Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

День Советского Сурка 2

Глава 1
Мороженое за двадцать копеек

Все персонажи вымышлены, но не случайны.

Ни одно из событий никогда не

происходило в реальности.

***

Меня как из ледяного душа окатило.

Это не случайность!

В памяти тут же всплывает ухмылка того урода, убравшего пожарный багор, моё отчаяние и ужас от осознания, что я задыхаюсь и тону.

А ещё то, что выдающийся в прошлом художник-бомж Анатолий упомянул его фамилию, когда говорил о Бэлле.

И Шатов указывал ему в мою сторону. Чёрт, рано, рано я послал Шатова на хрен.

Нужно было встретиться с ним после ларька с пепси и всё выведать!

Так, спокойно. Ничего не упущено.

Я в петле времени, а значит, даже если я упустил его сегодня, то смогу перехватить завтра.

Не на Арбате, так здесь, на стойке администратора, не тут, так в ресторане.

Правда, для этого придётся снова переспать с Мариной, как в тот день, а я пока на такие жертвы не готов.

До встречи с Наташей ещё полно времени, решаю сгонять на Рижский рынок за цветами.

Когда выхожу из вестибюля метро «Рижская», то вижу длинную очередь человек на двадцать пять за мороженым, которое продают с тележки-холодильника.

День знойный, солнце припекает макушку, прикидываю, что спешить некуда, а мороженого хочется.

– Здравствуйте. Вы последняя?

– Крайняя, – нервно поправляет меня толстая тётка с рюкзаком цвета хаки на плечах.

– Ну, крайняя…

– Я, за мной будете.

Странно слышать это выражение. Никогда его не понимал. Аллё, тётя, я уже за тобой, если ты не заметила.

Киваю.

Очередь двигается крайне медленно. Продавщица – женщина лет пятидесяти, с крупными руками, с мясистым лицом – работает без спешки.

На самой тележке обычное блюдце, в которое она бросает монетки и из него же выдаёт сдачу.

Тут же на столешнице ларька стоит бумажный стаканчик с деревянными палочками.

Их никто не берёт.

Наверно, она могла бы работать порасторопнее, но видно, что ей лень.

Люди в очереди не ропщут, не пытаются подгонять. Похоже, они привыкли, или в этом есть какая-то советская житейская мудрость.

Don’t trouble trouble till trouble troubles you.*

Не буди лихо, пока оно не стало назло двигаться ещё медленнее или вообще не прекратило работу, заявив, что мороженое кончилось.

Наблюдаю за ней всё то время, пока двигается очередь.

Покупатели сами сообщают, что хотят приобрести.

Продавщица выглядит равнодушная холодная как скала, о которую разбивается само понятие «предприятие образцового обслуживания». Она берёт деньги, отсчитывает сдачу, выдаёт мороженое.

И всё это медлительно, будто в замедленной съёмке.

Ни улыбки, ни слова. Наконец очередь доходит до меня.

Агрегат по продаже пломбирного счастья обращает на меня свои очи со светло-голубыми тенями и ярко-красной помадой.

– Пломбир, в стаканчике, – говорю.

Она не отвечает.

Открывает с характерным стуком крышку из пенопласта в металлической рамке, оттуда вверх устремляется ледяной пар.

Потом достаёт из морозильника и ставит на прилавок вафельный стаканчик с мороженым, на котором приклеен голубой кружочек с информацией о продукте.

Всё это с тем же выражением усталого безразличия.

Я лезу в карман, достаю пять рублей. Протягиваю продавщице.

Она с гневом разглядывает моё лицо, будто я ей предлагаю запрещённые доллары.

– Двадцать копеек.

– Да.

– Что да? Сдачи нет, двадцать копеек…

– Простите, но мелочи нет, – говорю, держа купюру в руках. – У меня только пять рублей.

Она не берёт деньги. Пальцы с банкнотой зависли в воздухе.

– Двадцать копеек, говорю. Ты что, оглох?

– Но у меня нет.

Тогда продавщица совершает то, чего я вообще не ожидаю.

Она убирает стаканчик с мороженым обратно в холодильный лоток и переводит взгляд на следующего, как будто разговор окончен и меня не существует.

От такой наглости я поначалу теряюсь…

Очередь сзади волнуется, и я слышу – кто-то вздыхает, кто-то перешёптывается, кто-то нервно переступает с ноги на ногу.

