Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Не знаю почему, мне хочется спеть.

Меня грузят быстро, по-рабоче-крестьянски: грубо заталкивая в дверной проём. Я не сопротивляюсь. Сажусь на жёсткую деревянную скамью внутри.

Народ вышел меня провожать. Дверь пока открыта, менты возятся с заевшими петлями. Мужики машут рукой. И вдруг я решаю затянуть:

– Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног

Звёздная пыль на сапогах

Мягкое кресло, клетчатый плед

Не нажатый вовремя курок

Солнечный день в ослепительных снах…

Ментов это ужасно бесит, один из них огрызается:

– Слышишь, Шаляпин, заткнись!

Но тут случается то, чего я вовсе не ожидал.

Толпа мужиков хором подхватывает:

– Группа крови на рукаве

Мой порядковый номер на рукаве

Пожелай мне удачи в бою

Пожелай мне…

Мужики на крыльце пивной держат над головами сжатые кулаки.

Я даже вижу, как «Дипломат» поёт и утирает слёзы. Это производит на меня впечатление. Я не знал, что так запал им в душу.

– Не остаться в этой траве

Не остаться в этой траве

Пожелай мне удачи

Пожелай мне удачи

Дверь наконец захлопывается. Машина дёргается и трогается с места.

Через маленькое окошко с решёткой в задней двери я ещё секунду вижу их – толпу у входа, лица, поднятые руки. Они поют Цоя. По сердцу разливается тепло. Вот бы правда их на телевидение.

Машина останавливается у чёрного хода одноэтажного невзрачного здания. Двери открывают, мне помогают войти, подхватывая под руки – уже без злости и нервяка.

Менты заводят внутрь.

Вытрезвитель встречает меня запахом хлорки, влажных стен и кучей других запахов.

Мы шагаем по узкому коридору, стены которого покрашены зелёной масляной краской до половины.

Краска в некоторых местах облупилась.

Под ногами плитка. В конце коридора, у кабинета, нас встречает санитар в халате, кивает менту:

– Один?

– Один.

– Вроде не сильно бухой, чё привезли-то?

Санитару явно лень меня оформлять, и я уже думаю, как бы мне притвориться пьяным, но менты отвечают:

– Бухой, бухой! Принимай студента. Драка в пивной.

Санитар вздыхает:

– Ладно, давайте, – он пожимает менту руки, потом строго обращается ко мне: – Пошли! Не вздумай мне тут чудить. Предупреждаю сразу: будешь буянить – вколю лошадиную дозу успокоительного, на месяц идиотом станешь. Усёк?

Менты разворачиваются и уходят, а меня провожают в ближайшую комнату – «приёмную», пропахшую дешёвым табаком.

Дежурный медбрат, усталый мужик лет сорока с синими кругами под глазами, дымит сигаретой без фильтра и даже не поднимает голову при моём появлении.

– Документы есть?

– Документов нет.

Он со слов записывает фамилию, имя, отчество, год и место рождения.

– Понятно. Раздевайся до трусов. Вещи на стол. Деньги есть?

– Есть.

– Сколько?

– Около двух рублей осталось.

Он кивает головой.

Снимаю рубашку и штаны. Медбрат быстро, привычно обшаривает карманы, проверяет швы, выворачивает носки.

Находит мелочь, карту гостя, записывает сумму в журнал, даёт мне расписку, убирает вещи и деньги в коробку.

Он бегло осматривает моё тело.

Слушает лёгкие, светит фонариком в зрачки, замеряет давление. Даёт дунуть в спиртометр. Записывает что-то в журналы. Потом кивает:

– Трезвый, зараза. Чего тебя привезли. Ну и ладно. Всё равно до утра никуда тебе не деться. Придется спать здесь.

– Я и не стремлюсь свалить.

– Как самочувствие? Жалобы, пожелания есть?

– Жалоб нет, самочувствие отличное. Можно небольшое пожелание? Вы не могли бы меня поместить в ту же камеру или комнату, не знаю, как у вас называется, куда поместили Зверева Анатолия Тимофеевича?

Медбрат медленно поднимает на меня глаза.

– Ну, это такой художник, он немного бомжевато выглядит…

Глава 12
Трезвеватель

Взгляд медбрата тяжёлый. Он затягивается сигаретой и выпускает облако табачного дыма, прищуривается:

– Кем он тебе приходится?

