Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Шестнадцать рублей.

– Да, конечно, заплачу, – отвечаю я. – Но у меня нет, давай завтра. Сегодня я не могу. Вот честно!

Парень качает головой. Он становится серьёзнее, голос холоднее:

– Завтра – это завтра. А сегодня – это сегодня. Никто никогда наперёд не знает, что будет завтра. Если ты включишь мозг и подумаешь, то поймёшь, что завтра – это день, который никогда не наступает.

Он агрессивно смотрит мне в глаза.

– Слушай, а ты эту фразу про завтра откуда знаешь?

– В каком смысле откуда?

– Ну, ты, может, с кришнаитами общаешься, у них Костик такой есть?

Он смотрит на меня непонимающе.

– Какой Костик, я не знаю никаких Костиков, ты мне баки не заговаривай. Гони бабки.

– А Верховенского знаешь, такой мужик слащавый, в костюме с красным шарфом.

– Бабки гони, я сказал.

Понятно, бухой, от него ничего не добиться. Ещё раз пытаюсь понять, откуда меня фотографируют, но пока все мои усилия тщетны.

– Екарный сурок, это там твоя ласточка?

Показываю ему пальцем за спину.

Парень оборачивается.

Я хватаю деньги из коробки и, не теряя ни секунды, стартую в сторону ресторана «Прага».

Скоро мне предстоит посоревноваться в беге с препятствиями с Серёгой.

Слышу за спиной топот и мат.

– Ах ты ж сучок сраный. Стой! Хуже будет!

Я несусь вперёд, сжимая в руках деньги, не разбирая дороги, лавируя между людьми и чудом не врезаясь в прохожих.

Я оглядываюсь через плечо – мой преследователь не отстаёт, хотя пьян.

Он бежит как заводной.

Долговязый преследователь начинает обходить меня справа, срезая пространство для манёвра.

Вижу свободный просвет слева между покупателями и продавцом – двумя мужчинами.

Несусь туда! Пытаюсь проскользнуть, но бедром задеваю столик.

Корзины с яблоками, грушами, виноградом разлетаются в разные стороны.

– Извините, – кричу я на бегу, замечая, как за моей спиной яблоки катятся по брусчатке.

Продавец кричит что-то про «раззяву» и «подонка».

А вот и место, где сначала рухнула, а потом расцвела моя сольная карьера певца.

Алла замечает меня издалека, её глаза округляются от ужаса, она перестаёт играть и стремительно захлопывает футляр.

Перепрыгиваю через закрытый футляр и мчусь дальше, не замедляя бега.

– Держите его! – орёт мой преследователь, задыхаясь от быстрого бега.

Некоторые люди замирают и оборачиваются, пытаясь понять, что происходит.

Взгляды скользят по улице в поисках источника шума и останавливаются на мне.

Прямо навстречу мне движется дембель в голубом берете и парадном кителе с расставленными в стороны руками.

Он явно собирается схватить меня.

– Здорово, десантура, айда за мной!

Он немного обескуражен, и это даёт мне дополнительную секунду.

Я резко меняю направление, смещая корпус вправо. Пока на его лице появляются признаки мыслительной деятельности, влетаю в узкую подворотню, почти касаясь стен плечом.

Арочный проход выводит меня в каменный мешок.

Вверху вижу квадратный клочок неба над головой.

В углу друг к другу прижимаются парень с девушкой.

Рука парня соскальзывает с её талии, она стыдливо поправляет юбку.

Он отшатывается от неё, она смотрит испуганно на меня.

Их глаза расширяются, я для них внезапное недоразумение.

– Простите, ребят, за мной гонятся, не хотел отвлекать. Они хотят отобрать деньги. Брат, помоги заскочить на лестницу.

– Конечно, давай сюда!

Он становится лицом ко мне, чуть приседает под пожарной лестницей и складывает ладони в «подставку-трамплин».

