Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8
Черная Пантера

Похоже, что мой план летит в тартарары.

Продавец и второй мужик переговариваются. Тот щёлкает, заглядывает в бардачок, щёлкает переключателями климат-контроля, включает поворотники и фары.

Вот блин! Я столько дней вынашивал этот план: прокатить Наташу, отблагодарить за нежность и страсть по отношению ко мне. Дать ей почувствовать, что она – особенная и заслуживает большего, чем разносить посуду и еду в ресторане.

Хоть она и говорит, что успокоилась, нашла себя и её всё устраивает, я знаю, что в глубине души у неё ещё тлеет надежда, что жизнь чуть расслабит тиски и наступят лучшие времена.

Поэтому я подхожу к машине и разворачиваюсь к продавцу.

– Здравствуйте, я вам звонил по поводу машины, полчаса назад.

– Извини, но машина не продаётся.

– Минутку, как это не продаётся? – вырывается у меня. – Как это не продаётся? Мы же по телефону согласовали цену!

Родственник Высоцкого смотрит на меня без стеснения, с определённой долей высокомерия.

– Ну извини, брат, – отвечает он мне, – ты опоздал. Всё уже решено.

Второй покупатель явно не доволен моим появлением и прислушивается к нашему разговору.

Я беру продавца за локоть.

– Давайте отойдём в сторонку на пару слов.

Он смотрит на мою руку, потом в глаза, решает, что ему лучше согласиться, и нехотя следует за мной.

– Так нельзя, сказали бы, что у вас есть другой покупатель по телефону.

– Да он вот только нарисовался, мне без разницы, кому продавать.

– Так не делается. Если без разницы, откажите ему и продайте мне. Я обещал сегодня вечером прокатить свою девушку на «Мерседесе». Если я сейчас вернусь без машины, я буду выглядеть как… ну, сами понимаете. По такому случаю я могу заплатить сверху.

Он смотрит в сторону второго покупателя. Потом с неохотой поворачивается ко мне:

– Ну, сколько ты предлагаешь?

Я уже посчитал в уме, что на подарки и всё остальное мне понадобится примерно тысяча триста рублей. Остальные могу отдать за машину.

– У меня восемнадцать пятьсот.

Он кивает, будто ожидал этого, и тут же поворачивается к покупателю:

– Нугзар, тут восемнадцать пятьсот за машину предлагают.

Тот хмыкает, и в его голосе сразу слышится этот узнаваемый грузинский акцент:

– Разве это цена за такой самолёт? Двадцать пять!

Понимаю: я попал на бессовестного продавца, который просто устраивает аукцион между нами.

Торговаться дальше – значит набивать карман этому московскому аферисту с хамской мордой, который ждёт, что я перебью.

Мне хочется ему врезать за такое, но я делаю вдох и делаю шаг к продавцу.

– Знаешь, – говорю тихо, но чётко, чтобы он слышал каждое слово, – сегодня твоя взяла. Но через пару лет Союз развалится, вы все перегрызёте друг другу глотки за наследство, и ты останешься ни с чем.

Он чуть хмурится, отшатывается.

Разворачиваюсь, смотрю на Нугзара и бросаю:

– Катайся, генацвале. Но будь осторожен, за такую машину твои грузинские братья могут прихлопнуть.

Разворачиваюсь и ухожу.

В голове – рой мыслей.

Что теперь? Я обещал Наташе лучшую карету. Несколько дней я подбираюсь к этому продавцу.

И появление нового покупателя явилось большой неожиданностью.

Ехать в Южный Порт? Говорили, что там есть неофициальный рынок, где можно купить более-менее приличную машину.

Оказывается, что есть вещи, которые я пока купить не могу. Петля с каждым разом задирает планку.

Даже если я буду приезжать раньше, цена за «Мерседес» Высоцкого всё равно будет выше суммы, которую я экспроприирую у снабженца колхоза «Октябрьский».

Сам не замечаю, как оказываюсь на Денежном переулке за МИДом. Это иронично в свете моих рассуждений о деньгах и цене машины. Замечаю, что сейчас он носит название улица Веснина.

Может быть, эта безумная идея не стала бы приходить ко мне в моей прошлой жизни, но прямо за величественной сталинской высоткой – зданием МИДа – я вижу отполированную до зеркального блеска чёрную «Волгу».

Она припаркована у тротуара. Её чернота манит, притягивает.

