Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Учитель, но вы же сами сказали, что мужчина знает, как поступить.

– Нет-нет-нет! Прости меня, брат.

Он отупело смотрит мне куда-то в область подбородка.

Я продолжаю:

– Я ужасно неточно выразился. Я не имел в виду причинение физического вреда! Ты просто загремишь в тюрьму. Я этого не хочу. И Кришна тоже. Он бы этого никогда не одобрил. Верни ножи на место. Я имел в виду, что каждый мужчина знает, что нужно просто развестись и начать всё с нуля.

– Это как малое колесо сансары?

– Именно в рамках нашей жизни, я уверен, у тебя всё будет хорошо. Ты не убийца! И ты ни в чём не виноват!

Я попадаю в Славины объятия, он начинает рыдать.

Фух. Отлегло. Я только что совершил непоправимую глупость, которая могла привести к катастрофе.

Когда он успокаивается, мы выкладываем ножи из сумки. Я прошу ребят на кухне присмотреть за ним сегодня и не оставлять одного.

– Сатья Прабху, выйдем в коридор.

Саня беспрекословно подчиняется.

– У меня есть просьба. Покажи мне этот джапа-кутир, или как он там называется.

Саня кивает:

– Учитель, я вас отведу, но внутрь мне заходить нельзя.

– Хорошо, веди.

Мы доходим до конца коридора, где останавливаемся перед совсем неприметной панелью в стене.

Она окрашена под цвет стен, и заметить её, не зная, что там находится дверь, очень сложно.

Саня что-то нажимает, и панель бесшумно скользит вбок, открывая дверной проём.

Перед нами предстаёт освещённая кирпичная винтовая лестница, уходящая вниз, в подвал.

Я смотрю на Саню и делаю уверенный шаг в проём.

Глава 17
Все ближе к Гуру

Я делаю шаг в проём. Внутри прохладно. Лестницу освещает тусклый свет.

Стены – голый кирпич, кое-где покрытый солевыми разводами.

Лестница уходит вниз, ступени каменные, довольно широкие, позволяющие спокойно разойтись двум людям. Я оглядываюсь на Саню.

– Жди здесь. Я спущусь и посмотрю.

Он кивает.

– Дверь сама закрывается, когда вы пройдёте дальше, – предупреждает Саня.

Медленно спускаюсь. На пятой ступеньке слышу, как панель за моей спиной шуршит и почти бесшумно закрывается.

На мгновение замираю, но потом продолжаю идти. Надо было спросить, как она открывается, на всякий случай.

Внизу довольно просторный коридор с высоким потолком. Тут уже всё не так аскетично.

Стены отштукатурены и покрашены в персиковые тона.

Интересно, это копали недавно, под секту, или что-то ещё дореволюционное?

Коридор заканчивается тяжёлой дверью из тёмного дерева.

Ручка металлическая, покрытая патиной. Прикасаюсь к металлической ручке, опускаю, толкаю – дверь поддаётся и бесшумно открывается.

Смазанные петли говорят о том, что за помещением следят и регулярно тут бывают.

– Тук-тук. Есть тут кто?

Тишина. Только слабый гул флюоресцентных ламп, которые здесь почему-то называют дневным светом.

Я вхожу.

В помещении никого.

Осторожно закрываю дверь за своей спиной. Щелчок замка почти не слышен. Теперь я внутри.

Меня пока не покидает чувство тревоги, хотя по идее это помещение в моём распоряжении с момента, когда я согласился стать «учителем».

Первая комната выглядит идеально убранной. Квадратная, метров двадцать.

Пол застелен толстыми циновками цвета соломы. Вдоль стен – низкие деревянные полки с рядами медных чаш, благовоний и маленьких статуэток Кришны.

На дальней стене большой портрет лысого улыбающегося индийца в оранжевых одеждах.

Под ним аккуратно сложены несколько свёрнутых ковриков для медитации.

В воздухе тонкий, почти приторный запах сандала и чего-то сладковатого, похожего на жасмин.

Я медленно обхожу пространство. Провожу пальцами по полке. Ни единой пылинки.

Даже на светильниках под потолком. Кто-то здесь убирается регулярно и очень тщательно.

