, где стоял десантник Серёга.

Узкая чёрная щель между двумя домами метрах в десяти впереди.

Я разгоняюсь изо всех сил. Слишком поздно понимаю, что теперь дом, с которого мне предстоит стартовать, чуть ниже по уровню, чем тот, на который прыгаю.

Но уже не остановиться.

Ноги сами отталкиваются от края. Тело летит, будто зависает в воздухе.

Вижу собственные руки, выставленные вперёд и готовые схватиться за край противоположной крыши.

Стена приближается, вот она уже близко, совсем близко. Но мой прыжок неудачен. Ноги ниже уровня, больно бьюсь о кромку грудью, она сдавливается, а потом пружинит, отбрасывая меня назад.

Я пытаюсь хоть за что-нибудь схватиться руками, но лишь секунду скольжу, обжигаясь ладонями о раскалённую жесть.

Потом срываюсь и лечу спиной вниз, глядя в голубое небо.

Тело непроизвольно медленно двигает конечностями, руки делают гребки по-собачьи, а ноги будто вращают педали велосипеда.

Глаза мои широко раскрыты. Я успеваю подумать, что дневник падает вместе со мной и что я снова в этот раз не сумею его прочесть.

Завтра снова придётся воровать его у Беллы с комода.

Крыши, с которых я прыгал и сорвался, стремительно удаляются, полоска неба между ними становится всё уже.

Я не кричу, просто падаю и жду конца дня.

Удар об асфальт наступает раньше, чем я успеваю напрячься.

День шестьдесят четвёртый.

– Сегодня дочитаешь?

Белла задумывается и отвечает так же, как и в предыдущие дни:

– Завтра точно дочитаю!

Эх, моя ты хорошая девочка.

Завтра – это день, который никогда не наступает. Зато знаю, какие события наступят через пару минут.

Конечно же, узнаю этот стук.

Три коротких удара в дверь мастерской.

Сегодня всё то же самое. Кисть замирает над холстом.

Я поднимаюсь медленно, будто просто хочу размять ноги, девушка направляется к двери.

Я понимаю, что у меня есть время, поэтому делаю всё неторопливо, без суеты.

Подхожу к комоду.

Чтобы она не подумала, что я запал на сумочку и ворую её вещи, просто расстёгиваю молнию и достаю тетрадь.

По-студенчески засовываю себе дневник Верховенского спереди, за пояс, и уверенно направляюсь к окну, ведущему на крыши, пока Белла отпирает.

Костик снаружи говорит что-то, стоя у двери.

Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой.

Белла отвечает, а потом они оба смотрят на сумку.

– Э! Стой! – кричит мне вслед Костя.

В это время я кладу руки на подоконник, отталкиваюсь, выжимаю корпус вверх руками, закидываю правую ногу.

Выскакиваю наружу.

Горячий воздух снова бьёт в лицо – это жар раскалённой жести.

Но на этот раз я не иду в сторону переулка между крышами, в мои планы больше не входит умирать от падения с высоты.

Это, конечно, в каком-то смысле романтично. Свободный полёт и всё такое, но очень больно. Даже не менее болезненно, чем удар ножом в сердце или гибель в огне.

Но, пожалуй, я пас.

Делаю шагов десять и, к своему удивлению, слышу грохот шагов сзади.

Разворачиваюсь и вижу, что Костик уже вылезает из слухового окна и пускается за мной в погоню.

– Эй! – орёт он за спиной! – Стой, кому говорят! Верни тетрадь, или хуже будет.

Хуже уже не будет, Костя.

Если нам придётся вступить в рукопашную, я знаю, что одержу победу, потому что уверен в своих силах.

Несмотря на его опыт войны в Афганистане.

Белла стоит посреди мастерской, глаза широко раскрыты.

Он демонстрирует невероятную прыть и метра через тридцать догоняет меня.

Его рука хватает меня за одежду. Ткань трещит.

