Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Но Наташи нигде не видно.

Смотрю в сторону бара. Бармен замечает меня. Делает короткий указующий жест в сторону Гришани, мол, да-да, это он.

С трудом подавляю волну ярости, поднимающуюся в груди. Сейчас мне нужно иметь трезвый ум.

Достаю из кармана серёжку, сжимаю её на секунду. Потом делаю глубокий вдох и решительно, без колебаний направляюсь прямо к их столику.

Казачок замечает меня.

Его взгляд, скользящий по залу, вдруг замирает на мне.

В этом взгляде нет удивления.

Скорее всего, он ждал меня.

Гришаня разглядывает мои руки, пытается разобраться, что у меня в руках.

Я тоже сканирую его одежду, пока приближаюсь к их столику, прикидываю, есть ли у него с собой нож.

Когда до стола остаётся метров пять, вдруг чувствую, что кто-то ловит меня за локоть. Чья-то рука сдавливает мне руку на сгибе, словно тиски.

– Кириллов, если ты ищешь Наташу, то лучше спрашивать меня… – слышу незнакомый уверенный мужской голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу его.

Верховенский.

Красный шарф, строгий костюм, спокойный взгляд, высокомерная усмешка.

Глава 10
«Алло, мы ищем таланты»

В прошлые разы у меня не было возможности разглядеть Верховенского как следует.

Когда он разговаривал с Шатовым на Арбате или выезжал из гостиницы, то был слишком далеко, а когда я видел его в ресторане, то был слишком пьян.

Сейчас же я смотрю на его тёмные волосы, чёрные, как мазут. Такие, будто в них всю жизнь копилась какая-то злая энергия. Густые, идеально зачёсанные вбок.

Волосинка к волосинке, ни одного торчащего волоса.

Глаза же его, странные, без тепла, были такого насыщенного, невозможно-голубого, кобальтового цвета – не глаза даже. А осколки цветного стекла, в которые лучше не смотреть подолгу: можно порезаться.

Идеально пошитый и сидящий костюм, наверно, если бы сатана решил заказать себе у лучшего портного подобный, то он сидел бы на дьяволе хуже.

Лицо Верховенского, да и весь он, гладкий, выутюженный. Он относится к такому типу, от которого у нормальных мужиков сводит челюсть.

Всё в нём чересчур идеальное – слишком ровные черты, слишком бледная, почти прозрачная кожа, он больше похож на неживой манекен в витрине дорогого магазина.

И эта его аристократическая бледность действует на женщин как гипноз: они замирают, приоткрыв рот.

Я вижу, что за нами наблюдает половина ресторана, в том числе и Марина. Женщины будто ослеплены его харизмой, в которой нет ни капли света.

Харизма Верховенского – это не тёмная сторона души Гриши, притягивающая бабочек-однодневок, сгорающих в его криминальных забавах.

Харизма Верховенского – притяжение чёрной дыры, способной поглотить весь мир целиком.

Глядя на него, я понимаю, что нахожусь лицом к лицу со смазливой тварью, которую до тошноты не любят мужики. Но любят – невероятно, до головокружения – женщины.

Нарциссическая уверенность Верховенского в собственной неотразимости заставляет вибрировать их глупые вагины.

Женское подсознание считывает в его образе «стабильность», «защиту» и «хорошие гены».

Сам же Верховенский, конечно, никакой защиты не давал. И этот образ пьянит до тех пор, пока не становится ясно, что она была просто использована.

Женщины не видят этого, ни одна из них никогда не станет ничем больше, чем предметом, игрушкой на время.

Но женщины не способны это осознать.

Надо отдать должное: он изумительно спокоен. В нём чувствуется звериный интеллект, помноженный на нарциссизм.

Верховенский – метанарцисс, он не просто любит себя, а себя в процессе управления реальностью.

От него исходит колоссальная сила и энергия, но эту энергию страшно назвать животворящей, созидательной.

Это сила отрицания и разрушения, сила, собранная в кулак для того, чтобы ломать людей, уничтожать их ради забавы.

И самое мерзкое во всём этом то, что я осознаю, что он действительно красив, умён и опасен.