Вспоминаю, что родители рассказывали о существовании городской легенды про чёрную «Волгу»-призрак, похищающую детей.

Отец даже читал незамысловатый стишок о ней:

Красная площадь. Зелёные ёлки.

Бегает мальчик в жёлтой футболке.

Чёрная «Волга» промчалась, шурша…

Напрасно мамаша ждёт малыша.

Они часто вспоминали, как дети в пионерских лагерях рассказывали друг другу страшилки о том, что существовала машина с буквами ССД на номерах, расшифровывающимися как «смерть советским детям».

В легенде о чёрной «Волге»-призраке в разных вариациях рассказывалось, как машина подъезжала, останавливалась около какого-нибудь ребёнка.

Окно опускалось, ребёнку предлагали конфетки, мячик, красивую машинку. Иногда – дефицитную ГДР-овскую куклу, если в рассказе присутствовала девочка.

Когда ребёнок тянулся за приманкой, его затягивало внутрь, машина уезжала, и больше ребёнка никто не видел.

Никто не знал, кто сидел за рулём, зачем похищал детей. Иногда говорили, что машина сама похищает детей, и за рулём «Волги» никого нет.

В легенде никогда не было объяснений, что потом случалось с детьми, куда они девались.

Разглядывая сверкающую на солнце хромированную решётку, чувствую себя в какой-то мере этим самым «ребёнком», которого манит чёрная машина, способная унести в неизвестность.

Весь ужас ситуации заключался в том, что чёрная «Волга» так и напрашивается на угон.

Окно приоткрыто, а из замка зажигания торчат ключи на брелке в виде русалки с обнажённой грудью.

Не верю своим глазам. Потом медленно обхожу кругом, будто проверяя, не мираж ли это.

Я замираю. Отхожу в сторонку. Стою минут пятнадцать, не меньше, и просто смотрю на неё.

И за это время на улице не появилось никого, кто напоминал бы водителя этой машины.

Номер – 24 00 ММА.

Спаренные номера говорят о том, что это не простая машина, а серия ярко свидетельствует о принадлежности к КГБ.

Все знают, что у комитетских машин особые номера: либо пара слагаемых даёт одинаковую сумму, либо идут два нуля подряд.

На спидометре всего двадцать с хвостиком тысяч пробега.

Хром решётки радиатора, бамперов, стёкол сверкает, будто её только что готовили если не к параду, то к выставке достижений народного хозяйства СССР.

Машина по-своему красива для своего времени, выпрессовка в форме мужского галстука по центру капота придаёт ей антикварную элегантность.

Она похожа на пантеру. Чёрная, хищная, рельефная – будто только и ждёт момента, чтобы сорваться с места.

Никогда не считал себя авантюристом, но эта красотка так и напрашивается на то, чтобы её угнали.

Это вполне достойная замена на вечер. Мне хочется осадить себя.

Но я отлично понимаю: водитель этой «Пантеры» слишком самонадеян. Даже если он сотрудник Комитета Госбезопасности.

В Москве 1987 года нет камер, нет спутниковой навигации, нет GPS – найти машину, затерявшуюся в потоке, сложно, почти невозможно.

В байки про супермогущество КГБ я не очень верю. Все эти россказни о том, что машины этой безусловно сильной спецслужбы оснащены оборудованием, способным просвечивать стены и прослушивать любую квартиру, – не больше чем бредни.

Меня теоретически можно выхватить из воздуха, но полёты гражданской и любой другой авиации после приземления самолёта, пилотируемого Матиасом Рустом на Красной площади, строжайше запрещены.

Но даже если найдут и арестуют, то завтра утром я всё равно проснусь в 26 июля 1987 года.

К тому же мне было бы любопытно оказаться в тюрьме КГБ. Поэтому ареста я не боюсь.

Единственное, что меня беспокоит, так это то, что на этих номерах я далеко не уеду.

Остановят на первом же посту, и я не смогу выполнить обещание и покататься с Наташей по вечерней Москве.

Решение приходит само. Бросаюсь в ближайшую подворотню. Осматриваюсь в пустом дворе. Там, у стены, стоит старая «Волга ГАЗ 21» со спущенными колёсами.

Я быстро снимаю с неё обычные гражданские номера. Открутить пальцами болты не составляет труда.

Возвращаюсь в Денежный переулок. Оглядываюсь по сторонам – никого, кто напоминал бы сотрудника КГБ или водителя.