– Отдай тетрадь, – говорит он, – это не твоё!

Я замедляю бег, бью локтем, не поворачиваясь, удар приходится по касательной в скулу, но он не отпускает.

Вторая рука хватает меня за плечо. Мы тяжело падаем на скат – оба катимся по скату.

Он пытается выхватить тетрадь, а я освободиться из его объятий. Железо горячее и скользкое. Я чувствую, как мы сползаем вниз, к краю.

Резко дёргаюсь в сторону, освобождаю руку. Бью его в бок. Он кряхтит, я через мгновение на ногах. Костя продолжает скользить к отвесному краю. Движение прекращается у карниза.

Я вижу, как он сидит на заднице, его нога свисает с самого края. Он опирается ладонями об обжигающие листы жести.

Он боится пошевелиться, по всей видимости, парализован страхом падения.

Вижу, что его сотрясает мелкая дрожь. Расстояние до него небольшое, метра два.

– Успокойся, – говорю я, – я сейчас тебя вытащу. Я тот, о ком говорил твой гуру, – пришёл тебе на смену. Завтра – день, который никогда не наступает. Мне нужно прочитать дневник, а потом я его вам верну.

Снимаю ремень, выкладываю тетрадь на крышу. Ремень перекидываю петлёй через ближайшую антенну, кажущуюся надёжной.

С длиной ремня и размаха рук достану до Кости.

Начинаю аккуратно спускаться боком. Одной рукой держу ремень.

Вижу, что он заглядывает вниз. Там – пять этажей. Двор, тротуар, припаркованные машины, кажущиеся отсюда малюсенькими. В его глазах страх.

– Не смотри вниз, смотри в мою сторону.

Костя сидит на краю и бросает на меня недоверчивые взгляды.

Впервые в его глазах страх. Так он может и за собой потащить.

Отгоняю от себя эти дурацкие мысли, просто протягиваю руку.

– Давай.

Костя хватает меня за руку. Мы перехватываем друг другу запястье.

Я тяну на себя. Довольно тяжело. Он и пальцы скользят. Но я упираюсь ногами в ребро жёсткости и вытягиваю его обратно на скат крыши.

Мы оба заваливаемся на горячее железо. Дышим тяжело. Он смотрит в небо. Я смотрю на него.

А потом он разворачивается и делает бросок к тетради, лежащей выше.

Костик не удерживает дневник, и я вижу, как он летит на другую сторону крыши за конёк.

Бросаюсь наверх вслед за Костиком, но поздно. Тетрадь слетает с карниза вниз на улицу Старый Арбат.

Я молнией бросаюсь к ближайшему слуховому окну.

Костик, наоборот, проворно перемещается обратно к слуховому окну художественной мастерской.

Уверен, что я доберусь до тетради внизу быстрее.

Окно оказывается чуть меньшим, чем казалось издалека.

Туда нужно ещё втиснуться.

Низкое, с облезшей зелёной краской, стекло мутное от пыли и птичьего помёта.

Толкаю – закрыто, тогда бью ногой в раму – дерево трещит, но держится.

Не хочется разбивать стекло, мне необходимо попасть внутрь, не порезавшись.

Второй удар – и она поддаётся и распахивается внутрь. Я пролезаю внутрь ногами вперёд, плечами, потом уже всем телом.

Повисаю на руках, спрыгиваю вниз. До пола ещё полметра.

Тут невысоко, но очень пыльно, мои ботинки поднимают вековую взвесь.

Пыль стоит столбом. Она тут везде – толстым, серым, почти бархатным слоем на всём, что вижу.

Нужно как можно быстрее спуститься вниз. Любой прохожий может его подобрать, унести с собой, затерять.

Темнота чердака. Немного давит после яркого солнца на улице.

Делаю шаг и тут же падаю. Я зацепился ногой за что-то, напоминающее мешок с керамзитом.