Но меня это не останавливает. Весь мой анализ его внешности не занял и полсекунды. В следующее мгновение после того, как он схватил меня за локоть, я бью его ладонью в грудь, освобождаюсь от захвата и спрашиваю:

– Где она?

Он смотрит на меня пару мгновений, не меняя надменного выражения лица:

– Неужели она тебе так дорога? Я думал, ты просто решил с ней побаловаться, залечить душевные ранки после того, как понял, что ты для Марины пустое место.

– Я задал тебе вопрос! Где она?

Моя агрессия никак не действует на него. Скорее даже забавляет.

Он стоит спокойно в прежней позе с презрительной ухмылкой. Люди в ресторане начинают оглядываться на нас, показывать пальцем.

Но Верховенский разворачивается и кидает мне через плечо:

– Не здесь.

Я оглядываюсь и вижу, что все присутствующие замерли. Стоят даже официанты, которые сновали туда-сюда с подносами.

Верховенский идёт в сторону просторной уборной, перед дверью пропускает меня вперёд. Я прохожу вперед. За спиной раздаётся звук досылаемого в затвор патрона, останавливаюсь и разворачиваюсь.

Верховенский стоит метрах в двух со стволом, направленным мне в голову.

– Не смей больше никогда разговаривать со мной в таком тоне, щенок!

– Где она⁈ Ублюдок!

Меня накрывает гневом, он будто выключает мне разум, я готов броситься на Верховенского.

– Ты ещё не готов… – говорит он.

Я слышу собственное дыхание, дальше – оглушительный выстрел.

Время будто останавливается, чувствую, как пуля входит.

Сначала боль, потом жар, разливающийся от головы по всему телу.

Сознание темнеет, и мир вокруг исчезает.

День тридцать девятый (или сороковой – я сбился со счёта).

Гимн Советского Союза снова звучит с утра:

– … сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Сначала он меня удивлял, потом раздражал, потом заинтересовал, и я выучил его наизусть.

Потом он стал мне безразличен. Несколько дней я просыпался в ужаснейшем настроении после всего, что произошло.

Дежурная приносит паспорт. Я не встаю, мне совершенно не охота.

– Молодой человек, вот ваш паспорт и карта гостя.

Дальше, как и на протяжении предыдущих тридцати восьми дней, она рассказывает, что моё поведение достойно порицания. Я ничего не отвечаю, меня не трогают её упрёки.

Она видит, что я не сплю, интересуется самочувствием, предлагает вызвать скорую помощь, но я отказываюсь, как обычно.

Она уходит. С тех пор, как я впервые угнал чёрную «Волгу», многое изменилось.

Я пришёл к выводу, что далеко не все мои шалости оказываются безобидными.

Накрываюсь простынёй с головой и пробую уснуть.

Петля трансформировала мой день. Я уже почти неделю не граблю снабженца.

Я вообще с ним не встречаюсь. Он всё ещё выходит в коридор по расписанию, но теперь я чётко понимаю, что все мои действия имеют последствия.

Я больше не хочу экспериментировать. Если раньше мне удавалось держать всё в памяти, то теперь я даже не понимаю, как некоторые события связаны друг с другом.

Проверяя одну из гипотез, пробовал ещё раз купить «Мерседес» за двадцать тысяч, приехав загодя, но, как я и предполагал ранее, цена на него возрастала.

Петля сопротивляется. Сейчас она вроде снова пришла в состояние равновесия, но некоторые явления, встречи и вещи я не могу вернуть к исходному состоянию.

Я больше ни разу не видел Верховенского, я пытался его искать по-разному, но каждый раз кажущаяся возможность ускользала, как песок сквозь пальцы.

Я пытался снова знакомиться с Беллой, но она теперь не подпускает меня на пушечный выстрел.

В метро она просто молчит, и если я пробую завести разговор слишком назойливо, то она просто переходит в другой вагон.

Я пробовал пробираться к ней в мастерскую через крышу. Для этого мне пришлось снова украсть деньги у юмористов на Арбате и бежать от Серёги, но Бэлла просто захлопнула передо мной окно и не пустила в мастерскую.

После этого мне пришлось даже подраться с Серёгой. Потому что он, естественно, совсем не помнил, что мы с ним подружились.

Единственная польза от этой вылазки на крышу была в том, что я понял, что владею навыками армейского рукопашного боя если не так же, то не намного хуже, чем Серёга.