Немного жду. Открываю дверь «Пантеры», бросаю номера на заднее сиденье.

Ещё немного жду, боюсь того, что сейчас выскочит кто-нибудь, крикнет что-то типа: «Стоять!»

Схватит за рукав, заломит руку, наденет наручники.

Но ничего не происходит. Тишина.

Только где-то вдалеке гудит Садовое кольцо, по которому идёт поток машин.

Сажусь за руль. Завожу машину. Мотор отзывается низким, сытым рыком – будто зверь, которого наконец выпустили на волю.

На панели приборов загорается индикация автоматической коробки передач.

Машина замаскирована под гражданскую. Здесь даже есть фальшивая педаль сцепления, которая сдвинута с тормозом.

Выезжаю на Садовое, проезжаю пару километров. Со скоростью потока, чтобы не привлекать внимание.

Ищу место, где можно перекинуть номерные знаки. Вскоре нахожу арку в жилом доме.

Включаю поворотник, перестраиваюсь в крайний ряд ближе к тротуару, сворачиваю в арку, заезжаю в небольшой двор.

Паркуюсь. Машин во дворе почти нет.

И там, уже в тени большого тополя, открываю капот и багажник.

Делаю вид, что вожусь с мотором. Окончательно убеждаюсь, что я угнал знаменитую «догонялку».

Под капотом у «Пантеры» – V-образный восьмицилиндровый движок ЗМЗ, пять с половиной литров.

Трёхступенчатый автомат от «Чайки», гидроусилитель, усиленная подвеска.

Заслонив обзор открытым капотом, меняю номера на те, которые свинтил со старой «Волги», стоящей на приколе.

Пока я вожусь с новыми госномерами, меня охватывает ощущение, что за мной наблюдают.

Резко оборачиваюсь – и вижу: в окне второго этажа колыхнулась занавеска, мне кажется, что я видел, как в глубь комнаты отпрянул белобрысый мальчишка лет пяти.

Успокаиваю себя тем, что, во-первых, номеров ему оттуда не видно, «Пантера» стоит к его окну левым бортом, а во-вторых, он скорее всего ещё не знает цифр.

Заглядываю в открытый багажник. Там, на месте заднего колеса, лежит канализационный люк. Их устанавливают в машину как дополнительный баланс, для повышения устойчивости и управляемости на высоких скоростях.

Это хорошая новость для меня. В машине нет никаких следов установленной спецсвязи. Наверно, у водилы была штатная переносная рация.

Я хочу выбросить старые номера в канализационный колодец тут во дворе, но в последний момент смотрю на окно с мальчишкой.

Он вполне может наблюдать за мной из глубины комнаты, решаю спрятать их в машине – под резиновым ковриком, чтобы избавиться от них при следующей остановке.

Сажусь за руль, шарю в поисках документов на машину, но ничего не нахожу.

Бардачок абсолютно пустой, и за солнцезащитными козырьками тоже ничего нет.

Ещё раз бросаю взгляд на окно, не замечаю ничего подозрительного, потом…

Выезжаю со двора обратно через арку на Садовое.

«Пантера» идёт ровно, мощно, послушно, будто всю свою жизнь ждала, когда я её угоню.

Глажу руль и чувствую, как адреналин бьёт в кровь.

Тревога смешивается с каким-то странным, почти детским восторгом: я сделал это.

У меня есть машина. Теперь я смогу прокатить Наташу. Пусть это не «Мерседес-Бенц» Высоцкого, но это зверь, который ничем не хуже, а может, даже и лучше.

На одном из перекрёстков стоит регулировщик в белых перчатках, спокойно машет жезлом, будто дирижирует ритмом автомобильного потока.

Проезжаю мимо него, и он не обращает на меня никакого внимания.

Потом вывожу «Пантеру» с Садового на Проспект Мира и еду к Рижскому рынку за цветами.

Мне нравится движение в Москве. Не могу сказать, что машин мало, но до эпохи бесконечных пробок ещё далеко.

Пока это свободные и широкие улицы, которым незнакомы вечные ремонты и расширения.

Подъезжаю к рынку.

Я ещё не вышел из машины, а уже вижу, как суетится азербайджанец у своего цветочного лотка.

Он бросает в мою сторону украдчивые взгляды, а когда я выхожу из машины и подхожу к нему, то вдруг замечаю, что мелко трясутся штанины на коленках.