– Секунду! Я попросил пломбир в стаканчике!

Она смотрит на меня. Похоже, что ей лень даже считать.

– А где я тебе размен возьму? Я что, сберегательная касса?

Заглядываю в блюдечко, у неё там достаточно монет.

– Ну вот же у вас есть…

И тут тётка начинает натурально скандалить.

– Ишь, какой умный выискался, а ты в государственную кассу не заглядывай. А тебе сейчас всю мелочь выгребу, а потом как людям сдачу сдавать буду?

Меня подрывает… Я стараюсь говорить спокойно, но уверенно.

– Что вы на меня кричите, мадам? Я вам не мальчик для битья! Когда к вам приходит покупатель, вы обязаны принять оплату. Я понял бы ваше возмущение, если бы я вам сто рублей совал, но это пятирублёвка. Отсутствие мелочи – это проблема продавца. Тем более она есть, эта мелочь.

Я оглядываюсь. Позади человек двадцать. Женщины, мужики, пацан с велосипедом. Все стоят, все смотрят на меня.

Мне кажется, что очередь сейчас съест меня вместо мороженого за задержку.

Но…

Граждане в очереди очень неожиданно встают на мою сторону.

Очередь выплёвывает одно обвинение за другим:

– Правильно пацан говорит!

– В торговле одно ворьё работает.

– Хапают, хапают, никак нахапать не могут.

– Именно! И из-за таких потом дефицит и образуется!

Продавщица прикусывает язык, выхватывает у меня из рук деньги и включает заднюю.

– Четыре рубля, восемьдесят копеек.

Стаканчик с пломбиром снова перемещается из чрева холодного ларя на поверхность.

Забираю палочку без комментариев, но их нет.

Ожидать извинений, конечно, не приходится. В моём прошлом времени сервис и торговля построены для удобства человека, который платит.

А не для удобства того, кто стоит за прилавком. Это – база, как говорили в том времени.

А здесь – наоборот.

Отхожу от ларька, поддеваю палочкой бумажку, выбрасываю её в ближайшую урну.

А потом пытаюсь зачерпнуть мороженое, как ложкой.

Оно твёрдое, замёрзшее, поначалу не поддаётся.

Давлю сильнее, и первый кусочек, первый скол срывается и почти падает.

Я тут же подношу ко рту палочку и стаканчик одновременно, не хочу потерять ни крошки, ни капли.

Понятно, почему люди не берут палочки.

Откусываю. И буквально замираю. Сначала мороженое леденит и сводит холодом передние зубы.

Оно плотное и очень необычное на вкус. Масляное, сливочно-сладкое, не то что в моей прошлой жизни – не воздушная пенка, превращающаяся во рту в сладкое молоко.

А настоящая пломбирная масса, от которой, по всей видимости, мои вкусовые рецепторы начинают танцевать что-то типа «Чунга-Чанги», будь у них ноги и конечности.

Эта вкусная прохлада, эта сливочность тягучая, обволакивающая, покрывает в июльский жаркий день язык и нёбо белой бархатной плёнкой.

И в этой десертной тягучести живёт ещё один вкус – тонкий, едва уловимый. Вкус ванили.

Чёрт побери, а ведь это вкус самой настоящей ванили. Так же как и сливок.

Хитрых вкусовых добавок, обманывающих мозг человека, ещё не придумали.

Точнее, придумали, но ещё не внедрили массово в производство.

Мне кажется, что я начинаю понимать тех, кто в прошлой жизни говорил о том, что продукты в Союзе были натуральными.

Я ем мороженое не «со вкусом ванили», а с ванилью. Без растительных жиров и пальмового масла.

Вафельный стаканчик цвета печенья пропитывается пломбирной влагой – не размокает, нет, а становится чуть более податливым.

Когда я откусываю его край, он приятно похрустывает. Эти два ощущения – хрустящее снаружи, тающее внутри, холодное и одновременно нежное – отлично сочетаются.

Вафли дают свой чуть поджаренный привкус, и он вплетается и смешивается с пломбирно-сливочной массой.

Я зачерпываю палочкой последние остатки массы, потом отправляю в рот стаканчик.

Похоже, это отдельное удовольствие – съесть пустой вафельный стаканчик без мороженого.

Дохожу до первой торговой точки, где азербайджанцы в огромных кепках-аэродромах торгуют цветами.