Несусь к нему с разбегу, ставлю стопу на ладони, наши движения синхронные: он подсаживает меня одновременно с моим прыжком.

Я легко дотягиваюсь до нижней ступени пожарной лестницы, уже через секунду проворно взбираюсь вверх.

Чувствую, что моё тело натренировано, я сильнее и ловче, чем в первый день в 26 июля 1987 года.

Мои преследователи сильно отстают. Когда они вбегают в колодец, я уже на крыше.

Серёга сначала пробует взобраться так же, как и я, но руки моего бухого преследователя ослабли, первая попытка у них проваливается.

Потом десантура ставит рассказчика анекдотов к стене, взбирается к нему на плечи.

Бегу по покатой крыше, мои ноги соприкасаются с жестью, издают громогласные громовые раскаты:

– Бом! Бом! Бдым! Бом!

С разбегу перепрыгиваю через переулок. Мысленно подбадриваю себя и понимаю, что теперь могу работать каскадёром в кино.

Прячусь за кирпичной трубой. Я знаю, что Белла уже наблюдает за мной, подойдя к окну и услышав шум.

Осторожно выглядываю из-за трубы. Серёга стоит на противоположной крыше, ищет меня глазами.

Она в обтягивающей поношенной футболке, на голове, как у комиссарки, повязан белый платок.

Ей очень идёт такой образ, из-под платка выбивается золотистый локон.

– Ты убегаешь от того десантника? – тихо спрашивает она.

Я молча киваю.

Она смотрит на меня, потом на крышу за моей спиной. Улыбается.

– Айда сюда, – говорит она спокойно и чётко, как старшая сестра младшему брату. – Только осторожно, не провались, здесь крыша ветхая.

Спрыгиваю с крыши внутрь помещения и, не рассчитав расстояние, оказываюсь с ней нос к носу.

Можно сказать, что я оказываюсь в её объятиях.

– Ой!

Белла улыбается. Потом она меняется в лице.

Резко отстраняется от меня.

И пихает так сильно, что я не успеваю сгруппироваться и, потеряв равновесие, опрокидываюсь на диван.

Глава 21
Завтра точно дочитаю!

– Бом, бом, бом, бом.

Слышны шаги приближающегося бравого десантника и моего тренера по рукопашному бою.

Ровно на том месте, где я отталкивался от края стены, перепрыгивая через переулок, стоит Серёга во всём своём великолепии – с тельняшкой и голубым беретом ВДВ, сочетающимися с июльским московским небом.

– Девушка, вы здесь не видели парня, который бежал по крыше?

С дивана мне видно, как он заслоняет собой яркое солнце.

Вижу, как Белла улыбается, не глядя в мою сторону, отвечает спокойно и даже весело:

– Видела.

– Он побежал вон туда.

Она указывает на чердачное окно соседнего дома, которое едва видно за углом.

Серёга по-прежнему не подозревает о том, что я прячусь здесь. Он не плохой, но иногда мне кажется, что он слишком простой.

Сейчас, очарованный красотой Беллы, он выдаст свои фирменные лозунги про Войска Дяди Васи:

– Спасибо, девушка! – кричит он. – ВДВ вам этого не забудет. Никто, кроме нас! С любых высот в любое пекло!

Он отдаёт честь, щёлкает каблуками своих начищенных до зеркального блеска каблуков, по-армейски разворачивается.

Пока всё идёт так, как шло в первый день. Только бы не спугнуть Беллу, только не упустить шанс добраться до дневника.

Серёга исчезает с карниза, его сапоги грохочут по крыше и удаляются в сторону указанного Беллой окна.

Я медленно поднимаюсь с дивана и смотрю на девушку. Ещё раз замечаю её великолепную фигуру, но запрещаю себе думать о сексе с ней.

Это исполнить не очень-то и легко, поэтому сразу перехожу к беседе.

– Вы… моя спасительница.