Он поглядывает то на меня, то на чёрную «Волгу», из которой я вышел.

Я не сразу понимаю, в чём дело.

Когда он понимает, что я направляюсь именно к нему, он суетливо предлагает цветы, используя через слово обращение «уважаемый».

– Уважаемый, розы? Для вас специально, уважаемый! Самые свежие, уважаемый, только с утра срезаны, клянусь, уважаемый!

Он говорит быстро, глотая окончания, и всё время косится на машину.

И тут я понимаю, что для него чёрная «Волга» – не просто автомобиль, а знак, рок, судьба.

Нечто такое, перед чем он готов упасть ниц.

Я для него сейчас высшее олицетворение власти – КГБ.

Он реально меня боится. Он отводит глаза, вся его деловитость будто растворилась. И с ним лучше не спорить, а вообще ещё лучше и вовсе не попадаться на глаза.

Мне даже его немного жаль.

Я делаю шаг ближе, и он невольно пятится, чуть не опрокидывая ведро с гвоздиками.

– Спокойно, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без нажима. – Мне просто нужно розы. Много. Самые красивые. Для девушки.

Он кивает так энергично, что кажется, будто голова сейчас оторвётся.

– Да-да, пойдём со мной, уважаемый!

Через пять минут мы на знакомом оптовом цветочном складе.

– Вот эти! Смотри, уважаемый! – он распахивает холодильник, который раньше всегда был на замке, и он ещё ни разу не предлагал мне из него цветов.

– Вот, уважаемый, бутон плотный, не раскрылся ещё, значит, долго стоять будет!

Показываю на красные розы.

– Вот эти…

– Вот эти самые лучшие, уважаемый, сколько надо?

– Сто одну розу.

Он отбирает охапки, каждый раз показывая мне и ожидая одобрения.

– Сколько с меня?

– Пятьдесят рублей, нет, сорок, для вас сорок, уважаемый, только бы вы были довольны…

Я усмехаюсь про себя: ни хрена себе аттракцион невиданной щедрости, он отдал цветы по пятьдесят копеек.

Наверно, себе в убыток.

Когда я достаю пачку денег, чтобы рассчитаться с ним, на его лице появляется облегчение и уважение одновременно.

– Вы из КГБ, да, уважаемый?

Ничего не отвечаю, а просто протягиваю ему пятьдесят рублей.

Он хватает деньги так, будто они могут исчезнуть, если не схватить их сейчас, и тут же прячет в карман, будто боится, что я передумаю и заберу.

Видимо, он боялся, что я не буду платить и потребую цветы бесплатно.

– Сдачи не надо.

– А упаковка нужна? Для вас бесплатно, уважаемый.

Через полчаса я сажусь в салон с огромным и красивым букетом цветов, заботливо поставленным в ведро с водой.

Ведро аккуратно размещено между передним пассажирским и задними сиденьями.

– Пожалуйста, уважаемый, заезжайте в любое время, спросите Тофика. Это я. Всегда для вас сделаю розы, гвоздики, любые цветы. Свадьбы, похороны, банкет-манкет! В любое время! – бормочет он, и я вижу, как у него всё ещё подрагивают пальцы.

Выезжаю с рынка, и в зеркало заднего вида вижу, как продавец ещё долго стоит у своего лотка, смотрит мне вслед, нервно сжимая полы своего пиджака.

Охренеть, какое впечатление на него произвели мы с «Пантерой».

Чёрная «Волга», которую я угнал, – не просто способ прокатить Наташу.

Она сама по себе – явление, знак, символ власти, которую боятся. Для советских граждан этот образ действительно имел особый, часто тревожный смысл.

Людям казалось, что сотрудникам, которые на таких разъезжают, дозволено всё.

Разумеется, всё, что несёт благо партии и стране.

Ловлю себя на незнакомом ощущении.

Похоже, что такая власть над людьми и их страхами даёт чувство избранности и превосходства над ними.

Останавливаю «Пантеру» чуть в стороне от служебного входа – не прямо у пандуса, чтобы не светиться лишний раз, но так, чтобы сразу увидеть Наташу, как только она выйдет.

Я уже затарился у Надежды, теперь остаётся дождаться, когда выйдет моя официантка-танцовщица.

Время в ожидании тянется бесконечно. Чтобы скоротать, я начинаю вспоминать наши предыдущие вечера.