Смотрю на портрет. Глаза лысого мужика следят за мной, куда бы я ни отошёл. Дешёвый эффект, но наверняка производит впечатление на тех, кто попадает сюда впервые.

Подхожу ближе к полкам. Чаши тяжёлые, настоящая медь, ручная работа, не штамповка.

Благовония – импортные, из Индии, упаковки аккуратные, без советских наклеек.

Осматриваю стены. Цвет такой же, как в коридоре. Под слоем персиковой краски кое-где проступают квадратные плиты.

Притрагиваюсь и понимаю, что под штукатуркой пенопласт. Звукоизоляция.

Ну что же, прежний хозяин – настоящий аккуратист и педант.

Слева от портрета – ещё одна дверь.

Ручка круглая, похожая на шар, который я вращаю. Дверь поддаётся без звука. Петли снова идеально смазаны.

За ней – короткий ещё один коридор, который освещают замысловатые индийские светильники.

В конце прохода – ещё одна дверь. Обшитая тёмной кожей. Она приоткрыта на пару сантиметров. Я толкаю её, чтобы попробовать разглядеть в образовавшуюся щель.

И останавливаюсь на пороге.

Комната больше предыдущей. Метров тридцать, не меньше.

Потолок высокий, стены обтянуты тёмно-бордовой тканью – плотной, тяжёлой, почти бархатной.

Пол – чёрный ковролин или что-то очень на него похожее.

Ни хрена себе. Это что, у них комната для утех или пыток?

В центре стоит широкий низкий стол из тёмного дерева.

На нём аккуратно разложены несколько предметов: кожаные ремни разной ширины, металлические кольца, пара мягких манжет с пряжками.

На стене напротив входа – большое зеркало.

Слева – высокая рама, похожая на крест, но без перекладины сверху. К ней прикреплены регулируемые кожаные петли.

Справа – низкая кушетка, обитая чёрной кожей, с ремнями по краям. В углу – небольшой шкаф с зеркальными дверцами.

Я медленно прохожу внутрь и открываю шкаф. Внутри – аккуратно развешенная атрибутика для взрослых игр.

А наш Верховенский-то шалун…

В душе ощущаю что-то типа презрения.

Медленно осматриваю комнату ещё раз. И только тогда я замечаю…

Блин, что это?

На кушетке, почти спрятанная между подушками, лежит белая свёрнутая ткань.

Я подхожу, осторожно разворачиваю.

Рубашка. Женская. Лёгкая, хлопковая, с тёмными подсыхающими пятнами крови.

Я узнаю ткань. Кира была в этой рубашке, когда уходила от меня.

Самой Киры в комнате нет.

– Кира! – громко зову девушку.

В ответ тишина.

– Кира! Ты здесь? – я кричу ещё раз.

Сжимаю ткань в кулаке. Замечаю, как пальцы пачкаются.

В голове крутится мысль: она могла быть здесь совсем недавно. Пока я наверху развлекался, тут происходило…

Даже не хочу думать о том, что с ней могло что-то произойти.

Ещё раз расправляю рубашку на кушетке, рассматриваю пятна.

Потом осматриваю пол, стены. Может, где-то остались следы?

Из ковролина так быстро кровь не вымоешь. Но ничего не нахожу.

Лишь замечаю маленькую каплю, размером с небольшую божью коровку, на зеркале. Она уже запеклась.

Смотрю на зеркало. Такое ощущение, что за ним кто-то стоит и наблюдает за мной.

– Верховенский, ты здесь?

Я стучу по зеркалу костяшками пальцев, оно гулко отзывается. Я никогда не сталкивался с фальш-зеркалами, чтобы определить по звуку, есть ли за ним пустое пространство.

– Сука! Чего ты от меня хочешь! К чему я ещё не готов? Если ты мужик, выйди и поговори со мной, как мужчина!

Я собираюсь разбить это зеркало. Пытаюсь вспомнить, есть ли в предыдущей комнате стулья.

Но, похоже, что кроме тяжёлых медных чаш там не было ничего подходящего.

Пока я думаю, мне кажется, что замечаю движение за спиной.

Резко разворачиваюсь, на мягком ковролине шаги не слышны.

Тело реагирует быстрее сознания, когда холодный металл входит мне под рёбра слева.

Острая, горячая боль, жжение, которое разливается волной.

Артур.