Во время нашей драки он не смог нанести мне существенного вреда.

Я пробовал находить Анатолия после покупки книг у спекулянта и попадания в милицейский УАЗик, но и его я больше ни разу не встретил.

А он остался единственной ниткой, которая могла привести меня к Верховенскому.

Обращения в адресные бюро ничего мне не дали, я попробовал навестить несколько человек с подобной фамилией, но плюнул на эту затею, понимая, что он вряд ли будет прописываться под своей фамилией в Москве.

К тому же он, судя по всему, остановился в гостинице так же, как и я.

Три полных дня я потратил на то, чтобы объездить все крупные гостиницы в центре Москвы в его поисках. Но это не дало никакого результата.

Проверяя одну из гипотез, пробовал ещё раз купить «Мерседес» за двадцать тысяч, приехав загодя, но, как я и предполагал ранее, цена на него возрастала.

Дважды специально угонял КГБ-шную «Волгу», пытаясь вызвать появление Верховенского, но желаемого результата не достиг.

– Ты ещё не готов…

А к чему я должен был быть готов?

Эти его слова звучали у меня в голове тысячи раз, вслед за которыми я снова переживал мгновения с выстрелом.

Поначалу приятного мало, у меня начиналось жуткое сердцебиение,

Но через некоторое время я привык и перестал так реагировать на то воспоминание.

Одним из самых неприятных изменений в моём бесконечном 26 июля было то, что вместе с Анатолием исчез и профессор Лебедев.

Мне теперь неоткуда ждать подсказки и не с кем обсудить то, что со мной происходит.

Я не оставлял попыток встретиться с ним: ходил каждый день на его квартиру в разное время суток, ждал под дверью.

Искал его в ближайших продуктовых магазинах, разговаривал с соседями, но петля, видимо, усмотрела в нашем общении угрозу и вместо того, чтобы сохранить его, устранила Лебедева из моего дня сурка.

В какой-то из дней я решил поискать информацию о петлях времени в публичных библиотеках, но библиотекари беспомощно разводили руками, когда слышали мой запрос, и в лучшем случае предлагали учебники физики для технических вузов.

Найти второго Лебедева мне не представлялось возможным.

Но самой большой моей потерей оказалась Наташа.

Я помню, как в то утро, когда проснулся впервые после выстрела Верховенского, я сорвался с кровати сразу после того, как услышал звуки гимна, в надежде, что, если поспешу – всё вернётся на свои места.

Стремительно оделся, вылетел в коридор, на ходу выхватил у идущей мне навстречу дежурной паспорт и карту гостя.

Сбежал вниз по лестнице, не чувствуя ступенек, и замер у входа в ресторан, который мне преградила дежурный администратор.

– Ресторан пока закрыт, – сказала как всегда дежурная, – Можете пока посидеть в кресле, почитать свежие газеты.

– Да-да. Спасибо, мне нужно увидеть девушку.

– Вы себя хорошо чувствуете, молодой человек?

Я кивнул, продолжая заглядывать в зал.

И когда она вышла – живая, целая, невредимая, с тем же лёгким румянцем на щеках – я выдохнул так, будто только в эту секунду заново родился.

Улыбка расплылась на моём лице. Мне стало стыдно, что я не сумел её вчера уберечь от Верховенского.

Но уже через несколько минут стыд сменился растерянностью. Наташа изменилась.

Не внешне, нет. С этим всё было в порядке.

Она больше мне не улыбнулась, равнодушно приняла заказ, пропустив мои комплименты мимо ушей.

Больше не острила и не спорила, принимая заказ у Николая с Мариной.

Когда я сказал, что забыл деньги в комнате наверху, кивнула, просто скользнула по мне взглядом, как по пустому месту, и прошла мимо, даже не замедлив шага.

В тот день я пытался заговорить с ней несколько раз, но в конце концов она сказала, что если у меня нет денег, то я могу занести их завтра и отдать администратору.

Это было для меня катастрофой. Оказывается, что я тоже привязался к ней за те несколько дней, замечательно проведённых с ней.

Я не стал сдаваться сразу.

Решил, что это у неё шок, петля что-то временно сдвинула в её сознании, и нужно просто переждать, попробовать вернуть привычные события.