Восемь. Смотрю на дверь. Но Наташи всё ещё нет.

Проходит ещё десять минут. Что-то не так. В предыдущие дни она всегда выходила чуть раньше.

Я выхожу из машины и направляюсь к служебному входу в ресторан.

Глава 9
Наташа

Я толкаю тяжёлую дверь служебного входа и вхожу.

Меня никто не останавливает, сегодня банкет, и видимо, всем не до меня.

В коридоре смешаны запахи готовящейся еды.

Пахнет жареным луком, специями и сбежавшим молоком.

Не останавливаясь, иду по внутренним помещениям, выглядывая Наташу.

Её нигде не видно. Надо у кого-нибудь спросить.

Первым на пути попадается официант, который приносит мне коньяк и получает щедрые чаевые.

Он проносится мимо с подносом, едва не задевая меня.

– Братан, тормозни на минутку, ты мне нужен.

Он останавливается и вопросительно смотрит на меня.

– Прости, ты не знаешь, где Наташа? Мы с ней договорились о встрече, а её нет.

Он моргает, опускает поднос чуть ниже:

– Наташа? Она с утра была… Потом отпросилась.

– А когда?

– Я не знаю, посмотри в журнале или спроси у шефа, он точно знает.

– Ваш шеф меня попрёт, а кто-нибудь ещё знает?

Он пожимает плечами, косится на коридор:

– Да бармен, наверное. Он всех, кто уходит и приходит, со своей точки видит. Он как раз сейчас на складе посуду принимает. Или посудомойка – она с Наташей дружит. Вон там.

Киваю.

– Спасибо.

Он тут же исчезает с подносом за поворотом. Я же иду на звук звенящей посуды.

Такое ощущение, что посуду моет целая рота бойцов.

Нахожу посудомойку – она стоит у мойки в одном из помещений по локоть в пене.

Как ни странно, она одна.

Перед ней стоит гора немытой посуды. Она ловко, отработанными движениями отмывает и вытирает тарелки.

Подхожу ближе, чтобы она меня услышала.

– Простите, отниму секунду. Вы Наташу сегодня видели?

Она вытирает тыльной стороной ладони мокрую прядь со лба, смотрит на меня настороженно:

– А ты кто?

– Я её друг, мы после смены договорились встретиться, а её нет.

– Вообще-то друг, тебе здесь нельзя находиться. Наташу видела. С утра была. А потом ей нужно было уйти, она отпросилась.

Внутри всё сжимается.

– А что случилось?

– Раз ты друг, сам и спроси.

Потом, немного подумав, она добавляет:

– Она не одна ушла.

– А с кем?

– С каким-то мужиком. Усатый, видный такой. Я его раньше не видела. Всё, некогда мне. Иди, пока тебя не увидели, всем влетит.

Киваю.

– Спасибо.

Она возвращается к своей работе и не обращает на меня внимания.

Иду к складу алкогольных напитков. Бармен неторопливо достаёт из коробок и протирает стаканы.

Он бросает на меня короткий взгляд с видом человека, который привык замечать детали.

– Здравствуйте.

– Ты пришёл спросить про Наташу, – говорит он, не глядя на меня.

– Верно, откуда знаете?

– Видел утром, как вы беседовали.

– Да. Вот договорились вечером встретиться, а её нет.

Бармен ставит стакан, чуть наклоняет ко мне корпус. Но молчит. Я достаю из кармана крупную купюру.

– Мне тоже странно, она с мужиком ушла, которого я раньше не видел.

Он описывает его, и в голове щёлкает: это Гришаня! Казачок!

– Когда это было?

– Примерно минут сорок, полчаса назад.

– Мне можно тут пройти? – я показываю на проход из кухни в зал.

Он качает головой:

– Если шеф-повар тебя увидит, то у всего персонала будут проблемы. Лучше через улицу.

– Спасибо, – киваю бармену и направляюсь обратно в коридор.

Суета, запахи и шум кухни остаются позади, когда я выхожу на улицу.

«Пантера» стоит там же, чёрная, полированная, солидная, сверкающая никелями.

Но тут я замечаю трущуюся рядом с ней мужскую фигуру.

Молодой мужчина лет тридцати в белой футболке и белых штанах.

Он стоит спиной. Надвинутая на глаза кепка закрывает лицо.

Широкие плечи, развитая спортивная мускулатура.