В лицо бьёт густой запах мышиного помёта, застарелого дерева и газет.

Я поднимаюсь, глаза привыкают к темноте.

Чердак завален всяким хламом под завязку. Доски, сложенные штабелями.

Старые школьные парты с вырезанными ножиком словами. Мешки с керамзитом, оконные рамы.

Макулатура – тонны газет, журналов, книг без обложек, связанные шпагатом.

Всё это стоит навалом, почти не оставляя проходов.

Да. Я ошибался, когда думал, что доберусь до первого этажа быстрее Костика.

Я продираюсь вперёд. Руки скользят по пыльным поверхностям. Колени упираются в острые края досок. Где-то впереди должен быть люк.

Пыль поднимается с каждым движением. Я чихаю, а глаза слезятся.

Уже подумываю, как вернуться обратно, но нога натыкается на деревянную рейку на полу. Присаживаюсь, рука нащупывает прямоугольную раму.

Люк.

Фанерный квадрат, прикрытый слоем той же пыли и обрывками газет.

Заперт.

Я встаю во весь рост, насколько хватает сил, бью ногой.

Фанера трещит, люк вылетает вниз с сухим треском, унося с собой облако пыли.

Свет лестничной клетки теперь бьёт снизу и освещает чердак.

Встаю на четвереньки и заглядываю вниз.

Лестницы на чердак нет. Наверно, срезали, чтобы не лазала пацанва.

Нельзя тратить время.

Не дожидаюсь, пока жильцы выбегут на шум, повисаю на руках и спрыгиваю.

Бетонный пол с метлахской плиткой больно отдаёт в ноги, с меня и с ворса сыпется пыль.

Когда дверь всё же открывается, из неё на меня пялится полноватая пенсионерка в халате и бигуди.

Видимо, покрыть таким толстым слоем пыли, что она теряет дар речи и молча затворяет дверь, закрывая её на все замки.

Наверняка сейчас станет звонить в милицию, нужно тем более скорее бежать вниз.

Пока спускаюсь, вдыхаю запахи подъезда – вот тут готовят борщ, а здесь жарят рыбу.

Лестница крутая, старая, с многократно покрашенным масляной краской облупившимися перилами.

Я лечу вниз, перепрыгивая по две-три ступени. Этаж. Ещё этаж.

Сердце бешено колотится в груди. Шансы невелики, уж слишком много времени я потерял, продираясь сквозь хлам на чердаке, но очень надеюсь, что успею выскочить на Арбат раньше, чем Костик спустится через мастерскую.

Выскакиваю на площадку первого этажа, толкаю тяжёлую парадную дверь.

Ещё в подъезде слышу крики и возбуждённые голоса.

– Убили! Убили!

Сердце ёкает. Неужели я опять не успел.

Яркий июльский свет бьёт в глаза. Арбат. Жара. Шум.

Я вижу картину, которую уже наблюдал.

Верховенский идёт к чёрной «Волге», держа в руках тетрадь с виниловой обложкой и бело-голубыми разводами.

Он безразлично оборачивается на стук двери за моей спиной, садится на заднее сиденье, захлопывает дверь, и машина тут же трогается с места.

У стены дома напротив, на коленях сидит Белла и держит в своих руках голову бездыханно лежащего Костика.

Она гладит его по волосам, раскачивается всем корпусом, по её лицу текут огромные слёзы.

Глава 23
Нет ключа

Я стою на тротуаре, и июльский зной плавит асфальт у меня под ногами.

Чёрная «Волга» уже далеко. Заднее стекло блестит на солнце, и в нём – только смутный силуэт.

Затылок Верховенского. Он не оборачивается и больше не смотрит на меня.

Знаю, что в руках у него та самая тетрадь с виниловой обложкой, с бело-голубыми разводами.

Он опять заполучил её раньше меня. Дневник снова уплыл.