Поджидал её у служебного входа, приносил цветы, подарки, читал стихи, просто пытался общаться.

Но она совершенно не принимала моих ухаживаний.

Каждый раз просто вежливо отказывала, если я пытался встретиться с ней несколько раз за день, но начала избегать меня и прятаться.

В такие минуты я чувствовал себя ужаснее всего, мне казалось, что я её преследую.

Однажды я действительно случайно столкнулся с ней на улице, поздно возвращаясь с Арбата. Она как раз закончила смену.

Наташа меня грубо отшила, сказав, что я уже её заколебал.

После того вечера я ещё пару раз пытался заговорить с ней, но каждый раз натыкался на холодную стену.

И тогда я отступил. Понял, что дело не во мне и не в Наташе, а в том, как петля реагировала на мои прежние действия.

Я снова занялся поисками Верховенского.

* * *

Лежу, накрытый простынёй, и планирую, как проведу сегодня день.

Пожалуй, сдам бутылки из видеосалона и поеду в ту самую пивную, где моё сердце проткнули шилом, и попытаюсь там найти Анатолия.

Если у меня ничего не получится, то начну всё сначала, попробую повторить тот день с Мариной, когда мы с ней переспали. Возможно, Верховенский снова появится в ресторане.

Пивная встречает меня той же атмосферой, что и в прошлое посещение.

В заведении витает смесь табачного дыма, пролитого на глянцевые бетонные полы пива, запах мужских тел.

Отчётливо пахнет вяленой воблой – на некоторых столах на газетах лежат рыбьи очистки.

Полумрак, номерованные автоматы тёмными фасадами под «пластикат» с латунными щелями монетоприёмников, примитивные вывески с надписями «пиво», «автоматы».

Вывески «Не курить», столы-шайбы, вокруг которых мужики стоят кучками, будто так им спокойнее.

Где-то хрипловато хохочут над анекдотом про русского, француза и американца, кто-то спорит про футбол, в углу компания лениво обсуждает, где сегодня можно разжиться водкой «с чёрного хода» и кто из продавщиц сегодня на смене.

Пробираюсь сквозь толпу, не задерживаясь взглядом ни на компаниях, ни на рыбьих очистках на газетах, ни на пустых бутылках под столами.

Я уже знаю, кого искать.

В дальнем углу, как и в прошлый раз, сидит «Дипломат» – расправляет плечи, говорит громко, будто на трибуне, и время от времени щёлкает пальцем по пустой кружке, напоминая, что искусство дипломатии требует подкрепления.

Рядом с ним – пара таких же потрёпанных жизнью мужиков, слушают его байки со скучающим видом.

Понимаю этих людей, слышавших эти истории, наверно, уже сотню раз, но из вежливости не перебивающих.

Мне они надоели со второго.

Я учёл ошибки прошлого раза и сегодня пришёл подготовленным.

Ещё на входе в метро разменял мелочь, чтобы никого не просить и зависеть от чужой щедрости.

Нахожу четыре освободившиеся кружки, обмываю их в моечном устройстве.

Для этого нужно положить кружку вверх дном на небольшую платформу – диск с мелкими отверстиями – и нажать сверху.

Из отверстий под напором вверх вылетают струи воды, смывающие остатки пива со стеклянных боков.

Вот и вся нехитрая процедура. Потом подхожу к автомату и заливаю все четыре кружки светлым жигулёвским.

Разворачиваюсь и, держа по две кружки в каждой руке, направляюсь к столику «Дипломата».

Подхожу, останавливаюсь рядом, не вторгаясь в их круг, но так, чтобы меня заметили.

– Можно встать за ваш столик? Я вам не помешаю? – спрашиваю, глядя на «Дипломата», но кивая всем троим сразу, – Здравствуйте, мужики.

– А ты кто?

– Студент, – отвечаю я «Дипломату».

Тот выпрямляется, сощуривает глаза, разглядывая кружки в моих руках, и решает, стоит ли меня пускать за их стол.

Я не теряюсь и ставлю все четыре кружки на стол, словно выкладываю козыри в карточной игре, не давая ему опомниться.

– Я не просто так, можно вас угостить?

– О-о-о-о-о, вот это дело! Конечно, становись, – говорит один из мужичков и освобождает мне место рядом с собой.