Она смотрит на меня и улыбается.

– Кстати, разрешите представиться, меня зовут Алексей.

– А меня – Белла, – она протягивает руку.

– Очень приятно, – я пожимаю в ответ.

– Вы всегда бегаете по крышам?

– Нет, только по воскресеньям и только двадцать шестого июля.

– Вы здесь живёте?

Краски, свет, запах скипидара – всё это даёт ощущение уюта и свободы.

Я оглядываю чердачное помещение и делаю вид, что нахожусь здесь впервые. Она снова улыбается:

– Нет… Это мастерская моего деда. Он член Союза художников. Ему выделили это место лет двадцать назад. Оно ему не нравится, и он очень ругался на бюрократов.

– Почему? Классное место. По-моему, тут очень уютно. Что не устроило вашего дедушку?

– Он уже старенький, и ему сюда тяжело подниматься, к тому же летом тут иногда стоит неимоверная жара. Нечем дышать, и от высокой температуры масляные краски слишком быстро сохнут и трескаются.

Я расхаживаю по мастерской, разглядывая стопки картин, прислонённые к стене. Но знаю, что ничего трогать нельзя.

Она наблюдает за мной и чуть заметно улыбается.

– Можете посмотреть, если хотите, только аккуратно, не повредите холст.

Хороший знак. В прошлые разы примерно в этом месте всё летело к чёрту.

– Почему за вами гнались?

Врать не имеет смысла, она мгновенно чувствует фальшь в голосе. Рассказываю историю конфликта с рассказчиками анекдотов как есть.

– Да, в последнее время Арбат превращается из тихого центра Москвы в какой-то клоаку с криминалом, алкоголиками и тёмными личностями.

Последняя фраза заставляет меня собраться.

– Простите. – Я сделал шаг назад, показывая, что не собираюсь вторгаться в её пространство. – Я не хотел вас напугать.

Она кивает, но видно, что не верит мне до конца, но и не давит и даёт возможность сохранить лицо.

Я решаюсь взять одну из картин, написанных её дедом, – на ней изображены пышущие здоровьем советские девушки-строители на фоне производственного цеха.

– Ух ты! Мне кажется, что они как живые…

Честно говоря, я никогда не понимал соцреализм. У девушек на картине мощные широкие бёдра и плечи, хотя они сохраняют свою женственность.

Делюсь с ней своими наблюдениями:

– А у них есть какая-то жизненная сила… для картины вашего дедушки?

– Да, это из серии «Работницы ткацкой фабрики». Некоторые работы дедушке не нравятся, он их откладывает. Эту он написал уже лет тридцать назад.

– Мне кажется, это очень даже красиво, – говорю я, кивая на холст.

Одновременно с этим мой взгляд скользит по стулу, на котором лежит её сумка – та самая, с молнией медного цвета.

Моё сердце начинает биться чаще, заставляю себя отвести взгляд, чтобы не выдать своих намерений.

Дневник Верховенского находится внутри. Мне нужно получить его во что бы то ни стало, но так, чтобы не навлечь беду на Беллу. Я постараюсь вытащить его незаметно, прочесть, а потом вернуть на место.

Перевожу взгляд на холст, над которым работает Белла. На нём изображена улица с фонариками и гуляющими прохожими, дождливый день.

– У вас очень здорово получается. Вы часто рисуете дождливые пейзажи?

– Иногда, – ответила она, смягчившись. – Когда не могу уснуть. Или мне нужно успокоиться. Обычно я начинаю рисовать рано-рано. Здесь под утро тихо и прохладно.

– Я люблю это время, – говорю я ей. – Когда город ещё не проснулся.

Она бросает на меня изучающий взгляд, я чувствую себя как при прохождении детектора лжи, поэтому тут же добавляю:

– Правда, я всегда в это время сплю.

Она расслабляет мышцы лица.

– Давай на «ты»? – предлагает Белла.