Столько усилий, и пока всё впустую. Первое, что я увидел, выбежав и подъезжая, это как Верховенский выдернул его из ослабевших рук Кости.

Эх, всё могло быть по-другому! Не попади я на этот злосчастный пыльный чердак.

Мне остаётся только с досадой смотреть на удаляющуюся чёрную машину.

Я перевожу взгляд на Беллу.

Она по-прежнему сидит на коленях прямо на пыльном асфальте, подобрав под себя ноги. Голова Костика у неё на бёдрах.

Глаза его закрыты.

Она гладит его волосы, будто не верит в произошедшее. По её лицу текут крупные слёзы, но она не вытирает их, не всхлипывает.

Наши глаза встречаются.

В них нет ни страха, ни растерянности.

В её взгляде только немой укор. Он пронзительный, прожигающий насквозь.

«Это ты его убил», – читается в нём.

Она плачет молча, не произносит ни слова. Но мне кажется, что я слышу эти слова так громко, будто она кричит.

Ну да, кто же ещё? Конечно я, твой дружок Верховенский тут ни при чём. Мысленно парирую её обвинение.

Стою несколько секунд как вкопанный. Ругаю себя за то, что избрал тот дурацкий маршрут вниз с крыши.

Хочу шагнуть к ней, хочу сказать, что я пытался спуститься быстрее Кости, обогнать его. Что я не успел, что я сам не понимаю, что происходит в этой проклятой петле.

Она не видела, что я спас Костю после затеянной им самим потасовки и вытащил с края крыши, и у меня не было никакого желания причинять ему вред. Интереса.

Но не двигаюсь с места.

Сейчас она меня не поймёт, как это было в прошлые разы.

Она уверена, что я – причина. Она думает, что если бы я не выхватил дневник, то Костя был бы жив.

Она не знает, что каждый раз, когда она отдаёт дневник Косте, Верховенский поджидает его у подъезда и убивает.

Ей невдомёк, что я пробую изменить всё это.

Она продолжает смотреть на меня поверх голов.

Люди вокруг начинают оборачиваться. Сначала те, кто стоял ближе. Потом те, кто дальше. Шёпот ползёт по толпе, как рябь по воде.

– Куда она смотрит? Кто этот парень?

Я чувствую их взгляды и отворачиваюсь.

Иду мимо людей, которые провожают меня угрюмыми советскими взглядами.

Белла продолжает смотреть мне в спину так, что начинает казаться, что между лопатками начинает жечь.

Делаю вид, что вообще не понимаю, что здесь произошло, что я просто прохожий, случайно оказавшийся в неудачном месте в неудачное время.

Ноги сами выносят меня на шумный Старый Арбат.

Иду к ашраму. Что ж, если сегодня я ничего не добился от Кости, то попробую добиться от Киры с Артуром.

Скорее всего, они действуют по прямому указанию Верховенского.

Я не получил дневник из сумки Беллы, попробую раздобыть остальные тетради.

Те три пустых тетрадных переплёта, что я видел на полке в пункте наблюдения за зеркалом.

Возможно, смогу добраться до них раньше, чем их содержимое будет выпотрошено.

А ещё заберу фотографии, пока Артур не спустился туда с канистрой и пока всё это не превратилось в пепел.

В прошлый раз я не успел ничего разглядеть толком.

Может быть, смогу обнаружить там систему или важные детали, не заметные на первый взгляд.

Добираюсь до здания, в котором расположено общество советско-индийской дружбы.

Вхожу в полуподвальное помещение ашрама. Знакомый запах – благовония, пряности.

Кришнаиты мелкими группками снуют по коридору, но стоит мне приблизиться, как они расступаются. Не смотрят в мою сторону. Отводят глаза. Стараются избегать контакта.

Так уже было, когда они шарахались от меня как от чумного.

Киры и Артура нигде не видно.

Я не обращаю внимания. Иду прямо в зал, где проводятся служения.