– Это ты правильно придумал, молодой человек, – переходит на «ты» местный тамада, – дипломатия без пива – как посол без верительных грамот. Знаешь, почему меня зовут «Дипломатом»?

Он поднимает свою кружку, и мы с ним чокаемся, к нам присоединяются двое других.

Я чуть улыбаюсь и киваю:

– Слышал, что вы поступили в МИМО, набрали одни пятёрки, но вас срезали на немецком.

Он улыбается:

– Верно. С чем пожаловал, студент?

– Человека ищу одного, он мне очень нужен, поможете?

«Дипломат» поднимает брови, видимо, это означает, что он ждёт продолжения.

– Мне нужен Анатолий. Художник. Говорят, он тут бывает. Знаете его?

Мужики переглядываются. Тот, что с седой щетиной, пожимает плечами. Третий, самый молчаливый, качает головой.

А «Дипломат» чуть наклоняет голову, будто взвешивает, стоит ли продолжать, потом спрашивает:

– А зачем он тебе?

– Да вот сказали, что он кисточки хорошие подешёвке продаёт.

«Дипломат» удовлетворённо кивает головой. Моя версия кажется ему правдивой.

– Ты тоже художник, студент?

– Ну, я пока только учусь.

– Опоздал ты с кисточками, продал он их вчера за бесценок.

– Блин… – я демонстрирую разочарование, – а где он сейчас?

– Его на телевидение увезли, – отвечает один из моих соседей по столу.

– На телевидение? – я пытаюсь сообразить, кто и зачем его туда повёз.

– Ага. На передачу «Алло, мы ищем таланты».

«Дипломат» видит, что я ничего не понимаю, и решает объяснить.

– В вытрезвитель его увезли. А что касается «Алло, мы ищем таланты» – мы тут так «машину спецмедобслуживания» называем.

– А как в вытрезвитель попасть? – я прикидываю, могу ли я там найти Анатолия.

– Это дело нехитрое: надо напиться и устроить дебош, они сами тут же приедут.

И тут краем глаза замечаю их – тех самых двоих, которые… ну, с шилом.

Внутри поднимается волна, мои руки чешутся. Сегодня я не готов налетать на шило. Разберусь с ними позже, в следующий раз, хотя…

Я залпом допиваю своё пиво и обрушиваю кружку в висок тому, что бил меня шилом в сердце.

Глава 11
Троица

Раздаётся тупой звук удара.

Если драка неизбежна, нужно бить первым, – говорил один из самых известных политиков в мире.

К моему удивлению, кружка после первого столкновения с черепушкой уголовника остаётся целой.

Умели делать вещи. Кто-то хорошо спроектировал толстое советское стекло, рассчитанное если не на ядерный взрыв, то на драку пьяных мужиков в пивбаре.

Замечаю на обороте донышка клеймо с буквами «САЗ» и госценой в тридцать пять копеек.

Я секунду рассматриваю её, а потом метаю во второго.

Мужик обладает хорошей реакцией, дёргается в сторону.

Промахиваюсь, кружка за его спиной разбивается о стену. Во все стороны летят мелкие осколки.

Первый возвращается в реальность после пережитого шока. Удар стал для него полной неожиданностью.

Он бросается ко мне, пытаясь обхватить руками, чтобы повалить на пол, но я уже встречаю его ударом плеча в грудь.

Мой противник гыкает, останавливается, работаю локтем снизу в челюсть.

Его зубы клацают, но он всё ещё стоит на ногах.

Второй бросается ко мне, я встречаю его прямым ударом ноги, который и каратисты, и самбисты, и рукопашники называют мае-гери.

Уголовник на себе ощущает простоту и эффективность удара, когда отлетает назад с расставленными в стороны руками.

Но думать о победе рано.

Первый, с рассечённым виском, рычит и выхватывает из кармана уже знакомое мне шило.

Честно говоря, по телу пробегает волна мурашек, волоски поднимаются дыбом.

Не очень приятная картина последней схватки на улице мгновенно встаёт перед глазами.

Это здорово отвлекает, и я прихожу в себя, когда тело само отскакивает, уходя от атаки.

Первый профессионально бьёт шилом снизу вверх, целя в печень.