Это ещё кто такой?

Он явно проверяет, заперта ли «Волга», нажимая на кнопку и дёргая ручку водительской двери.

К машине идти нельзя, это вполне может быть ГБшник.

Если это так, то они меня определённо удивили. Оперативно нашли.

Улучив момент, я стараюсь проскользнуть мимо, в то время как фигура чуть наклоняется, заглядывает в салон и замирает, разглядывая что-то внутри.

Букет. Цокает, а потом чуть качает головой.

Он чувствует движение и оборачивается в мою сторону. Фигура у «Пантеры» выпрямляется, окидывает взглядом улицу и меня.

Я иду по направлению к главному входу, не останавливаясь и больше не смотрю в его сторону.

Хотя чувствую, как он провожает меня долгим взглядом.

Когда сворачиваю за поворот и исчезаю из его поля зрения, перехожу на бег.

Нужно поскорее попасть в концертный зал. Возможно, Наташа там с Мариной и казачком.

Проскакиваю в вестибюль, оттуда мимо дворика попадаю на фестиваль.

Когда вхожу, то прямо с порога чувствую: тут что-то не так.

Свет софитов бьёт мне прямо в глаза, слепит.

Мне нужно прикрыться ладонью, чтобы увидеть, что на сцене выступает хор.

Женщины в казацких одинаковых народных костюмах поют, слегка водят плечами и приводят в движение сарафаны.

Голоса их льются ровно, зрители очарованы мелодией, и со стороны картинка кажется полной гармонии.

Только вот среди них нет Гришани.

Я делаю несколько шагов вперёд, чтобы рассмотреть половину сидящих в первом ряду.

Совершаю неприятное открытие.

И Марины тоже нет среди зрителей.

В первом ряду на местах жюри, ссутулившись, сидит один Николай.

Вид у него потерянный, на сцену он не смотрит. Меня охватывает тревожное настроение.

Может, они за кулисами? Куда мог подеваться этот чёртов казачок?

Ещё раз окидываю внимательным взглядом зрительный зал.

Казацкий хор продолжает петь, а Наташи нигде нет. Нельзя терять ни минуты, поэтому я иду вдоль рядов, поднимаюсь по боковым ступенькам и ныряю за кулисы.

Мне кажется, что меня никто даже не заметил.

Тут темно, тесно, провода змеятся по полу, в углах громоздятся ящики с реквизитом. Пахнет пылью от старых декораций.

За кулисами никого нет. Мне нужно найти гримёрку казацкого хора.

Прижимаюсь к стене, замираю – жду, когда закончится номер. Нельзя допустить, чтобы меня заметили раньше времени.

Вот звучит финальный аккорд, аплодисменты прокатываются по залу, я жду, когда солистки хора зайдут за кулисы.

Выныриваю из тени – как раз к тому моменту, когда солистки возвращаются со сцены в гримёрку.

Они идут гурьбой, смеются, скидывают платки, поправляют причёски – видно, что выступление удалось.

Они толпятся у входа, я выбираю одну, самую молодую и близкую мне по возрасту. Подхожу, улыбаюсь:

– Поздравляю, вы здорово спели.

– Спасибо, – она чуть приседает в танцевальном поклоне.

– Я из комитета комсомола, а где Григорий? Он мне очень срочно нужен.

– Ой, бедный. Ему нездоровится, он остался в номере. Мы пели без него, очень переживали, что провалимся!

– Нет, вы просто красотки! Ты не знаешь, в каком номере он остановился? Это важно. Мне нужно передать через него письмо в райком.

Я импровизирую как могу.

Она смотрит на меня так, будто сомневается, стоит ли делиться этой информацией, потом оглядывается на подруг в поисках поддержки – те уже скрылись в гримёрке.

– Да ты не переживай, мы с ним старые друзья. Ну, точнее, он мой старший товарищ, меня Лёхой зовут.

– Я не переживаю. В триста третьем, – шепчет, понижая голос. – Только я вам, Алексей, этого не говорила.

– Заметано. Спасибо, – киваю, не тратя время на лишние слова, и срываюсь с места.

Ещё через минуту я на третьем этаже.

Коридор гостиницы тянется бесконечно: тусклые лампы, ковровые дорожки, тёмные лакированные двери.

Я лечу по нему, пока не замечаю дверь с табличкой «303». Вот он, его номер!