Он стоит в полуметре, глаза бешеные, лицо перекошено. В руке спица, уже проткнувшая меня насквозь.

Бью его локтем в лицо. Локтевой сустав врезается в скулу. Он шатается, но спицу не отпускает – наоборот, ещё глубже вдавливает. Боль пронзает всё тело. Колени подгибаются.

Я ещё пытаюсь драться. Провожу короткий удар коленом в бедро. Но спица уже сделала своё дело.

Силы уходят слишком быстро. Руки слабеют. Я чувствую, как тёплая кровь заливает живот и стекает за пояс джинсов.

Артур выдёргивает спицу и бьёт второй раз – уже чуть выше.

Я падаю на колени. Потом на бок. Щека касается ковролина.

Артур стоит надо мной, тяжело дыша.

– Вы её больше не получите… Слышишь? Не получите, – повторяет он шёпотом.

Я пытаюсь что-то сказать, но из лёгких вырывается только хрип.

Перед глазами всё плывёт. Бордовые стены, кожаная рама, окровавленная рубашка Киры на кушетке – всё смешивается.

Свет темнеет, и я отрубаюсь.

День шестьдесят первый.

– … Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я открываю глаза. Наверно, так досадно мне ещё не было ни разу за те два месяца, что я нахожусь здесь, в 26 июля 1987 года.

Меня расстраивает неприятное открытие.

Оказывается, петля изменилась настолько, что меня могут убить, даже если я ни с кем не занимался сексом и не лез на рожон.

Пора уже составлять коллекцию.

Я погибал от удара ножом, от укола шилом и спицей, от пули, когда Верховенский застрелил меня в туалетной комнате ресторана, от удара головой об острый угол на танцполе.

Много раз меня гасили в драках.

Пожалуй, самым неприятным были случаи, когда я умирал от раны, нанесённой холодным оружием. Что же вчера случилось с Кирой и со мной?

Артур сделал это из ревности или по указанию Верховенского? Стоял ли Верховенский за зеркалом?

Как он проник в этот вертеп? Надеюсь, что с Саней всё в порядке, и Артур его не заколол.

Место надо тщательно изучить, наверняка там есть ещё один выход.

Верховенский слишком осторожен для того, чтобы запирать себя в каменном мешке.

Я собираюсь сегодня получить ответы на все эти вопросы.

Единственный, от кого можно чего-то добиться, – это Костя.

Надо переговорить с ним так, чтобы застать его врасплох, сообщить, что я новый учитель, а потом проследить за его реакцией.

Наверняка он захочет свалить. Тогда я прослежу за ним.

Он наведёт меня на след Верховенского, пока петля не убрала его, как Анатолия или профессора Лебедева.

Принимаю паспорт и карту гостя у дежурной, вежливо прошу прощения. Я давно заметил, что если день начинается с разрешения конфликта, то он складывается удачнее для меня.

Вчерашний был исключением, но лишь по моей собственной глупости.

Подхожу к Арбату, со стороны МИДа, слышу знакомую кришнаитскую мелодию.

Мои вчерашние адепты всё в тех же оранжевых одеждах – длинных просторных облачениях.

Движутся лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, на лицах восторженные улыбки.

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Впереди колонны – тот высокий парень, который спрашивал, можно ли жениться на женщине с ребёнком.

Его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот.

Он бьёт в свой двусторонний барабан.

Сразу за ним – Маханда, которая Светлана, женщина с ребёнком, с бронзовыми тарелочками в руках.

Вот Слава, который по моей вине чуть не прирезал неверную жену, вот Саша. А вот и мой вчерашний убийца.

Смотреть на него тошно. Артур приближается ко мне и с улыбкой протягивает чашу для пожертвований.

– Нет денег.

Лицо кришнаита меняется. Улыбка мгновенно исчезает.

Он слегка наклоняет голову и внимательно смотрит мне в глаза.

Потом неожиданно загребает ладонью деньги из чаши и протягивает мне.

– Оставь себе.

Я уже вижу краем глаза, как Кира внимательно наблюдает за вербовкой со стороны.

Интересно, они всегда парой работают?

На этот раз Кира приходит на помощь быстрее.

– Берите-берите, Кришна благословляет нас на добрые дела.

– Не думаю, что они добрые. Где ваш главный, не подскажете? Мне нужно у него кое-что узнать.