– Да никем, просто хороший знакомый.

Он опускает голову.

– Ничем помочь не могу.

– Почему?

– Ты опоздал.

– Да что это такое? Я везде сегодня опоздал! В котором часу его выпустили?

– Его не выпустили, а увезли.

– Как это?

Он снова поднимает глаза:

– Умер твой хороший знакомый.

– В каком смысле – умер?

Я не верю своим ушам.

– В прямом. Человек умер.

– От чего он умер?

Я стою в растерянности.

– От алкоголизма умер, от чего же ещё. Хороший мужик этот Толик. Был. Он у нас тут часто гостил, иногда даже сам приходил, хотя у него вроде как есть квартира на Арбате.

– Да, я слышал об этом. Но он не мог вот так вот, точнее, петля не могла его от меня таким образом изолировать.

Медбрат снова смотрит на меня внимательно:

– Студент, ты не бредишь? Какая петля? Ты о чём?

– Да нет, это я о своём. Так бухать – это значит самоубиваться, любой поймёт, что он так в петлю лез.

Медбрат теряет ко мне интерес.

Он достаёт пачку квитанций, спелёнутых резинкой.

– Ты тут в первый раз?

Я киваю.

– Ты в курсе, что у нас тут не Лас-Вегас и не отель «Ритц»? Пребывание у нас платное. Государство не собирается вас, алкашей, за свой счёт в человеческий вид приводить. На входе получишь квитанцию, нужно будет оплатить двадцать рублей.

– Двадцать рублей? Что так дорого?

У меня глаза лезут на лоб.

– А бухать не дорого? Скажи спасибо, что я тебе ещё не отправил на промывку желудка.

Пожимаю плечами:

– Спасибо.

– Миш, отведи его, – выкрикивает медбрат в коридор.

В проёме тут же появляется санитар. Оказывается, он всё это время сидел на лавочке и слушал наш разговор.

Я выхожу вместе с ним в коридор в одних трусах. Майки на мне нет.

В конце коридора замечаю скучающего милиционера, видимо, он тут для усмирения буйных.

Ещё раз прошу санитара:

– А можно меня в палату, где художник Анатолий лежал?

– У нас одна палата – единственная.

– Извини, братан, а ты его нашёл? Ну… мёртвым?

– Допустим, а что?

– А как он умер?

Анатолий, хоть и был алкашом, но в нём чувствовалась ещё жизненная сила, когда я его видел в последний раз.

Говорят, они очень живучие и организм борется до последнего.

– Просто взял и умер.

– Просто?

– Я не патологоанатом, отстань.

Чуть подумав, он добавляет:

– Это правда, что ты троих чуваков с мачете в пивной раскидал?

– Не троих, а двоих, и не с мачете, а с шилом и ножиком. Правда.

Санитар кивает головой.

– Тогда я тебе не советую об этом здесь болтать, люди тут разные бывают. Понял?

Я киваю.

Он останавливается у железной двери с решёткой вместо окна.

– Душ я тебе не предлагаю, вижу, и так чистый, да и тебе там не понравится. Поссать, посрать надо? В «номере» нельзя, обоссышь, испачкаешь, будешь мыть голыми руками. Понятно?

Я машу головой. Понятно. Почти как в тюрьме.

– Тогда давай, проходи, чувствуй себя как дома.

– Но не забывай, что ты в гостях, – добавляет зевающий мент, прикрывая рот рукой.

– Спасибо.

Я вхожу в «комнату отдыха». С потолка висит одинокий провод, который заканчивается чёрным патроном с тусклой лампочкой.

Стены всё так же покрашены масляной краской до половины, но на этот раз в бледно-салатовый.

Видно, что её сильно разбавляли при покраске, облезлой в местах, где её часто трогали плечами.

В помещении десять коек, больше похожих на деревянные нары – грубые, тяжёлые, две из них заняты.

К моему удивлению, все свободные застелены.

Чистые простыни, аккуратно заправленные, поверх – серые шерстяные армейские одеяла с двумя полосками.

Я останавливаюсь. Голос санитара с наигранной вежливостью предлагает:

– Номер люкс, выбирай любую свободную, всё как говорится – для трудового народа. Соблюдать порядок, не плевать, не блевать, имущество не портить. Туалет строго раз в три часа по требованию. Если надо – стучи, выведем.