К счастью, я успеваю отвернуть корпус в последнее мгновение. Игла проходит в миллиметре от кожи, распарывает ткань рубашки.

Не знаю, как объяснить, внутри всё холодеет на секунду, будто нервную систему обдаёт порывом холодного ветра.

В этом ощущении смешана радость, удовольствие от понимания, что меня пронесло, и тревога за исход драки: вытяну ли? Выдюжу?

Всё описанное происходит в считанные секунды. Толпа мужиков вокруг сначала замирает, не сразу догоняет, – потом кто-то орёт: «Драка!» – и пространство начинает сжиматься.

Кто-то отшатывается, спасая своё пиво, кто-то задевает ногой бутылку под столом, которая со звоном катается по полу, кто-то лезет ближе посмотреть.

Первый уже снова идёт на меня, держит шило низко, пряча в кулаке, видимо, как учили на зоне. Его оружие плохо видно в полумраке пивной.

Я не жду. Отскакиваю не назад, а вбок, к своему столику, и тут же хватаю первый попавшийся предмет – кружку.

Если они разойдутся и начнут нападать с разных сторон – меня сомнут. Нужно держать их на одной линии.

Я специально выбираю угол, где стол стоит почти вплотную к стене с автоматами. Первый вынужден идти за мной, второй – за ним. Теперь они в одной линии. Ближний закрывает дальнего.

Я помню, как поставил в тупик Серёгу во время одной из тренировок, когда спросил, как драться с двумя вооружёнными ножами противниками.

– С двумя без оружия сложно, почти невозможно.

– И что же делать? Сдаваться?

– Ну почему сдаваться? Как говорил наш комбат: «Используй хер что под рукой, и не ищи себе другой». Используй как оружие всё, что найдёшь: шариковую ручку, карандаш, камень. А главное, не забывай, что раз уж ты встал против двоих, то маневрируй так, чтобы вы все втроём стояли на одной линии.

Поэтому сейчас в пивном баре я перехватываю кружку левой рукой, ухожу от удара шилом шагом влево, вдоль стола, и одновременно с разворота бью врага кружкой в челюсть.

Она трескается, но пока не распадается.

Пиво красиво разбрызгивается по стене, полу и зрителям.

Он падает прямо под ноги второму. Шило из его рук вываливается, и кто-то кричит, тыча пальцем:

– Смотрите, у него шило!

Неожиданно ситуацию разрешает «Дипломат», откидывающий шило ботинком в сторону.

Тем временем я маневрирую и неудачно задеваю кружкой о ножку стола, она лопается, и у меня в руке остаётся только ручка.

Второй перешагивает через своего приятеля и двигается на меня. Он уже поднял с пола бутылку из-под водки.

Через секунду в его руке прозрачное стекло отбитого горлышка, превращённое в «розочку».

– Э-э-э, мужик, так не честно, – кричит кто-то из зрителей, – ты чё?

Но уголовник делает шаг вперёд, быстро выкидывает руку, чтобы полоснуть искателя правды по лицу.

Тот еле успевает отшатнуться.

Народ понимает, что намерения у этой двоицы самые серьёзные.

Первый снова начинает шевелиться, второй же раскачивает корпус, чтобы я не увидел удар, чтобы ввести меня в заблуждение.

Кружек рядом нет, тогда я хватаю газету с рыбьими очистками и, отступая назад, торопливо скручиваю «милуокский кирпич» – оружие футбольных фанатов.

Жаль, что нет времени напихать в него монет.

Уголовник ухмыляется, обнажая свои гнилые зубы, моё оружие ему кажется несерьёзным.

Он делает два обманных коротких тычка, но не замечает, как туго свёрнутая газета прилетает ему прямо в ухо.

Из него тут же начинает сочиться кровь, противник обескуражен и дезориентирован. Я читал, что такой мокрой «газеткой» с монетами внутри футбольные фанаты забивали оппонентов насмерть.

Не даю ему опомниться, бью коленом в пах, а потом отрабатываю газетой как дубинкой сверху по темечку.

«Розочка» из его рук вываливается. Тело обмякает, по ходу, с этим всё. Нужно разобраться с первым, я могу перевести дух.

Народ смотрит на меня как на героя боевика.