У них в импровизированных витринах, представляющих собой короба со стеклянными стенками и деревянными рёбрами, стоят гвоздики.

– Розы есть?

– Слушай, брательник, зачем тебе розы, возьми гвоздики, любая тебе даст!

– Гвоздики не нужны, нужны розы.

– У меня только гвоздики, посмотри, какой свежий, красивый товар! Всего рубль пятьдесят штука, для тебя лично – рубль!

Он молниеносно извлекает из короба одну гвоздику, расправляет быстрыми движениями бутон и нажимает пальцами на чашечку – зелёный стаканчик, из которого растут лепестки.

– Сам попробуй, уважаемый, какой крепкий! Неделю стоять будет, гарантию даю!

Я не ведусь на его манипуляции и повторяю вопрос:

– Розы есть? Где розы найти?

Он делает вид, что теряет ко мне интерес, убирает цветок обратно и мотает головой.

Я отхожу от него, делаю пару шагов, теперь он понимает, что я пойду искать цветы дальше на рынке. Тогда он снова обращается ко мне:

– Э, брательник, подожди, да. Пойдём.

Он что-то говорит на своём ближайшему продавцу, у которого такая же витрина, и быстрым шагом направляется к грузовому въезду в рынок.

Через сорок минут я возвращаюсь к метро с огромным букетом роз, купленным за сто рублей.

Все девушки и молодые женщины смотрят в мою сторону, улыбаются.

Мне кажется, что я даже в своём прошлом не покупал таких букетов, хотя там я на женщин денег никогда не жалел.

Пока еду обратно, думаю о словах профессора Лебедева. Жаль, я у него не спросил: если моё 26 июля вдруг закончится и я попаду в 27 июля, это будет 27 июля, следующее за моим последним 26 июля, или любое другое, которое я пережил? Например, вчерашнее, или самое первое?

Когда выхожу, то впервые замечаю вывеску «Фотоателье».

Останавливаюсь, потому что в голове рождается мутная идея.

В прежние времена люди специально делали фото на память.

Почему?

Да потому что это была почти единственная возможность сохранить реальный образ человека. В памяти он стирается или в лучшем случае видоизменяется.

Это единственный реальный отпечаток прошлого.

Что если я сфотографируюсь с листком бумаги, на котором напишу: «Вчера было такое-то по номеру двадцать шестое июля. Вчера происходило то-то и то-то, сегодня вот это и вот это. И дальше всё, что помню про текущий день?»

Тогда получается, что непроявленная фотография, так же как и негатив, не будет подвержена перезагрузке.

Я стою и смотрю на вывеску, решаюсь зайти.

В небольшом зале стоит огромных размеров фотоаппарат с чёрным тканым фокусировочным мехом в виде гармошки.

Пахнет кислотными химикатами – резко, как в поликлинике, только не лекарством, а чем-то похожим на серу и уксус.

Кажется, что этот запах… Он будто консервирует время. Если у запаха был бы цвет, то этот я назвал бы черно-белым.

На стенах фотографии моделей, красивых женщин и импозантных мужчин.

Они все смотрят куда-то в сторону.

Блин, а ведь можно попросить…

Напротив фотоаппарата чёрный бархатный занавес.

– Гм-гм, – покашливаю я, обозначая своё присутствие.

Выходит мужчина в очках, в рубашке с закатанными рукавами, с седыми усами, смотрит на меня.

– Добрый день, – приветствую я его.

– Добрый, – отвечает с выжидающим взглядом.

– Мне нужно сфотографироваться.

– Да, пожалуйста, на документ или на память?

– Портрет. Но мне нужно, чтобы в кадре был листок бумаги. Я напишу на нём текст, и вы снимете меня с этим листком.

– Мне нужен портрет с листком, так чтобы в кадре ещё сохранился листок. Важно, чтобы на бумаге всё было читабельно.

– Простите, – отвечает фотограф, – не понял.

– Я напишу на листике текст, буду держать его перед собой, а вы снимите меня с этим листком.

Понимаю заранее, что он должен удивиться моей просьбе.

Фотограф хмурится, молчит секунды три, смотрит на меня поверх очков. Я замечаю, что в его глазах есть всё, что угодно, кроме удивления: и усталость, и непонимание, и раздражение.

– С листком? – переспрашивает.