И закрывает дверь на замок.

Присутствующие не обращают на меня внимания.

Один лежит на третьей койке слева – высокий, тощий, лет под пятьдесят, с синим фонарём под разбитым веком. Второй сидит на соседней, держит голову обеими руками.

Я прохожу. Он поднимает взгляд, когда я сажусь, молча кивает:

– Закурить есть?

Не дождавшись ответа, смотрит на мои пустые руки.

– Курить охота…

Тот, что с фонарём, извлекает из носка плоскую пачку бумажных импортных спичек с изображением девицы на мотоцикле.

– Если что, у меня одна спичка есть.

Он с надеждой смотрит на меня.

– Простите, ребята, не курю.

А потом снова обхватывает голову руками, смотрит в пол и самокритично произносит:

– Кх, мля… Докатился же я.

Потом встаёт, направляется к двери:

– Начальник! Ты мне хоть таблетку от головы дай!

Слышу из коридора отдалённый голос мента:

– Не положено! Я тебе тут не аптека. Иди, спать. Будешь бузить, мы тебя в смирительную рубашку оденем, и галоперидолу вколем. Хочешь?

– Нет. И на добром слове спасибо.

Я выбираю дальнюю кровать у окна, ложусь поверх одеяла и начинаю разглядывать потолок.

Первый, с фонарём, что-то монотонно бубнит про жену-суку, с которой нужно было развестись в первый же день.

Мало того что она загрузила его своей грёбаной перестановкой мебели и поклейкой обоев, так ещё и не выпить по-человечески не может, хотя имеет право.

Всё под её контролем: ключ от бара у неё, деньги с зарплаты все до копейки он отдаёт ей, туда не ходи, сюда не ходи!

А тратит только на себя. Посуда – хрусталь, как у Людки. А ему этот хрусталь на хер не упёрся! Он может и из алюминиевой кружки попить. Он не гордый.

Остонадоела!

Как не попросишь денег, у неё вечно нет. Экономитка!

Хочет румынский спальный гарнитур, да гори он пропадом вместе с Румынией, этот гарнитур!

Вот он и залез к ней в кошелёк, взял положенное. Советский человек имеет право на отдых!

Сходил, виноводный ну, купил, ну выпил немного – с кем не бывает?

А эта змея подколодная сдала его ментам в вытрезвитель, ещё и сочила, что он поколачивает её по пьяни. А он ни пальцем…

Второй вздыхает, соглашается:

– Все они, бабы, поначалу как котята, ласковые, покладистые. А потом как царевна-лягушка: шкуру-то свою скидывают – и оттуда вылезает это толстое краснорожее чудовище со скалкой и бигудями.

– Да, хорошее дело браком не назовут.

Я продолжаю слушать их жалобную жизнь, пока не замечаю небольшую деталь на койке напротив.

Постель выглядит слегка примятой.

Будто на ней кто-то уже лежал, а потом санитар расправил.

Мне становится интересно, я встаю и подхожу к койке.

Мужик, который просил закурить, сообщает:

– Ты это лучше не надо.

– Что не надо?

– Ты тут в первый раз?

– Да.

– Лучше вторую постель трогать не надо. Я тут часто бываю, увидит – отведёт в промывочную, и хана тебе тогда.

– А что там, в промывочной?

– Что-что: шланг в жопу вставят, дадут напор – и пока всё в обратку через глотку не пойдёт, не выключат. Оставь кровать, парень.

– А за курево значит не вставят?

– На курево, если аккуратно, не сорить, открыть форточку – она глаза закрывает. Потому как сами люди курящие.

– Да я только посмотреть. Здесь кто-то лежал?

– Я не знаю. Я не видел.

Но к нашему разговору подключается тот, что страдал по поводу своего брака:

– Я когда заселялся, жмура отсюда выносили. Видать, он и лежал на этой кровати. Мужик, санитар с ментом приходили, матерились, заправляли.

– Обычно мы сами заправляем, – поясняет мне второй мужик.

– А как он выглядел?

– Кто?

– Ну тот, кто умер. Чей труп выносили? Как выглядел этот жмур?