Останавливаюсь, перевожу дыхание, прислушиваюсь. Нужно не потерять эффект внезапности. Возможно, я вырублю его до того, как он успеет вытащить нож.

Прислушиваюсь.

За дверью – тишина. Ни звука, ни голосов, ни шагов.

Делаю шаг вперёд, чтобы постучать, и наступаю на что-то маленькое, твёрдое.

Под ногой что-то едва слышно хрустит.

Отступаю, наклоняюсь, всматриваюсь в ковровую дорожку.

На полу лежит женская серёжка.

Дьявол! Я видел такие утром на Наташе.

Поднимаю серёжку, потом убираю в карман брюк и тут замечаю, что дверь номера чуть приоткрыта.

Медленно толкаю её, и она беззвучно поддаётся, будто приглашает узнать, что ждёт внутри.

Щель увеличивается.

Осторожно заглядываю в неё – в номере полумрак, но видно, что в коридоре никого нет.

Снова прислушиваюсь.

Медленно приоткрываю дверь ещё шире и на цыпочках крадусь внутрь.

Каждый шаг – для меня настоящее испытание.

Я отлично понимаю, что пол может скрипнуть или тень может выдать моё присутствие.

Адреналин прёт так, что тело горит, стук сердца отдаётся в барабанных перепонках.

Я давно готов столкнуться с Гришаней – даже если у него в руке нож, я знаю, что на этот раз я не буду для него лёгкой мишенью.

Страха нет: он просто сгорает в этом напряжении и превращается в топливо для боя.

Все мои чувства обострены до предела, я медленно вдвигаюсь вперёд. Заглядываю в ванную комнату – она пустая.

Когда выхожу на центр комнаты, понимаю, что в номере никого нет. Здесь царит порядок. Наш казачок оказывается аккуратистом.

Кровать идеально заправлена, мебель стоит ровненько, ни скомканной салфетки, ни пепельницы с окурками.

Всё на своих местах. Можно подумать, будто здесь вообще никто не живёт.

Заглядываю под кровать, проверяю ящики тумбочки. Везде пусто.

Подхожу к шкафу, аккуратно отворяю дверцы. Внутри висят концертные костюмы.

На полке лежит чемодан. Открываю и заглядываю внутрь. Тут тоже идеальный порядок.

Вещи уложены по секциям, как у человека, отслужившего много лет в армии. Гришаня – тёртый калач. Ничего лишнего. Всё для того, чтобы сняться с якоря и моментально раствориться.

Где же мне искать Наташу?

Сажусь на край кровати, сжимаю в пальцах серёжку – единственную вещь, которая хоть как-то связывает этот стерильный номер с Наташей.

Встаю, оглядываюсь ещё раз, надеясь найти подсказку. Но нет. Вселенная молчит.

Я быстро протираю носовым платком всё, к чему прикасался: ручку двери, полку шкафа, ящик тумбочки – везде, где могли остаться мои отпечатки.

Выхожу в коридор, тихо прикрываю дверь. Серёжку зажимаю в кулаке.

Решительно направляюсь на этаж выше, где расположен номер Марины.

Снова прислушиваюсь, за дверью тишина.

Стучу – сначала коротко, потом чуть сильнее. Ничего не происходит. Тогда стучу требовательнее.

И тут чувствую чей-то взгляд на себе.

В конце коридора, из гладильной комнаты, выглядывает дежурная по этажу.

Смотрит на меня с самым настороженным любопытством.

– Вы кого-то ищете, молодой человек?

Подхожу к ней.

– Да. Я разминулся с друзьями. Вы не видели девушку, которая живёт в этом номере? Её Мариной зовут.

Дежурная пожимает плечами, чуть наклоняет голову, будто припоминает.

– Я её знаю, вы тоже на фестиваль приехали?

– Не-не совсем, но я тоже по комсомольской линии. Так вы её видели?

– Да, она с каким-то мужчиной спустилась в ресторан.

– А давно?

– Минут сорок назад, наверное.

– А вы случайно не помните, мужчину не Григорием звали?

Она кивает, будто картинка складывается:

– Не знаю.

– Ну такой, с усами.

– Да, он самый. Такой, что сразу в глаза бросается. Высокий, красивый, плечистый.

Я делаю короткий вдох.

– Они были вдвоём? Или с ними ещё девушка была? Наташа… Она работает официанткой в ресторане, может, вы её знаете?