– Да. С листком бумаги, на котором написан текст.

– Зачем?

– Это не важно.

Он снимает очки. Протирает их платком. Надевает обратно. И говорит – медленно, как объясняют ребёнку:

– Я не смогу вам помочь.

– Я хорошо заплачу за портрет. Вы же делаете портреты? Сколько вы хотите? Пятьдесят, сто рублей?

– Послушайте. Я делаю портреты. Но портрет – это искусство, в нём нет места вашим желаниям. Это работа художника.

Ни хрена себе! Он не соглашается? Не хочет денег? Мало предложил?

Тем временем он продолжает мне вешать лапшу на уши:

– В портрете важна композиция, момент, атмосфера. Это процесс взаимодействия с тем, кого я фотографирую.

Ну да, ну да. Процесс взаимодействия с деньгами того, кого ты фотографируешь.

– Мне не нужна атмосфера и всё такое. Просто – снимите. Двести рублей.

– Не буду.

– Почему?

– Потому что фото с бумажкой для художника – это бред. – Он объясняет это без злости, просто констатирует. – Я людей фотографирую. Мгновения и эпоху. Если хотите конкретно прожитый день, я нахожу и запечатлеваю красоту. А с бумажкой – это что-то из криминалистики. Простите, это не ко мне…

Сука, как ему объяснить, что мне нужно практически то же самое?

Я хочу запечатлеть конкретно прожитый день!

Что фото – это единственный способ сохранить память именно о сегодняшнем 26 июля.

Я застрял в дне, который повторяется, и каждое утро всё стирается.

Но я не могу этого сказать. Потому что это прозвучит для фотографа как ещё больший бред.

Потому что это – и есть бред для всех, кроме меня.

– Послушайте, маэстро, – я делаю последнюю попытку. – Я хочу отправить послание себе из сегодняшнего дня в будущее. Сегодня 26 июля для меня особенный день, и я хочу, чтобы в будущем я не забыл события этого дня. Я знаю, что память ненадёжна. В отличие от фото. Я заберу фото, мне важно точно помнить, что со мной происходило. Разве я многого прошу? Двести рублей.

– Это не вопрос денег.

– Всё вопрос денег.

– Всё хватит! Это для вас всё вопрос денег! Уходите. Вы мне не нравитесь.

– Хорошо, тогда снимите меня для себя, снимите вашего самого неприятного клиента. За деньги. Я же не прошу бесплатно. Без подвоха и без обмана.

Я выкладываю на стол две купюры по сто рублей.

– Они ваши.

Он зависает.

– Двести рублей за портрет с листком?

– Да. Но только листок на фото должен читаться.

Молчание. Он протирает очки снова. Надевает. Берёт купюры, убирает в ящик стола.

– Есть бумага? – спрашиваю я его.

Он молча протягивает мне чистый печатный лист. Я забираю и начинаю писать на нём события вчерашнего и сегодняшнего дня.

– Я готов.

Фотограф сажает меня перед бархатной занавесью на скамейку. В одной руке я держу букет, в другой – бумагу перед собой.

Он подходит к фотоаппарату и скрывается под накидкой такого же чёрного цвета, что и занавес за моей спиной.

Затем молча подвозит аппарат на колёсиках поближе, долго фокусирует. Потом что-то шипит, и лампа в его руке ярко вспыхивает.

Глазам больно. Щелчок.

– Ещё раз. Не вставайте и не двигайтесь.

Процедура повторяется.

– Готово, – сообщает мне фотограф.

– Когда будет готово?

– Через неделю. Третьего августа.

Меня это не очень устраивает, потому что даже если я попаду в 27 июля, нет гарантии, что я в нём не застряну снова.

– Мне нужно завтра, – говорю.

Он смотрит на меня с раздражением.

– Молодой человек, у меня куча заказов, очередь. Если вы думаете, что вы какой-то особенный, то…

– Многие ли вам платят триста рублей за фото?

– Вы заплатили мне двести… и мне очень не нра…

Подняв глаза, он замолкает, потому что видит, что я с улыбкой протягиваю ему ещё сто рублей.

– Вы очень странный клиент. Пожалуй, вы правы, у меня никогда такого не было…

– Маэстро, не забудьте. Снимки нужны завтра.

* * *

Дверь нашего номера приоткрыта, я из коридора замечаю Горемыкина – следователя, моего соседа по комнате.