– А ну это я не знаю. Он простынёй был накрыт, только ноги его коричневые видел. Ну, после того как алкаши денатурат хлебают, у них кожа темнеет.

Точно, это был Анатолий.

Петля прятала его от меня, а когда я всё же добрался до художника, то просто убрала эту фигуру с шахматной доски.

Я всё же решаю осмотреть последнее ложе Анатолия и осторожно отгибаю край одеяла.

Сразу явственно ощущаю запах человека, который долго не мылся.

Даже если бомжа долго отмывать, то запах всё равно въедается и остаётся в ткани.

Провожу взглядом по простыне – она натянута и застелена.

Поднимаю подушку – плоскую, в наволочке с казённым штампом. Под ней пусто.

Заглядываю под койку. Одна пыль. И пара затушенных и засохших сигаретных бычков. Ничего интересного.

Может, под матрасом? Оттягиваю его пальцами и замечаю, что между матрасом и деревянной боковушкой в узкой щели что-то есть.

Я просовываю туда два пальца и осторожно вытаскиваю сложенный вчетверо листок.

Плотный, чуть желтоватый, с рваными краями.

Листок вырван из блокнота. Я разворачиваю его прямо под светом тусклой лампочки, свисающей с потолка.

На листе – портрет обнажённой девушки.

Моё сердце начинает учащённо биться. Я узнаю в ней Бэллу.

Рисунок сделан простым карандашом, уверенными штрихами.

Она стоит в пол-оборота и будто приглашает зрителя следовать за собой.

Большие глаза, чуть приподнятые в приятной улыбке уголки губ.

И сумасшедше красивый силуэт: тонкая попка, узкая талия и длинные ноги.

Это последний рисунок Толика? Совпадение? Подсказка?

Я в задумчивости держу листок и долго смотрю на девушку.

– Чего там? – интересуется курящий хриплым голосом, его цепкий взгляд направлен на блокнотный листок с рисунком в моих руках.

– Ничего интересного, – я снова складываю листок вчетверо, – кроме пары окурков, под кроватью скуренных до фильтра.

Потом аккуратно заправляю простынь и одеяло так же, как они лежали.

Экспериментировать с промывкой у меня нет никакого желания.

Снова ложусь на свою койку. Я чувствую, как накатывает усталость.

Драка в пивной, адреналин, смерть Анатолия, напряжение от того, что петля снова начинает изменения, – всё это разом навалилось.

Я смыкаю глаза на секунду и тут же проваливаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь от едкого запаха сигаретного дыма, мне кажется, что я вовсе и не поспал.

Вижу, что у маленькой распахнутой настеж форточки стоят двое моих соседей по вытрезвителю.

Один из них держит дымящуюся самокрутку из бумаги, подозрительно похожей на листок с рисунком, а второй жадно смотрит на тлеющий огонёк.

Тот, кто курит, затягивается и с блаженством выпускает дым в щель форточки.

Я резко сажусь на кровати, ищу глазами листок, но его нигде нет.

– Что вы делаете?

Тощий оборачивается:

– Спасибо тебе, ты нас спас, извини, что разбудили.

– В каком смысле спас?

– Мы выковыряли табак из бычков… теперь вот:

Он показывает на самокрутку между пальцев, сделанную из найденного листка.

Я срываюсь с койки.

– Суки! А вас спрашивать разрешения не учили⁈

Бросаюсь к ним, но уже поздно. Мужик инстинктивно отшатывается, самокрутка выпадает из пальцев, разбрасывая снопы искр по полу.

Я понимаю, что рисунок Бэллы полностью истлел. Я толкаю ближнего в грудь.

– Вы что наделали, идиоты⁈ Там был рисунок! Рисунок!

Тощий выпучивает глаза.

– Какой ещё рисунок? Там просто бумага была…

Второй, которому не досталось курева, повышает голос в ответ:

– Да ты чё орёшь? Мы ж не знали…

– Там был рисунок девушки…

Зла на этих приматов не хватает.

– Ну подумаешь, девушка…

Он лезет в карман и протягивает мне пустую спичечную коробку. На этикетке – девушка в шлеме на мотоцикле, яркая, глянцевая, с дурацкой улыбкой.

– Не шуми ты… На, дарю. Тут тоже девица. Смотри какая!