В зале несколько человек сидят в позе лотоса или по-турецки прямо на полу, они тихонько переговариваются.

На многих лицах добродушная улыбка.

Останавливаюсь посреди зала и говорю громко:

– Здравствуйте, братья и сёстры. Я ваш новый учитель.

Несколько человек поднимают головы. Взгляды настороженные, почти враждебные.

– Когда придёт время, ваш прежний учитель подтвердит, – продолжаю я. – Он пригласил меня занять место вместо себя. Можете мне верить.

Моё представление встречают молчанием.

Потом кто-то из дальнего ряда тихо произносит:

– Мы тебя в первый раз видим. С чего нам тебе верить?

Ещё один голос вопрошает:

– А где сам Прабху Костя?

– Прабху Костя отошёл в мир иной, царство ему небесное и всё такое.

Атмосфера накаляется. Люди начинают переговариваться, волноваться.

Я обвожу глазами зал и замечаю Саню – того самого Сатью, который в прошлых циклах был моим старшим учеником.

– Саня. То есть Прабху Сатья, мне нужна твоя помощь.

Он хмурится.

– Простите… мы знакомы?

– Конечно знакомы. Ещё как, подойди ко мне.

Саня медленно качает головой. На лице – искреннее замешательство, но всё-таки он подходит.

– Я вас впервые вижу. Честное слово. Как мне узнать, что вы говорите правду? Вы и одеты по-другому, вы не похожи на одного из нас и говорите по-другому.

В следующий раз нужно будет узнать что-нибудь из его жизни и секретов, сыграть «прозорливого гуру».

Я понижаю голос:

– Слушай. Очень долго объяснять. Назначаю тебя старшим учеником. Правой рукой. Ты будешь помогать вести всё здесь.

Потом делаю жест, он подставляет ухо.

– Завтра – это день, который никогда не наступит, – шепчу я ему еле слышно.

Он резко отворачивается, смотрит на меня уже настороженно, почти испуганно, и делает маленький шаг назад.

– Я… мне нужно идти. Простите.

И уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять посреди зала.

Вокруг люди продолжают смотреть на меня как на чужака, который ведёт себя неподобающе и несёт ересь.

Но и прогнать меня не решаются.

Ладно. Хрен с вами.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. На этот раз сам нахожу клавишу, открывающую тайный ход.

Никто не пытается меня остановить – все стараются держаться подальше.

Спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Панель за спиной снова почти бесшумно закрывается.

Коридор с персиковыми стенами. Тяжёлая деревянная дверь. Я сразу направляюсь в помещение с зеркалом.

Внутри всё так же: бордовые стены, чёрный пол, рама с петлями, кушетка, зеркало.

Теперь я не обыскиваю каждый сантиметр. В этом нет необходимости. Поднимаю край подушки на кушетке, снова вижу белую хлопковую рубашку с тёмными пятнами крови.

Мне становится немного жаль эту девушку. Несмотря на то, что она повела себя как сука и пыталась завербовать меня, подставить через постель, – она такая же жертва, как и Костя, и все остальные здесь.

Всё так же, как вчера.

Подхожу к большому зеркалу, начинаю обстукивать раму и стену.

Раздаётся тихий щелчок. Зеркало вместе с частью стены подаётся и медленно отъезжает, открывая узкий тёмный проём.

Захожу. Зеркало заезжает обратно.

Здесь снова беспорядок, будто кто-то что-то искал в торопях. Перевёрнутый стул, сдвинутый письменный стол.

Ищу взглядом три тетради. Вот они. Замечаю три тетрадных переплёта, лежащих на полке в углу.

Тетради точно такие же, как та, что была у Кости за пазухой.

Очень надеюсь, что листы на месте.

Подскакиваю к полке, хватаю первую, раскрываю.

Ничего. Все страницы аккуратно вырваны под корень.

Вторая тетрадь – с ней то же самое. В третьей тоже вырваны страницы.