Он в пиджаке, воротник расстёгнут, лицо усталое, будто это он, а не я, прожил один раз почти три десятка раз.

Он выходит из номера и толкает перед собой моего неприятеля – усатого широкоплечего казачка Гришу – Гришаню.

Здрасьте, дорогие товарищи…

Руки у Гриши стянуты за спиной наручниками, плечи опущены. Горемыкин ведёт его, держит под локоть, а Гришан пытается скинуть с себя руку следователя по особо важным делам.

– Я сам начальник… – огрызается Гриша, но Горемыкин его не выпускает.

Когда казачок проходит мимо меня, наши взгляды встречаются на долю секунды. Не дольше. Но в этом мгновении – целая вечность.

Я пытаюсь прочитать в его глазах: узнал ли он меня.

Гриша отводит глаза.

– Двигай давай, не задерживайся, – бурчит Горемыкин, подталкивает Гришаню и едва кивает мне.

Я киваю в ответ.

Вот это номер. Неужели Горемыкин приехал в Москву по его душу?

Я, конечно, офигеваю.

Уж не потому ли в тот день, когда Марина его так ждала, он не появился в её номере?

Пока мы с Мариной трали-вали, он уже был за решёткой и давал показания в милиции?

Don’t trouble trouble till trouble troubles you – это английская пословица. Её смысл в том, что не стоит беспокоиться о проблемах или трудностях, пока они реально не коснутся тебя лично.

Проще говоря, не нужно искать конфликтов или вмешиваться в чужие дела, если это напрямую тебя не затрагивает.

Русский аналог: «не буди лихо, пока оно тихо»

Если разобрать фразу дословно, получится: «Не беспокой беспокойство, пока беспокойство не побеспокоило тебя». Идея в том, чтобы не тревожить беду, пока она сама не потревожит тебя.

Глава 2
Рита, Наташа и Нина

Захожу с пакетами к себе в номер.

Достаю свои покупки.

Кроссовки «Адидас» – синие, с тремя белыми полосами, настоящие, мир пока ещё не захлестнул подвальный китайский ширпотреб.

Понимаю, что многие хотели бы иметь подобные кроссовки.

Феномен Adidas в СССР заключался в том, что часть населения желала иметь спортивную одежду и обувь этого бренда, а другая относилась с презрением.

«Кто носит фирму Adidas – настоящий дикобраз. Кто носит фирму Adidas – там любая девка даст»

Две взаимоисключающие народные поговорки.

А ещё есть идеологически выверенная и антизападная: «Кто носит фирму Adidas тот скоро родину продаст.»

Родину продавать я не собираюсь, но из-за отсутствия альтернативы, вынужден пользоваться буржуазными товарами.

Джинсы – тёмно-синие, плотные, ткань приятная, но немного жестковатая, как и должно быть у новых, неношенных.

Тёмно-синяя футболка «Пума» – с логотипом в виде прыгающей кошки на груди.

Её я купил вообще по приколу, потому что Надежда, безусловно относящаяся к относительно просвещённой части молодёжи, цитирующей в процессе торговли Пушкина и Ахматову, но называющая Пуму Ритой. Я сначала не понял, когда она предложила:

– Есть отличная футболка «Рита», в тон. Под цвет штанов и кроссовок. Сейчас принесу.

Я пытался сообразить, что за «Рита». И только когда она распаковала товар с логотипом «Puma», я понял, что это молодёжный стёб или неумение читать по-английски.

Ну, это как джинсы Wrangler во все времена в России, и не только в России, называют Вранглер, хотя следует называть Рэнгле. Спасибо, что не Врунгель.

Надо сказать, что когда я закупался у Надежды, то почувствовал раздражение.

Меня подбешивало то, что некоторые люди в этом времени относились к товарам этих марок как к чему-то магическому.

Они их почти обожествляли, считали, что ношение западной одежды придаёт им особый статус и позволяет прикоснуться к «свободе», рассматривали как «знак приобщения к Западу».

Это просто одежда и обувь. Я покупаю их, потому что они удобные и качественные.

На этот раз Надежда положила мне в виде подарка одеколон «Консул» рижской фабрики «Дзинтарс».

Начинаю с душа, затем чистое нижнее бельё.

Бритьё. У меня в руках отличный станок «Жилет», крем для бритья, помазок и стаканчик стоит на полочку у раковины.