Я отпихиваю локтем его протянутую руку с «подарком», отталкиваю второго, и в этот момент дверь распахивается.

В камеру влетают санитар в сером халате с милиционером.

Мои соседи переглядываются.

– А ну стоять! Кто разрешил курить в помещении? Вы охренели, граждане алкоголики? Быстро убрать!

Мои соседи наперегонки бросаются к пеплу на полу, выкидывают окурок на улицу через форточку.

– У кого были сигареты? А?

Санитар водит безумными от гнева глазами.

– И бумагу для самокрутки и бычки с табаком нашёл он.

Один из них кивает в мою сторону.

У меня аж перехватывает дыхание. Вот паскуда! И ведь формально не соврал, правду сказал.

– Я спички чьи?

– Не мои, – отвечает мужик и снова подчёркивает, что он не врёт.

– Твои? – спрашивает он у мужика с фингалом.

– Я вам всё отдал, откуда у меня могут быть спички?

– А ты подумай!

– Не помню. Я ж пьяный был, – изворачивается мужик.

Санитар приближается ко мне вплотную.

– Или твои?

Я молчу.

– Молчишь? Всё понятно. Ты доигрался! Я тебе предупреждал.

Они с ментом хватают меня с двух сторон.

Я не сопротивляюсь, не пытаюсь вырваться, просто иду с сопровождающими меня санитаром и милиционером, оглядываясь на своих бывших соседей.

На меня раньше никогда не надевали смирительную рубашку. Оказывается, это очень неприятное ощущение.

Меня скручивают быстро, жёстко, по-деловому.

Когда меня заставляют скрестить руки и обнять себя за плечи, то сначала чувствую резкое сжатие.

Сильные руки санитара тянут за рукава и выворачивают мне плечи.

Плотная, жёсткая ткань – толстая парусина – обжигает мою кожу в тех местах, где они соприкасаются. Руки как бы насильно уходят вперёд, сжимая рёбра. В груди сразу становится тесно.

Я ещё успеваю сделать один глубокий вдох и сразу понимаю: следующего такого уже не будет. Дышать можно, но не глубоко.

Воздуха как будто чуть-чуть не хватает. Дискомфорт есть и психологический.

Дело не в обиде, а в чувстве несправедливости – он реально не разобрался.

Вместе с физическим…

Ремни затягивают сзади. Каждый рывок отдаётся в грудине.

Я пытаюсь чуть ослабить путы – бесполезно. Ткань только сильнее врезается в рёбра и подмышки.

– Э-э-э, ребят, полегче.

– Я тебя предупреждал, – отвечает санитар.

– Зачем так туго? Я дышать не могу.

Плечи уже зафиксированы в неестественном положении.

– Потому что я так хочу, потому что тебе не стоило нарушать запреты.

– Слышишь, я ведь вернусь…

– Вернёшься, вернёшься.

Он затягивает ремни ещё туже. Хочется кричать, но я не доставлю ему такого удовольствия.

Проходит, наверное, минуты две-три. В пальцах начинается покалывание. Сначала лёгкое, как от долгого сидения в одной позе.

Потом сильнее. Кровь уходит, и пальцы становятся чужими, ватными. Я пытаюсь пошевелить ими – получается едва заметное дрожание. Всё. Верхняя половина тела выключена.

Но сложнее психологически.

Эти два дебила сожгли, скурили рисунок – единственную ниточку, ведущую через Анатолия к Бэлле, а теперь меня, как буйного психа, запихивают в эту чёртову рубашку.

За что?

Ярость вспыхивает и тут же угасает. Мне нужен план и холодные мозги.

Прошу поправить санитара лямку, которая пережимает шею.

Моя тактика заключается в том, чтобы подманить его к себе, а потом заставить вколоть мне дозу успокоительного, которое избавит меня от мучений.

Он не обращает внимания, тогда я имитирую потерю сознания и грохаюсь на пол.

– Вот, блин! Миха, – обращается мент к санитару, – ты его вправду перетянул.

– Ничего, сейчас расслаблю, только нашатырь принесу, он очухается, – и через некоторое время возвращается.

Резкий запах бьёт в нос, когда он подносит нашатырный спирт.

Я открываю глаза. Им приходится со мной повозиться, чтобы поставить на ноги.