Пусто. Везде пусто. Возможно, они вырваны давно. И я зря пытаюсь найти записи. Кто-то уже забрал или уничтожил всё, что было внутри.

Бросаю взгляд на разбросанные фотографии, кажется…

Кажется, что их мало. Намного меньше, чем я видел в прежнем цикле, когда был тут.

Я замираю, ощущаю запах гари. Он просачивается сюда, в наблюдательный пункт, через щели в раме.

Резко разворачиваюсь. Жёваный сурок! Как же я не заметил!

В помещении за зеркалом виднеются языки пламени.

Получается, что Артур уже спустился и совершил поджог?

Замечаю краем глаза, что пламя охватывает белую рубаху с пятнами крови.

В огне они сначала становятся бурыми, а потом чёрными.

Двадцатилитровая канистра валяется тут же неподалёку. Из горловины продолжает литься бензин.

Интересно, он вообще знает, что я здесь? Стал бы он меня сжигать, зная, что в помещении есть живой человек?

Очевидно, что он действует по чьей-то команде. Сегодня поводов для ревности к Кире я ему не давал. Я вообще её сегодня не видел.

Петля не желает, чтобы я выходил отсюда живой.

Ладно, попробуем подняться. Я могу ещё успеть выбраться на винтовую лестницу, пока пламя не охватило всё.

Отступаю назад, в темноту проёма. Шарю рукой по стене. Нахожу металлическую скобу. Опускаю рычажок, зеркало отъезжает.

Но стоит мне сделать шаг вперёд, как канистра буквально взрывается, обдавая меня брызгами бензина.

Комната превращается в один большой огненный шар.

Я разворачиваюсь, бегу в сторону запасного выхода, пламя врывается в помещение наблюдательного пункта, я снова падаю, задыхаясь на пороге.

День шестьдесят девятый.

– Сука! Сука! Сука!

Я снова был там, в ашраме, в наблюдательном пункте.

Вчера в комнате за зеркалом я нашёл фотографии только за вчерашний день. И снова задохнулся угарными газами, не добравшись до запасного выхода.

Я снова слышу гимн, который теперь начинается со второго куплета.

– Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

на труд и на подвиги нас вдохновил!..

Мне кажется, что чем короче гимн, тем быстрее движется время в течение дня.

Но гнев, раздражение и растерянность я чувствую не из-за этого, а из-за того, что я точно знаю: огонь не просто уничтожает меня и помещение, в котором он задохнулся.

Он уничтожает информацию, запечатлённую на фотографиях.

Когда я обнаружил фотографии в первый раз, то в наблюдательном пункте за зеркалом валялись снимки за все мои предыдущие дни.

Их было несколько сотен, и в суматохе я не успел их разглядеть как следует.

Но когда я попал в то же помещение во второй раз, а это было в день, когда я вытаскивал Костю с края крыши и продирался через чердак, то теперь их было намного меньше.

А именно – там были запечатлены лишь четыре последних дня моей жизни.

Сначала я не обратил на это внимания, но теперь я знаю, что огонь уничтожает снимки за предыдущие дни, и они больше не восстанавливаются.

Кем бы ни направлялся Артур, он каждый раз сжигает не меня, а информацию на снимках.

А вместе с ними он уничтожает мои воспоминания, те события, за которые может зацепиться моё сознание.

После трёх месяцев пребывания в петле времени я уже не могу помнить, что именно я делал в шестой, девятый или тридцать третий день.

Воспоминания могут удерживать яркие факты и события, но не их точную последовательность.

А последовательность событий была единственным инструментом, позволяющим хоть как-то управлять текущей реальностью.

Выходит, что петле совершенно не нравится, что она может быть повторена почти в точности, как в прошлый раз.

Ей не нравится, что я могу самостоятельно вызывать те или иные события, опираясь на свою память.

А ведь прошло всего несколько десятков дней. Что будет, когда счёт пойдёт на сотни или даже тысячи?