Она прекрасно владеет собой, её задевают мои слова про недобрые дела, но улыбка не сходит с её лица.

– У нас в общине нет главных, мы все братья и сёстры.

– Я имею в виду вашего учителя. Такой голубоглазый хладнокровный красавчик.

Она разводит руками. Всё понятно. Сегодня я от неё ничего не добьюсь.

– А вообще он здесь на Арбате бывает? Есть вероятность, что он приедет?

– Вам нужно поговорить с Костей, он сейчас…

– Я знаю, как его найти.

И только после этих слов она теперь смотрит на меня без улыбки, оценивающим взглядом.

Мне даже кажется – холодным и расчётливым.

Артур слушает нашу беседу и добавляет:

– Может и придёт, но никто не знает его расписания. Учитель иногда приезжает по понедельникам. Если не встретите сегодня, то попробуйте завтра.

Они оба прекрасно знают, о ком идёт речь. Это уже что-то.

– Завтра – это день, который никогда не наступает. Ещё сегодня увидимся, Кира и Артур.

Они, конечно, немного прибалдевают от того, что я называю их по именам. Пока они стоят в растерянности, я уже шагаю к дому номер пятьдесят.

Иду к ашраму, где меня вчера этот ревнивец убил ударом ножа в сердце.

Костя подметает у входа на лестницу. Компания всё так же балагурит. Один из них докуривает сигарету и щелчком отправляет бычок точно туда, где Костя только что подмёл. Потом хитро улыбается, допивает пиво, подбрасывает вверх пустую бутылку. Бутылка описывает короткую дугу и со звоном разбивается об асфальт рядом с окурком.

– Э, апельсин, – лениво бросает парень. – Давай, собирай. Чтобы ни одного осколочка!

На этот раз не буду с ними церемониться совсем.

Иду вдоль дома, не ускоряя шага. Сердце бьётся ровно. Руки уже знают, что делать. Подхожу к тому, что стоит ближе всех – высокому, в вытянутой майке, с сигаретой за ухом. Он даже не оборачивается. Бью сразу со спины, коротко и жёстко, основанием ладони в челюсть снизу вверх. Слышу глухой хруст. Он складывается, как мешок, и падает лицом в асфальт.

Второй успевает только расширить глаза. Я уже разворачиваюсь и бью боковым ударом в висок. Кулак встречает кость. Он летит в сторону, задевает ограждение и валится на спину, дёргая ногами.

Третий – тот, что кидал бутылку – пытается отскочить. Я делаю шаг вперёд и бью его прямо в солнечное сплетение. Воздух выходит из него с хриплым звуком. Ноги подкашиваются, он падает на колени с неприятным стуком, будто раненый бык на корриде. Не даю ему подняться – короткий удар в челюсть, и он опрокидывается на бок.

Всё занимает меньше десяти секунд.

Девица смотрит на меня обезумевшими глазами. Жвачка так и застыла у неё на нижней губе. Она даже перестала жевать.

– Харе Кришна, сестрёнка, – говорю я спокойно. – Не водись с этими уродами, они тебя до добра не доведут. А от жвачки изнашиваются челюстные суставы.

Она хлопает ресницами, но ничего не отвечает.

Направляюсь к двери подъезда, извлекаю из-за полотна три коротких обрезка арматуры. Металл холодный, шершавый, пахнет ржавчиной и пылью. Оборачиваюсь к Косте. Он стоит застывший, метла в руках, глаза круглые.

– Прабху Константин, у меня к тебе много вопросов. Можем переговорить?

Он и девица переглядываются.

Я забираю у него из рук метлу и протягиваю девице.

– Ты это, красавица, прибери здесь за друзьями.

Она смотрит на арматурины в моей руке, потом на троих, лежащих на асфальте, и медленно кивает.

– Знаешь, что это?

Она неопределённо водит головой.

– Это твои дружки притащили, чтобы кришнаитов побить. Я это забираю. Мети давай, сестричка.

Она в шоке, но начинает уборку.

– Ну что, Костя, поговорим?

– Тогда давайте зайдём к нам.

В это время из-за угла появляется процессия кришнаитов.

– Пойдём вниз, брат.

Мне хочется сказать ему, что он вовсе мне не брат, но я сдерживаюсь. Он замкнётся и не станет отвечать.