Когда наконец милиционер держит меня со спины, а санитар подходит спереди, я бью лбом прямо ему в нос.

У него хрустит переносица, тут же начинает хлестать кровь, в глазах – бешенство.

– Вот тварина! Ну ты у меня сейчас получишь!

Он размазывает свою кровь по кулаку, бежит в медкомнату и возвращается с торчащей ватой в ноздре.

В руках у него шприц. Он вкалывает его мне в плечо прямо через ткань смирительной рубашки.

Я чувствую, что быстро начинаю слабеть.

– Слышь, урод. Я тебе фокус покажу. Часа через два я уйду, исчезну. А потом буду являться к тебе всю жизнь по ночам, ты спать не сможешь.

– Уйдёшь, уйдёшь, – он довольно похлопывает меня по плечу.

Я вижу, что мент прячет глаза.

Последние мои слова обращены к нему:

– И к тебе тоже, за то что…

Я хочу сказать: за то, что всё это допускаешь, ты представитель закона и знаешь, что с людьми так нельзя поступать.

Договорить я не успеваю, потому что вырубаюсь.

Глава 13
С миром

День сороковой.

Гимн Советского Союза снова звучит с утра:

– … сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Я расправляю руки в стороны и вспоминаю: предыдущий день я закончил в смирительной рубашке. Внутри всё сжимается при одном воспоминании.

Прикасаюсь ладонями к плечам, ощущаю голую кожу.

Делаю глубокий вдох, выдыхаю, чувствуя, как воздух заполняет лёгкие.

Бррр… врагу не пожелаешь смирительной рубашки в вытрезвителе.

Наверное, хуже могут быть только советские психиатрические клиники.

Мне кажется, что я ещё помню грубую неприятную ткань на теле.

Даже зная, что следующим утром я очнусь свободным, в чистой постели гостиничного номера, мне больше не хочется экспериментировать.

В голову приходит забавная мысль, что тот, кто не просыпался без смирительной рубашки, тот не знает, что такое настоящая свобода.

Я встаю с кровати, подхожу к окну.

За ним – Москва. Всё та же. Полная возможностей. Прекрасная и, как выясняется, опасная.

Я постараюсь сегодня найти Анатолия до того, как его заберут в вытрезвитель. Удивительно, но говорят, что бомжи туда сами приходят.

Кстати, интересно, смогу ли я изменить день Анатолия и сделать так, чтобы он не умирал?

День шестидесятый.

– … Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я открываю глаза. Наверно, так легко мне ещё не было ни разу за те два месяца, что я нахожусь здесь, в 26 июля 1987 года.

Я впервые решил всё отпустить и принять свою участь.

Мне легко осознавать, что я решил больше не бороться и никого не искать.

После того как я впервые вернулся после вытрезвителя, я несколько дней методично пытался встретить Анатолия.

Но петля будто прятала от меня Зверева.

А искал я его везде: у него в квартире, которая требует отдельного описания, в злачных двориках Арбата, где собиралась компания его друзей, ведущих такой же маргинальный образ жизни.

В пивной. Его каждый раз забирали раньше, чем я туда приезжал. Если я приезжал до открытия пивной, то его забирали за дебош из квартиры. Если приезжал на квартиру, то его забирали за драку с жильцами дворика, где они барражировали со своей компанией.

И каждый раз он неизменно умирал. Видимо, такая у него судьба.

Пару дней назад я решил на протяжении дня ничего не предпринимать в связи с его поисками, а вечером поехал в злосчастный вытрезвитель.

Когда я увидел, как грузят мужское тело, накрытое простынёй, в труповозку, то даже не стал подходить и спрашивать имя умершего.

Я и так знал, что это член Союза художников СССР Зверев Анатолий.

Я просто постоял в сторонке, понаблюдал и вернулся в гостиницу спать.

При всём моём желании я не в силах изменить судьбу Толика, который в первые дни помогал мне сбежать из милицейского УАЗика.

Так же как и, например, купить «Мерседес» Высоцкого. Даже если бы у меня чудесным образом появились бы сорок тысяч рублей, я уверен, что Нугзар к радости продавца предложил бы пятьдесят.

И тогда я пришёл к простой мысли, что мне незачем это делать. Пытаться что-то изменить в своём дне.