– Давай, я тебе здесь не мешаю?

– Нет, ты можешь остаться, если никуда не спешишь.

– Мне спешить некуда, в этом бесконечном цикле перерождений у меня полно времени.

– Ты что, йог? Веришь в сансару?

– Ну, не то чтобы верю, я знаю, что она есть. Это масляные краски?

Я стараюсь увести разговор как можно дальше от всего, что может навести её на мысль о Верховенском.

Иначе она тут же захлопнется, как ракушка.

– Да. Но мне ещё нравится акварель.

– Я тоже хотел бы научиться рисовать, как-то пробовал, но вся моя акварель расплывалась…

– Это дело техники, можно наработать. У тебя есть любимый художник?

Я замираю. Жёваный сурок! Делаю вид, что думаю.

Простой вопрос, на который у нормального человека есть ответ. У меня – нет. В прошлой жизни я не интересовался живописью.

Художники всегда интересовали меня меньше, чем расписание электричек.

В памяти всплывает фамилия Матисс. Я даже не помню его имени.

– Пожалуй, это Матисс. Да, Матисс, – говорю я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно, но без пафоса. И тут же добавляю: – Мне нравится, как он обращается с цветом.

Белла кивает, и её улыбка становится ещё шире.

– Я тоже люблю Матисса. Он ведь разрушил академическую традицию. Он и Пикассо – как два полюса: Пикассо крушил всё, что касалось формы, а Матисс освобождал от академического диктата цвет.

Я участливо киваю, делаю вид, что понимаю, о чём она говорит.

– Ты знаешь эту историю о том, что он «рисовал ножницами»? – Она откладывает кисть и долго рассказывает мне про технику аппликации Матисса, которую он придумал, когда его здоровье ухудшилось и он больше не мог работать с гуашью.

– А ты знаешь, что он говорил, будто мечтает о живописи, свободной от сюжета? Представляешь? Просто цвет, линия и просто движение – этого достаточно, чтобы сделать человека лучше.

Я киваю. В это время думаю о дневнике в сумочке. Конечно, он никуда не денется, но я ни на секунду не забываю, что там – ключ выхода из петли времени.

Белла умолкает, видя, что я погрузился в свои размышления. Надо срочно исправлять ситуацию.

– Знаешь, если честно, я в живописи полный профан, дилетант. Я больше по книгам.

– Да? – Белла удивлённо подняла бровь. – Что же ты сейчас читаешь?

Я на секунду задумался. Врать нельзя. Вычислит на раз. Я дочитал «Плаху».

Единственная книга за последние два месяца, которую я прочитал от корки до корки, чтобы охмурить Марину.

– Совсем недавно закончил «Плаху» Айтматова.

– И как тебе? – она подаётся вперёд, и в её глазах вспыхивает живой интерес.

Блин, вот они, эти советские девушки, дают! Они реально много читают, и начитанность парня может дать ему огромную фору в глазах той, за которой он ухаживает. Вот уж воистину «Назад в СССР».

– Самая сильная вещь, которую я прочёл за последнее время.

И единственная, подумал я про себя.

Дальше я коротко пересказываю то, что меня действительно взволновало в романе.

Белла молча слушает, по её лицу было видно, что она интересуется моим мнением не из вежливости.

Я замолчал. Белла всё ещё смотрит на меня по-особенному. Не знаю, как объяснить.

Теперь в её взгляде нет ни настороженности, ни недоверия – только тихое, серьёзное понимание.

Между нами зарождается что-то типа дружбы.

– Что ты вообще любишь читать? Наверное, женские романы? – спрашиваю я, стараясь поддержать разговор.

– Пфф…

Белла смотрит на меня так, будто я только что предложил ей завязать с изобразительным искусством и выбросить все кисти в окно.

– Ты что? Меня от них тошнит. Я терпеть не могу все эти душевные стенания о всякой ерунде. «Но моё сердце всегда принадлежало вам, вы же это знаете. Вы можете терзать его, рвать на части», – она театрально передразнивает какую-то героиню с придыханием и морщится.