Петля уничтожает информацию, которую я использую для того, чтобы понять принцип действия самой петли.

День семьдесят второй.

Я снова был новым «гуру», полностью повторив первый день в общине кришнаитов, пока хорошо помнил его.

Пообщался с Артуром и Кирой, затем нашёл Костю, побывал на служении, чуть не трахнул Киру в квартире, но удержался от соблазна и прогнал её.

Потом «вступил в должность». В подвал я больше не спускался, так как знал, что найду фото только за предыдущие дни.

Снимки начинают копиться с момента последнего пожара, и если я хочу найти систему, то мне нужно снова собирать статистику.

Я много думал, как сохранить информацию, и разработал…

У меня появился свой план. Когда придёт время, я раздобуду костюм пожарного с несгораемым коробом, куда помещу собранные фото.

Сейчас же я решил посвятить себя изучению принципов работы секты, чтобы понять, как Верховенский управлял людьми.

За несколько дней я узнал многое, как это было устроено изнутри.

Это забавно, точнее ужасно, осознавать, как легко заманивать людей, оказавшихся в сложной жизненной ситуации, в секты.

Как легко переформатировать их психику. Лидер может легко забирать ресурсы и эксплуатировать адептов. Люди даже не понимают, что, изменяя темп песнопений, «гуру» влияет на частоту дыхания и настроение.

Опытные «учителя» могут вызывать таким образом эйфорию, рассказывая, что прямо сейчас мимо адептов пролетел «дух божества».

Когда поёт всё братство, новичков ставят в середину, и после сорока минут совместных «позитивных» действий человек чувствует единение с группой.

Это уже не чужие незнакомцы, человек чувствует себя безопасно в «семье», смело садится трапезничать после «службы».

Человеку дарят небольшие безделицы, типа красиво связанных лоскутков ткани, за контакты и информацию о себе.

А потом выцеливать их на собрание – дело техники.

Но больше всего меня поразило, как новички стопроцентно велись на «правило трёх да».

Это когда сначала человеку задают несколько вопросов или произносят утверждения, с которыми невозможно не согласиться – они очевидны, банальны и безопасны.

Люди машинально кивают или говорят «да». А потом пользуются тем, что мозг новичка работает по инерции.

Раз человек согласился три раза, то и в четвёртый раз новичку намного легче согласиться с предложенной идеей.

А по факту четвёртую используют для того, чтобы «протащить» в сознание человека нужную им идею, обойдя его критическое мышление.

При этом людям никогда не навязывали основную четвёртую идею в лоб.

Никто не заставлял его отдавать свои деньги. Ему предлагали ментальное очищение через идею помощи другим.

Помогать, естественно, лучше всего было деньгами.

Сначала я ради прикола просто издевался над ними, заставляя петь ахинею и танцевать вуги-вуги.

Это было весело и доставляло удовольствие не только мне, но и моим новоназванным «братьям и сёстрам».

Но потом поймал себя на мысли, что если я так поступаю с обманутыми, околпаченными людьми, попавшими в секту, не имеющую ничего общего с кришнаизмом, то я ничем не лучше Верховенского.

Моего заклятого врага, выстроившего систему сексуальной эксплуатации женщин «общины» и разрушающего психику людей ради забавы.

Но при этом я упорно шёл к своей цели – к дневнику.

День семьдесят пятый.

Я просыпаюсь в ужасном настроении. Чем ближе я к Верховенскому, тем дальше я от него.

Вчера я понял, что Прабху Костя исчез из 26 июля навсегда, как исчезали люди, которые могли привести к нему.

Точно так же, как исчез до этого дня романтик от алкоголизма, маэстро маргинальной жизни, художник по призванию и бродяга по образу жизни.

И мой хороший знакомый, к которому я уже успел прикипеть душой, хотя мы очень мало общались, – замечательный профессор Лебедев.