Дежурная принесла паспорт и карту гостя. В последнее время номер гостиницы, завтрак в ресторане стал меня тяготить.

И хоть я принимал неизбежность того, что я проснусь в номере, чтобы со мной не происходило накануне, я решил сменить свою дислокацию.

В то время, когда я пытался найти Анатолия или выйти на Верховенского через Беллу, я присмотрел пустую квартиру напротив её мастерской.

Эта была настоящая находка!

Она принадлежала, точнее, в ней была прописана семья дипломатов, которые сейчас были в длительной командировке в Латинской Америке.

Это я узнал из писем в почтовом ящике, там же я нашёл ключ от квартиры – удивительная беспечность советских людей, и документы в хозяйском письменном столе.

Там же я нашёл квитанции о квартплате, предоплаченные на год вперёд.

Судя по всему, они наведывались в Москву не чаще раза в год, и в 87-м уже были в июне.

Вообще, это была не квартира, а портал в тщательно продуманный мир советских привилегий.

Она могла показаться музеем, но в ней жили люди, и это была очень комфортная квартира даже по меркам моей прошлой жизни.

Квартира на Старом Арбате имела пять комнат с высокими потолками в четыре метра.

За тяжёлой дубовой дверью с полированной латунной ручкой в виде головы льва располагалась просторная прихожая с паркетом «ёлочкой», который натёрт до зеркального блеска домработницей, приходящей вытирать пыль и наводить порядок.

Слева – большая гостиная с окнами, выходящими прямо на Арбат.

На окнах – плотные портьеры из тёмно-бордового бархата с подхватами.

Мебель в гостиной антикварная: тёмное дерево, резные ножки, высокие спинки.

Сейчас она накрыта светлыми чехлами из плотной ткани – пыль в самой мебели не скапливается, здесь царит идеальный порядок.

По корреспонденции и отрывному календарю на кухне я знаю, что домработница приходила позавчера, в пятницу 24 июля.

В следующий раз она придёт 31 июля, ровно через неделю после своего последнего посещения.

Она педантична: в каждый свой приход она срывает на календаре семь прошедших страниц, оставляя текущую дату.

Вырванные листочки она комкает в аккуратный шарик и выбрасывает в мусорное ведро.

В ведре я обнаружил пять таких шариков с последовательными датами.

Самая ранняя – середина июня, соответствует датам вскрытых конвертов в кабинете хозяина.

Остальные, накопившиеся за полтора месяца, лежат на золотистом подносе нераспечатанными.

Я уже проводил в этой квартире по несколько часов в день в разное время суток и знаю, что сюда никто не придёт.

А значит, могу гостеприимно пользоваться ею 26 июля 1987 года по своему усмотрению.

В гостиной расположен бар, некоторые бутылки и графины с алкоголем стоят на барном столике. Другие – в шикарном антикварном буфете.

Здесь же в гостиной красивые резные комоды, картины на стенах, шкафчик для посуды, обеденный стол.

В шкафчике стоят фарфоровые тарелки, всякие статуэтки и бокалы.

Здесь же в выдвижном ящике приборы с серебряной пробой.

Гостиная настолько просторная, что стоящий в углу рояль «Беккер» совсем не загромождает пространства.

Здесь же длинный полированный стол на двенадцать персон, стулья с высокими спинками, с кожей в идеальном состоянии.

От неё исходит едва заметный приятный аромат средства по уходу за кожей.

У хозяев два кабинета.

В одном – огромный письменный стол красного дерева, удобное кресло с высокими подлокотниками, шкафы до потолка с книгами на трёх языках и сувенирами из разных стран.

В глаза бросаются бронзовый Будда, японский меч в ножнах, копьё и маски из Африки.

У стены стоит видимо дорогущая музыкальная система «Банг и Олуфсен» с проигрывателем виниловых пластинок, кассетной декой и CD-плеером.

Здесь же на ремешке на стене висит армейский бинокль.

На столе – шикарная настольная лампа, печатная машинка «Ундервуд» и пепельница из тончайшего стекла, и хьюмидор с сигарами и набор для курения. Это кабинет хозяина.

Именно отсюда лучше всего наблюдать за мастерской, в которой работает Белла.

Второй кабинет поменьше и светлее – здесь больше воздуха и меньше представительности. Но он обставлен со вкусом.