Я подглядел, что Горемыкин макал в горячую воду помазок и сам бритвенный станок.

Поэтому делаю всё то же самое. Щетина помазка от горячей воды становится более податливой, я развожу пену из небольшого объёма крема.

А потом круговыми движениями втираю пену. Втираю в щёки, в подбородок, в шею.

Начинаю бриться.

Натягиваю кожу, бритва оставляет полосу чистой кожи посреди белой пены на щеке сбоку.

Меня охватывает азарт. Понимаю, что в прошлой жизни благодаря почти одноразовым станкам со съёмными кассетами мужики утратили очень важный ритуал.

Работаю станком аккуратно, не торопясь, как брился, наверное, мой дед: тщательно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Ведь таким лезвием можно полоснуть себя по коже и оставить глубокую рану.

У станка нахожу фишку – можно менять угол наклона лезвия, подстраиваясь под тип щетины и чувствительность кожи, вращая ручку.

Мысленно хвалю себя, когда на лице больше нет белой пены.

Сегодня ни одного пореза, возможно, это признак того, что день и дальше будет складываться удачно.

В конце процедуры ополаскиваю лицо холодной водой. Закрываю глаза. Холод бодрит, трогаю подбородок, провожу ладонью по щеке, она скользит, как по стеклу.

Это приятное ощущение.

Настаёт очередь одеколона «Консул». Откручиваю крышку флакона, на нём нет распылителя.

Наверно, на производстве распылителей для духов можно сделать миллионы.

Флакон довольно тяжёлый, пробка – на резьбе. Откручиваю.

Подношу к носу, чуть втягиваю запах – вполне можно перепутать с дорогими и импортными.

«Дзинтарс». Это Прибалтика.

Посмотрим, понравится ли он Наташе.

Наношу на свежевыбритые участки лица.

Горит! Хочется орать, но я сдерживаю себя.

Надеваю джинсы. Футболку «Пума» с логотипом – натягиваю через голову.

Ткань садится на плечи, на грудь, и я вижу в зеркале: футболка обволакивает молодое жилистое тело как влитая, не висит, не топорщится.

Обуваюсь, подхожу к зеркалу. Остаюсь довольным своим видом.

Деньги, ключ от номера, цветы. Всё на месте. Пора.

Выхожу и спускаюсь вниз. В универсальном зале проходит концерт с участием фольклорных коллективов.

Вспоминаю, как украл цветы у джигитов. В следующем цикле надо будет купить два букета.

Один – Наташе.

Второй – для той девочки, которая застала меня в гримёрной и не закричала.

Вижу, как Марина нервно расхаживает во внутреннем дворике гостиницы за столиком.

Мне её даже немного жаль.

Она скользит по мне равнодушным взглядом, а затем смотрит в сторону входа в вестибюль.

Судя по всему, она ищет глазами Гришеньку. Связалась с уродом. Разворачиваюсь и иду в направлении ресторана.

Из-за плеча метрдотеля заглядываю в зал – и сразу вижу ту, кому предназначается роскошный букет в моих руках.

Наташа уже снимает белый фартук, будто сбрасывает с себя тяжёлый бронированный доспех.

Встречает мой взгляд, машу ей рукой, она чуть кивает – головой в сторону служебного входа.

Мол, давай встретимся там, я сейчас.

Киваю в ответ. Разворачиваюсь, выхожу на улицу через парадный, обхожу гостиницу с торца и выхожу к площадке, где я расплачивался с ней, когда она курила в первый день.

Она выходит через некоторое время в простом платье, волосы собраны, но несколько прядей выбились, и от этого она выглядит ещё более симпатичной.

– Это вам, сударыня!

Я протягиваю ей букет, а потом целую руку, едва прикоснувшись губами к кисти.

– С ума сошёл? – она с улыбкой отдёргивает руку, опускает глаза вниз. – Ты так больше не делай. Спасибо за цветы. Они очень… Мне никто никогда не дарил такого огромного букета.

На её щеках появляется румянец, я вижу, что ей очень приятно.

– Пожалуйста, я рад, что он тебе понравился. А что не делай-то?

– Не целуй рук.

– Это ещё почему?

– Не принято так, будто сам не знаешь.

– Как так?

– Ну не знаю, как-то по-дореволюционному.

Я улыбаюсь в ответ.

– Хорошо. Буду по-революционному.