– Я тоже читала «Плаху», – говорит она наконец. – Три недели назад. И знаешь, что я запомнила больше всего? То, как он держался в степи с этим своим крестом из саксаула. Один. Против всех. И не отступал. Даже когда уже знал, что его ждёт.

Я вижу, насколько разительна разница и во внешности, и в мышлении у Беллы и Марины. Марину тянет к таким, как Гришан. Ей нравится и возбуждает тёмная сила.

Она отворачивается к окну. И смотрит на небо.

Я внутренне выдыхаю. Тема сменилась. Художники, картины, Матисс – всё это осталось позади. Снова смотрю украдкой на женскую сумочку, в которой лежит дневник.

– А что сейчас читаешь? – спрашиваю я.

Она молчит секунду, потом оборачивается и отвечает почти вызывающе:

– Лимонова. «Это я – Эдичка». Знаешь такого писателя?

Вспоминаю деда в очках, похожего то ли на Троцкого, то ли на основателя западной сети общепита, продающей курочку в кляре, полковника Сандерса.

– Слышал, – отвечаю без особого энтузиазма.

Белла будто спохватывается, быстро вытирает руки, испачканные в масляной краске, о фартук, шагает к тумбочке:

– Подожди.

Она подходит к сумочке, расстёгивает медную застёжку и достаёт книгу. Краем глаза я вижу, что дневник всё ещё лежит там же – на месте, я вижу её голубой виниловой корешок с белыми разводами. Она возвращается ко мне и протягивает книгу:

– Вот, возьми, посмотри.

Чёрная обложка. На ней – раскрытая глотка человека, а внутри – красное пятно. Стараюсь не морщиться, не показывать своего презрения, но, видимо, у меня не очень хорошо получается.

У Беллы непроизвольно поднимается одна из прекрасных бровей.

– Нет, спасибо, я такое не читаю, – отказываясь брать книгу, отвечаю я. Отводя взгляд.

Белла иронически улыбается:

– Какое «такое»?

– Ну вот такое… про то, как негр, простите, меня за мой французский поимел, то ли главного героя, то ли самого Лимонова. Мне такое не нравится.

Она со смехом садится рядом со мной на диван, положив книгу на колени. Она с интересом наблюдает за моим смещением и пытается заглянуть мне в глаза.

– Лёш, ты думаешь, эта книга про гомосексуалистов? Я, кстати, тоже не приветствую подобные отношения.

– Ну а о чём ещё? Посмотри на обложку. Что ещё она может символизировать?

Белла направляет на меня пристальный взгляд.

Так смотрят на ученика, который старается, но пока не может охватить тему урока.

– Сразу видно, что ты не художник.

Вот тебе раз. Не художник?

– Не художник? Это ещё почему?

– Не обижайся, пожалуйста. Ты смотришь как бы одномерно.

– А как надо смотреть? Глотка и есть глотка.

– Надо попробовать придать увиденному разные измерения. Потому что изображения, созданные человеком, могут нести разные смыслы. И самое главное – мы никогда точно не узнаем, что закладывал в них автор. Мы можем вкладывать только своё видение. Своё. И всё.

– Ну и что здесь вкладываешь ты? Какие смыслы видишь?

Она проверяет по моим глазам, слушаю ли я её, стараюсь ли понять её точку зрения.

Потом тычет пальцем в обложку.

– Так как ты этот роман не читал, для начала я должна сказать тебе: это книга не про гомосексуалистов. И не про то, как негр, как ты выразился, «поимел» Эдичку. Это мужская книга о любви мужчины к женщине. Прими это как данность, так тебе будет легче то, что я попробую тебе объяснить. Хорошо?

– Ладно, я постараюсь.