Тут властвует хозяйка. Небольшой изящный светлый письменный стол. Книжные полки, низкое кресло, отдельные полки для научных журналов и статей.

Спальни – три.

Главная хозяйская – с широченной кроватью, покрытой тяжёлым атласным покрывалом, двумя прикроватными тумбочками и огромным зеркалом в резной раме.

Здесь на узкой и длинной тумбе расположен огромный по нынешним временам телевизор с диагональю аж целых 37 дюймов.

Видак и большая коллекция видеокассет с фильмами.

На мою удачу в шкафу в спальне куча новой нераспакованной одежды и обуви, неношенного нижнего белья. При этом мы с хозяином примерно одного роста и комплекции.

Вторая спальня – более строгая, почти спартанская.

Из буржуазных излишеств – шкаф с зеркалами, туалетный столик, на котором стоят импортные духи, которые используют женщины в возрасте.

Из которых я узнал только «Клима».

Духи – единственный намёк на то, что здесь ночует женщина.

Из обстановки я сделал вывод, что хозяин отвел эту спальню своей тёще, которую явно недолюбливал.

Третья – гостевая, с тем же высоким потолком и широким окном, выходящим во двор в сторону мастерской Беллы.

Здесь есть свежее бельё, полотенца с вензелями, тут тоже есть небольшой телевизор, вся необходимая мебель.

И раз уж я тут гость, то я решил с первого дня разместиться здесь.

Ванная комната – отдельная история. Наконец мне не нужно было таскаться к Надежде за мыльными и банными принадлежностями.

У хозяев тут были припрятаны несметные запасы всего необходимого: от бритвенных приборов, шампуней до мочалок, зубных щёток и порошков, которых лично мне, наверно, хватило бы на полжизни.

Белая квадратная изящная плитка, уложенная до потолка, сочеталась с такой же чёрной в замысловатом узоре.

Большая чугунная ванна на золочёных ножках и такой же душевой системой создавала ощущение, что она стоит не в Москве, а где-то в богатом районе Парижа.

Завершала всю эту роскошь большая светлая кухня с диковинной для простого советского человека бытовой техникой.

Импортная газовая плита и двухкамерный холодильник, посудомоечная машина, электрочайник, кофеварка, тостер, микроволновка, привычные мне в моей прошлой жизни, могли показаться моим соотечественникам фантастикой.

Холодильник и морозильник забиты импортными продуктами с длительными сроками хранения.

И везде в атмосфере витает ощущение уютной неафишируемой роскоши.

Нормально так советская дипломатическая элита устроилась.

Если сравнивать с квартирой Наташи или Нади, то тут можно сказать – целое дворянское гнездо, правда без кричащих золотых зизей-бизей в стиле рококо.

Немудрено, что в 91-м люди слепо поверят в то, что после смены власти наступит свобода и достаток.

И они заживут материально примерно как мои дипломаты в отъезде.

Люди прекрасно знали, что партноменклатура и бюрократы создали себе вот такой комфортный привилегированный мир, и сами мечтали пожить в таком.

Ну, в общем, не знаю, как там народ с бюрократами, решаю, что сам поживу в такой квартире.

Она всё равно стоит бестолку пустая в 26 июля 1987 года.

А с учётом того, что я решил не стараться больше ничего менять и пожить в своё удовольствие столько, сколько смогу, лучше варианта просто не найти.

Еда есть, напитки, одежда, квартира в самом центре столицы нашей необъятной Родины, машина, которую я могу угнать при необходимости – что ещё надо?

Да, конечно, мне нужно добраться с утра из гостиницы до квартиры, не имея финансов, но я научился находить забытые монеты в разменных аппаратах.

Да и идти пешком по маршруту всего три с половиной километра. А если срезать через дворы, то примерно вдвое короче. Какие наши годы?

Поэтому, приняв молча у дежурной паспорт и карту гостя, выслушав её отповедь и в очередной раз попросив прощения, я неторопливо умываюсь, одеваюсь и выхожу из номера.

Выхожу на улицу, по привычке протягиваю руку к Олимпийскому мишке, но, немного подумав, останавливаюсь.

Магическое мышление? На удачу? Это тоже внутреннее желание изменить день, обратить его в свою пользу. Нет, больше так не будет.