Лицо дежурной светлеет:

– Наташенька? Да, знаю её. Хорошая девочка, всегда улыбнётся, если мимо пройдёшь. Но персонал ресторана не поднимается сюда, к нам на этажи. Не то чтобы заперто, но у нас негласное правило. Я тут с обеда сижу, Наташи тут точно не было.

– Понял, спасибо.

Дежурная чуть подаётся вперёд, потому что замечает моё волнение.

– А что случилось? – интересуется она.

Я натягиваю на лицо самую обычную, безобидную улыбку:

– Нет-нет. Ничего, всё в порядке.

– Понятно. Вы их в ресторане поищите. Если Марина вернётся раньше, чем вы её найдёте, я ей скажу, что спрашивали. Как вас зовут?

– Алексей. Спасибо, – киваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если увидите её раньше – скажите, что ждут внизу.

Сжимаю в кулаке серёжку, разворачиваюсь и быстрым шагом иду к лестнице. Сбегаю вниз, перепрыгивая через несколько ступеней.

В вестибюле толпа болельщиков, вот они некстати. Продираюсь через них, слышу всё те же разговоры.

Болельщики обсуждают итоги матча:

– Зря кум с нами не поехал. Такой матч пропустил.

– Какой счёт? – спрашивает заселяющийся гость с чемоданом в руке.

– Два-ноль, мы ЦСКА обыграли.

Болельщики в хорошем настроении после победы.

– Поздравляю, – улыбается мужик, – а я за «Спартак» болею. Хороший был матч.

Второй комментирует:

– Великолепный. Но самый смак – это была дивчина, которая по полю бегала.

– В чём мать родила! Менты долго за ней бегали, потом всё же поймали, скрутили, – рассказывает второй.

Я уже почти преодолел болельщиков, как чувствую, что кто-то меня щипает и тут же толкает сзади в спину.

Неужели он? Этот мерзкий болельщик «Динамо» Киев?

Оборачиваюсь – и точно. Два молодца снова вырастают и прикрывают его своими торсами.

Петля снова провоцирует меня на драку. Ну уж нет, я не поведусь.

– Извиняюсь, я не специально.

Секьюрити смотрят на меня с презрением, но мне сейчас не до них. Важно найти Гришаню до того, как с Наташей что-то случится.

Поэтому я продолжаю протискиваться дальше, пока не оказываюсь в хвосте очереди в ресторан.

Люди толпятся, переговариваются, кто-то нервно поглядывает на часы. Я не останавливаюсь. Подхожу прямо к метрдотелю – крепкому мужчине в ливрее с прожитым лицом, по которому видно, что он считает в уме сегодняшние барыши.

Народ в очереди возмущается, что я прусь без очереди, но я почти в открытую сую метрдотелю сто рублей в лапу.

– Мне нужно срочно попасть внутрь, – говорю тихо и смотрю ему прямо в правый глаз.

Он чуть приподнимает бровь, оценивая мой прикид и платёжеспособность.

Чтобы ускорить, метрдотель достаю из кармана ещё одну купюру. Он секунду смотрит на неё, потом на меня. Метрдотель явно охреневает, но собирает свою волю в кулак, чуть кивает – и делает едва заметный жест в сторону зала: проходи.

Киваю и прохожу вперёд.

Слышу, как толпа за спиной взрывается недовольным гулом, но метрдотель знает, как с ней справиться.

– Будете шуметь, больше ни одна живая душа сегодня не попадёт в ресторан! У нас банкет и полная посадка.

Толпа моментально затыкается. Вот это я понимаю – связи с общественностью.

Киваю. Спасибо не говорю – тут благодарности не нужны.

Вхожу в зал.

Кажется, что сегодня народу больше, чем обычно. Столики стоят плотнее, официанты скользят между ними, как рыбы в воде.

Ищу глазами тот единственный столик, который меня интересует больше всего на свете.

И нахожу.

Марина и Гришаня сидят за столиком у окна. С трудом подавляю волну ярости, поднимающуюся в груди. Сейчас мне нужно иметь трезвый ум.

Вот он, широкоплечий осанистый казак, в тёмном пиджаке, джинсах и остроносых ковбойских ботинках.

Марина сидит напротив – в красном платье в горошек, красных туфельках и с красной сумочкой, висящей на спинке стула.

Не могу не признать, что сегодня она хороша, как никогда.