Первый уже на ногах, он готов броситься на меня с голыми руками, готов перегрызть мне горло.

Он делает рывок.

Но скользкий пол, на котором разлито пиво, работает на меня.

Уголовник, пытаясь обойти раненого подельника, поскальзывается на пивной луже. Я помогаю ему – подсекаю стопу, добавляю газетой сверху. Через секунду он распластанный барахтается на глянцевой поверхности пола.

Добивать лежачего не позволяет совесть и воспитание, хотя прекрасно понимаю, что, окажись я на его месте, эти двое запинали бы меня до смерти.

Он встаёт сначала на четвереньки. Потом, тяжело дыша, поднимается на ноги. Согнувшись в пояснице и опираясь руками о бёдра, он смотрит на меня красными от ненависти глазами.

И в этот момент из-за его спины выходит третий. Плотный, небритый, с набитыми костяшками и спокойным, почти скучающим взглядом.

– Батон, отойди.

Он обращается к тому, кто бил меня в прошлый раз в сердце. Из этого обращения я понимаю, что они хорошие знакомые и этот третий всё это время держался в тени.

Я видел во время драки, как он просто стоял и наблюдал за происходящим, опершись на стену плечом и сложив руки на груди.

Теперь идёт прямо, раздвигая толпу плечом. В руке у него уже не шило – короткий складной нож. Он легко играет клинком, жонглирует в стиле мексиканских наркоторговцев.

Оказывается, их всегда было трое.

Третий наконец добирается до места сражения.

– Слышишь, жиган, всё! Ты всё доказал! Стопэ! Давай с нами, горя знать не будешь! Бабки, бабы, бухло! – протягивает руку в знак примирения, и слава КПСС, что Серёга научил меня остерегаться рукопожатий с незнакомыми типами.

Я не ведусь на эту разводку, отвечаю:

– Спасибо, но я как-нибудь сам покачу, мне новая компания не…

Договорить не успеваю.

Нож идёт снизу, в живот. Я отпрыгиваю назад, лезвие задевает, но просто царапает, проходит в миллиметре от желудка.

Ощущаю острую боль. Дважды бью «кирпичом», но безуспешно, оба раза промахиваюсь. Третий ускользает, словно призрак. Он очень быстр. Я за ним не успеваю.

Понимаю, что он может меня порезать, но по каким-то своим соображениям не делает этого.

Первый помогает встать на ноги второму. Мы стоим друг напротив друга в узком проходе.

Мне противостоят трое сильных мётрых уголовников, наверняка все трое – убийцы.

Кто-то из посетителей пивбара кричит:

– Да вызовите уже, кто-нибудь, милицию наконец!

Сразу несколько человек бросаются к выходу.

Третий некоторое время смотрит мне в глаза, а потом говорит:

– Мы с тобой ещё встретимся… Обязательно встретимся…

Он будто бы знает, что я застрял в 26 июля, и знает, где я просыпаюсь каждое утро.

Я молча выдерживаю его взгляд.

– Кино, окончено. Граждане, расходимся, – он обращается к посетителям пивнушки, а потом говорит своим подельникам: – Пошли. Пора валить.

Троица направляется к выходу.

Я оглядываю поле боя. Оказывается, что масштабы разрушений не такие уж и серьёзные. Пара разбитых кружек, опрокинутые столы и залитый пивом и кровью пол.

Судя по реакции отворачивающихся завсегдатаев, такое для них обычное дело.

Я возвращаюсь за свой столик к мужикам.

– Наверно, надо компенсировать ущерб? Я две кружки разбил…

Один из мужиков отвечает:

– Не бери в голову, студент. Тут постоянно кружки бьют. Всё в цену включено.

– Что это было? – интересуется «Дипломат». – Студент, ты же их не просто так кружками огрел?

– Не просто, – киваю я, – они на меня уже нападали с шильями.

– И чего же им надо было?

– Хотели отобрать сто рублей, потом, когда я не согласился, хотели убить меня.

– И чем всё закончилось?

Я устало улыбаюсь:

– Как видите, я пока жив.

– Круто ты их отделал…

Но обсудить грандиозную бойню нам не удаётся.

Я слышу милицейскую сирену.

Потом в проём вваливаются двое в милицейских гимнастёрках и фуражках.