– Не умничай.

– Пойдём? – спрашиваю её и подставляю руку.

Она охотно берёт меня под руку.

– Ты тут по комсомольской линии?

– Если честно, то нет, – меня так и подмывает рассказать, кто я и откуда, но понимаю, что буду выглядеть в её глазах сумасшедшим. – Просто обычный студент.

– Ага, студент. Обычному студенту в нашу гостиницу не попасть.

– Ты меня раскусила, я не обычный.

– И в чём же твоя необычность?

– Ну, например, тем, что в следующий раз я тебе подарю ещё больший букет, но уже из красных роз.

Она снова опускает голову, улыбается – и мне кажется, что эта улыбка сразу делает мир вокруг чуть светлее.

– Дуралей, не стоит тратиться. Наверно, он целое состояние стоит.

– Нет, пустяки. Где ты живёшь?

– Тут недалеко, можно пару остановок на автобусе, а можно пешком.

– Как ты пожелаешь…

– Я бы прошлась.

Мы не спеша идём по тротуару, не спеша.

– Устала? – спрашиваю.

– Немного.

– Представляю, что означает твоё «немного», я знаю, что у тебя сложная работа и к концу смены ты можешь пройти десять километров.

– Всё-то ты знаешь.

– А что, разве не правда?

– Это правда, – отвечает моя спутница и начинает рассказывать про свою работу, про подносы, которые кажутся неподъёмными к концу смены, про гостей, которым всегда «чуть-чуть не так», про то, как иногда хочется просто сесть, и вредное начальство, требующее выполнения плана.

В её словах нет обиды на свою жизнь – только усталость и жизненный опыт.

Она смотрит мне прямо в глаза – и в этом взгляде много тепла, которого мне здесь не хватало.

Время от времени мы останавливаемся, я просто её слушаю.

Потом идём дальше.

Когда мы добираемся до дома, где она живёт, Наташа спрашивает:

– Ты обедал?

– Не успел.

– Тогда мы идём ко мне, без разговоров!

– Ну…

Наташа перебивает:

– Баранки гну! Я тебя накормлю настоящим домашним борщом! У меня есть домашняя сметана, в ней ложка стоит! Ты такого борща нигде и никогда не ел. Гарантирую.

Улыбаюсь. И не потому что голоден – хотя и это тоже, – а потому что в этих словах – дом. Тот, которого у меня здесь ещё не было.

– Наташ, неудобно…

– Неудобно спать на потолке! Одеяло падает, а борщ – это очень удобно. Ты не бойся, я тебя не съем. Просто посидим, поужинаем. Идёт?

– Идёт! – отвечаю с улыбкой, – только чур я возьму что-нибудь к чаю, подскажи, где тут магазин.

Наташа на секунду задумывается, будто прикидывает маршрут, потом машет рукой:

– Вон там, за углом, гастроном. Там и торты нормальные бывают, не из вчерашнего крема.

Я киваю и через несколько минут беру торт – «Прагу», и бутылку шампанского, проданного мне из-под полы.

Когда возвращаюсь, Наташа уже ждёт у подъезда, улыбается, видя коробку с тортом и бутылку.

– Ого… Это всё похоже на праздник, – тихо замечает она, – если честно, я уже и не помню, когда в последний раз пила шампанское с этой работой.

Её дом – обычная московская девятиэтажка, подъезд с запахами готовящейся еды. Внутри пахнет жареной картошкой и рыбой.

Мы заходим в лифт, Наташа нажимает на кнопку своего этажа.

– Ты это… не пугайся, если дома будет маленький разгром, – тихо говорит она немного виноватым тоном, – во-первых, не ожидала, что ты меня провожать будешь. К тому же я живу с младшей сестрой. Ну как младшей – ей уже целых двадцать годиков, никак не могу её к порядку приучить.

Улыбаюсь, чтобы её успокоить:

– Да ладно. Согласен, двадцать лет – это уже взрослый человек, а не ребёнок. Не переживай, я разгрома не боюсь.

Она кивает, мы выходим на лестничную клетку, направляемся к одной из квартир. Наташа достаёт связку, собирается вставить ключ в замок.

Но не успевает – дверь распахивается сама.

На пороге стоит девушка в сарафане, без лифчика, волосы растрёпаны, в руке – надкусанное яблоко.