– Главный герой романа подарил ей целый мир, всё, о чём она мечтала. А мечтала она эмигрировать на Запад, жить в Нью-Йорке, Париже, всё такое. Ещё она мечтала быть моделью или актрисой, как получится. И он ей всячески в этом помогал. А потом она его предала, стала изменять ему с другими мужиками.

Она смотрит на меня и, поняв, что ей реально удалось меня заинтересовать, продолжает:

– Эдичка, так зовут главного героя, очень переживает, страдает, а в конце понимает, что иначе быть не могло. Там, где господствуют деньги, любви не бывает. Ты знал, про что роман?

– Нет, честно говоря, я и не знал. Я слышал только про негра.

– Понятно. А обложка… – продолжает она. – Вернёмся к картинке. Ты спросил, что я вижу. Я вижу глотку человека, застывшую в крике. И вижу сердечко внутри. Символизирующее любовь. Может, эта любовь душит его, убивает. А может, наоборот – любовь исходит из горла. И, воспарив, превратит всю черноту в красное.

Я присмотрелся. И правда – в красном пятне угадывалось сердце, которое я раньше не замечал. Вот ведь как. Женщины действительно смотрят на мир иначе. И видят то, что мы, мужики, не замечаем.

– Она правда провокационная, но если захотеть, – сказала Белла, – можно увидеть другие смыслы.

– Например, какие?

– Знаешь, многие наши бывшие советские граждане уезжают туда и, не найдя того, что искали, живут в нищете на пособие по безработице. Но, конечно, они в этом никогда не признаются. Человек в таком положении, в эмиграции, готов жрать всё. Лазить по помойкам, добывая себе еду и одежду. Лимонов пишет о том, как бедствовал, как жил в самом дешёвом отеле Нью-Йорка, в самом бедном районе, где жили одни негры. Вокруг проститутки, мерзкие торговцы наркотой. Он питался отбросами, допивал за другими остатки вина, соглашался на любую унизительную работу.

– А что, он там нищенствует и питается отбросами? – спрашиваю я.

– Не знаю. Мне эту книгу привёз оттуда дед. Он сказал, что некоторое время назад Лимонов прислуживал богатому американцу. И вроде как у него дела немного поправились. Следующий смысл, который можно увидеть, прочитав книгу, – это ненависть к капитализму.

– Да ну?

– Да. Можно увидеть, что раскрытая пасть – это место, откуда исходит голос человека в отчаянии. Это скандальная книга. Она про то, как эмиграция ломает человека. Он кричит – но его никто не слышит. Он пытается говорить с миром о любви – но горло сдавлено обстоятельствами: бедностью, унижением, одиночеством, предательством, холодом и безразличием большого города. Она против Америки. Против Запада. Она о том, как человек едет в эмиграцию за счастьем, бросая страну, друзей, родных, отца с матерью, а взамен получает непроглядную тьму. Понимаешь?

Если я хочу добраться до дневника, то мне нужно показать, что книга мне интересна. И она сумела изменить моё к ней отношение.

– Слушай, многое из того, что ты рассказала, я совсем не знал, – говорю я тихо. – А можно… Можно я… возьму почитать? Ненадолго.

Она теперь широко улыбается.

– Ты же сказал, что такое не читаешь.

– Ну, теперь ты меня заинтересовала, я бы с удовольствием почитал. С меня шоколадка. Нет, целый ящик шоколадок.

– Ладно. Так уж и быть, ящик не нужно, можно одну плитку.

Ты знаешь, мне осталось чуть-чуть, а потом я смогу дать книжку только на пару дней, у меня уже огромная очередь на неё выстроилась.

– Сегодня дочитаешь?

Она задумывается.

– Завтра точно дочитаю!

– Завтра – это день, который никогда не наступает.

И тут у неё округляются глаза. Лицо Беллы меняется. Вот блин, молчание – золото…

– Повтори, что ты сказал?

В это время раздаётся стук в дверь.