За ними – санитары в белых халатах.

– Это вот как раз с «телевидения», – сообщает мне один из мужиков, – «Алло, мы ищем таланты». Явились, не запылились.

«Дипломат» поясняет:

– «Спецмедобслуживание» приехало вместе с милицией. Классика.

Менты идут медленно, разглядывая пол. На бетоне лужи пива, кровь, осколки, вобла, газеты.

Менты переглядываются. Один достаёт блокнот, второй уже ищет глазами «дебошира».

– Кто наряд вызывал? Что здесь произошло? Пострадавшие есть?

Они таращатся на испачканный пол.

Из толпы отделяется мужичонка – поднимает руку и тычет пальцем прямо в меня:

– Вон он! Этот! Он всё начал! Взял и огрел кружкой мужика!

На секунду в пивной воцаряется тишина. Только слышно, как в одном из автоматов в кружку наливается пиво.

– Какого мужика? – спрашивает милиционер, разглядывая меня.

Я стою, не шевелясь. Не отрицаю, я хочу попасть в вытрезвитель к Анатолию, я этого и добивался, и похоже, что скоро там окажусь.

Но тут неожиданно вмешивается «Дипломат».

Он медленно, с достоинством человека, который сдал все вступительные в МИМО на отлично и лишь срезался на немецком, выходит из-за стола.

Расправляет плечи и объясняет:

– Товарищи милиционеры… Позвольте. Здесь явное недоразумение.

Мент с блокнотом поднимает бровь:

– А вы кем будете, гражданин? Пострадавший?

– Я свидетель. Этот молодой человек – студент, мой хороший знакомый. Он просто пил пиво. Как и мы все. А эти… – «Дипломат» кивает в сторону двери, – эти трое сами полезли. С шилом, с ножами. Убить хотели! Парень был вынужден защищаться. Мы все здесь всё видели.

Он обводит рукой зал. Происходит то, чего я не ожидал.

Сначала кивает один, потом второй. Головы начинают кивать одна за другой.

Вот она – мужская солидарность.

– Точно, – говорит кто-то хрипло. – Студент никого не трогал.

– Эти трое сами нарывались.

– Мы всё видели. Он даже кружку не успел допить.

– Ножи у них были. Сами видели.

– Да у каждого было по шилу!

Голоса накладываются друг на друга.

Самые разные люди подходят ближе, стоят плечом к плечу и прикрывают меня.

Чувствую себя «своим». А вот менты для большинства здесь – чужаки.

«Дипломат» доволен реакцией пивной, он добавляет, уже почти торжественно:

– Если необходимо, мы готовы дать письменные показания.

Мент с блокнотом хмурится.

– Спасибо, как-нибудь обойдёмся без ваших показаний.

Он обращается ко мне, чуть наклоняясь:

– Пил? Дыхни.

– Пил.

Я делаю длительный выдох.

– Ну вот и хорошо.

– Поехали, – говорит он коротко. – Там разберёмся.

Он берёт меня за локоть. Второй – за другой.

Я не сопротивляюсь. Молчу и смотрю прямо перед собой.

И тут пивной бар начинает гудеть как пчелиный улей.

– А ну отпустите парня!

Потом второй:

– Вы что, охренели, милиция⁈ Он ни в чём не виноват!

– Не трогай студента!

– Есть свидетели!

Зал уже не остановить. Голоса становятся громче.

– Этих троих надо было забрать! Видели, какие у них рожи бандитские? А парня оставьте!

Толпа начинает напирать на ментов.

Кто-то вспоминает, как менты в прошлый раз «не тех» забрали.

– Это беспредел! – кричит второй.

Мент, который держит меня за локоть, напрягается.

– Давай, чего встал? Пошли.

Толпа орёт, кто-то хватает мента за рукав, кто-то пытается встать грудью.

– Да иду я, не надо, ребят! Всё в порядке! – мне не хочется, чтобы по моей вине избили милиционеров, потому я шагаю быстрее, лавируя между посетителями.

Наконец менты всё-таки выталкивают меня из пивного бара на свежий воздух и ведут к грузовику «ГАЗон» с будкой для пьяных.

Он напоминает воронок для перевозки заключённых. Читаю на борту надпись «Спецмедобслуживание».