Переводит любопытный взгляд с меня на букет и обратно.

– А это у нас кто? – спрашивает сестру, глядя на меня.

Наташа вздыхает, но без злости, Наташа неловко передо мной за бесцеремонность той.

– Лёш, это моя сестра, Нина, познакомьтесь, – говорит она, глядя на Нину укоризненно.

Нина прищуривается, оглядывает меня с ног до головы, будто оценивает, стоит ли вообще со мной разговаривать.

Пока она думает, я представляюсь:

– Очень приятно, Алексей.

Девица пожимает плечами:

– Ну заходи, Алексей, раз пришёл.

Наташа закатывает глаза, но улыбается.

Прохожу внутрь. Мы разуваемся.

Квартира трёхкомнатная, не очень богато обставлена, но везде идеальный порядок.

Меня приглашают на кухню, усаживают на стул. Наташа убирает торт и шампанское в холодильник, ставит цветы в вазу.

Девчонки носятся туда-сюда, Наташа успевает по ходу со мной общаться и не даёт скучать.

Нина больше молчит, у неё деловой вид, но я чувствую, что она время от времени бросает на меня взгляды.

Она так и не переоделась, и я стараюсь не разглядывать её красоты под сарафаном.

Мы садимся за стол. Меня угощают тем самым борщом: густым, насыщенным, со сметаной, в которую действительно можно втыкать ложку.

На столе белый хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Я пробую борщ.

– Ммм, должен сказать, что не ел ничего вкуснее.

Нина, сидящая напротив, подпирает щёку кулаком и смотрит на меня в упор.

– Всё понятно, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Натка – он твой.

Наташа на секунду замирает с ложкой в руке.

– Нин, прекрати и веди себя достойно!

И тут я начинаю понимать, что нравлюсь Нине, и она меня уже «сватает» к Наташе.

– А ничего, что она тебя старше? – вдруг выдаёт Нина, кивая на Наташу. – Вот я тебе в самый раз.

Наташа откладывает ложку и вперивается взглядом в эту маленькую язву.

Мне хочется сгладить неловкость, не дать этому разговору пойти по кривой дорожке.

Я не теряюсь. Спокойно смотрю на Нину, мысленно поддерживаю её, потом перевожу взгляд на Нину, чуть приподнимаю.

– Да? Я даже не заметил, – говорю. – Я думал, вы близняшки. Выглядите совершенно одинаково.

Нина на секунду замирает. В её глазах мелькает растерянность – она уязвлена. Её лицо вытягивается.

Она хотела поддеть Наташу, выставить её «старой», а получилось наоборот.

Я сделал комплимент Наташе. Из моих слов следует, что либо она очень молодо выглядит, либо, напротив, Нина выглядит старше своих лет.

Крыть сестрице нечем.

Я вижу, как Наташа опускает глаза, по её губам пробегает улыбка.

Нина признаёт поражение.

– Ну ладно, с вами тут хорошо, а без вас лучше, – бросает она, вставая из-за стола, – Меня Светка ждёт. Вы тут забавляйтесь, пока меня нет. Но в меру.

И, уже стоя в дверях, тычет в меня пальцем с нагловатой игривостью:

– Но ты это… поаккуратнее с моей сестрёнкой, понял? И вообще… развлекайтесь…

Наташа хмурится.

– Нина! Прекрати!

Нина делает невинные глаза, будто она ничего такого не имела в виду.

– А что я такого сказала? Я вам добра желаю! Чао!

Наташа вздыхает, мы слышим, как за Ниной закрывается дверь.

– Прости, – говорит. – Она… она всегда так. Ей нужно показать себя. Чувствовать, что её заметили. Так ей кажется, что она держит всё под контролем.

Я качаю головой:

– Ничего, не переживай, – говорю, – Всё нормально. Ничего из сказанного я не воспринимаю всерьёз. Зато тебе с ней не скучно.

– Иногда я думаю, что лучше было бы скучно.

Наташа смотрит на меня, и я читаю в её взгляде благодарность.

– Десерт? – тихо спрашивает она. – Или попозже?

Оставшись вдвоём, мы доедаем борщ, болтая о посетителях ресторана.

Потом я рассказываю ей арбатские анекдоты и наслаждаюсь её чистым, словно звон колокольчика, смехом.

После того как мы заканчиваем, я встаю, чтобы помочь отнести посуду на кухню.