Мы усаживаемся в зале, где я вчера прикалывался и пел несуществующие мантры с адептами культа.

– Слушаю, брат.

– Тут такое дело, я ваш новый учитель.

Он недоверчиво косится на меня. Тогда я произношу известную нам обоим фразу как пароль:

– Завтра – это день, который никогда не наступает.

Его глаза сощуриваются.

– Хочешь фокус? Я умею предсказывать будущее. Сейчас придёт парень и скажет, что тебя зовут. Пришли из ЖЭКа, что-то связанное со счётчиками.

И действительно, в дверь заглядывает молодой парень:

– Кость, тебя зовут, там из ЖЭКа пришли, что по счётчикам просят подписать.

Костя мгновенно поднимается.

Он не может вымолвить ни слова.

– Но… Но откуда вы…

– Я же говорю тебе, я ваш новый учитель. И многое про тебя знаю. Ты был солдатом в Афганистане. Был в плену. Потом жил в Индии, потом вернулся домой. Ты прятался в пещере и останавливал время. Тебя продавали как раба.

– Ну, это всё у нас в кришнаитской общине про меня знают. Я не умею останавливать время.

Я перебиваю его:

– Да-да, я знаю твой ответ. Нельзя остановить то, что человек ошибочно понимает под временем. Через общение с Кришной мы узнаём, что то, что мы называем временем, всего лишь бесконечная цепь перерождений. Ни я, ни одна живая душа на земле не способна остановить Кришну, потому что Кришна говорит: «Я есть время». Человеческое сознание из страха смерти неверно трактует время.

– Я этого не говорил.

– Скорее всего, подумал. А потом ты спросишь меня, боюсь ли я смерти. Отвечаю: не боюсь. Потому что я умираю каждый день и воскресаю утром. Вчера меня зарезал ваш сборщик пожертвований.

В комнату начинают заходить люди. Я узнаю Сашу, Артура с Кирой, Славу, Вадика и Маханду, держащихся за руки. Блин, как я вчера этого не заметил!

– Вот этот, что с Кирой, – я указываю рукой на Артура, который мне дружелюбно машет. – И вообще, знаешь что, Константин? При всём уважении к твоему сложному прошлому, мне кажется, что у вас тут вовсе не община кришнаитов, а самая настоящая деструктивная секта!

– Секта? – непонимающе переспрашивает Костя.

– Именно. Ваш так называемый учитель просто использует вас как ресурс. Где он?

Он явно растерян.

– Мне нужно… на воздух, – бросает он и быстро идёт к выходу.

Я поднимаюсь следом.

– Костя. Подожди!

Он не оборачивается. Выходит в коридор. Я иду за ним. Сзади слышу, как Саша что-то говорит остальным, но уже не разбираю слов.

Костя почти бежит. Он толкает дверь на улицу и выскакивает наружу. Я выхожу следом.

– Костя! Да подожди ты! – кричу я.

Он ускоряет шаг. Потом бежит. Похоже, мой план работает. Я бросаюсь за ним.

Глава 18
Дневник

Костя выскакивает из подъезда, будто пробка от шампанского. Он даже не оглядывается, несётся сразу к машине.

Чёрная «Волга» стоит у тротуара, движок выдаёт характерный звук низких оборотов.

Задняя дверь распахнута настежь.

Костя буквально ныряет внутрь, дверь захлопывается с глухим ударом.

Задние колёса на миг пробуксовывают, потом цепляются, «Волга» уходит вперёд рывком, и машина срывается с места.

Узнаю этот автомобиль.

Но это не та «Волга», что я угонял после попытки купить «Мерседес» Высоцкого.

При всей внешней схожести это та тачка, на которой уезжал Верховенский из гостиницы, когда я застрял в толпе, несущей меня в лифт.

А отличает их одна маленькая деталь. На зеркале заднего вида в салоне у той висит брелок в виде футбольного мяча.

А у КГБ-шной, которая мне полюбилась, – боксёрские перчатки.

Здесь, в закоулках, разгоняться негде, у меня есть небольшой шанс догнать её.

Попробую где-нибудь на светофоре рывком вытащить Костю наружу или, наоборот, сесть в салон на заднее сиденье рядом с ним.

Я заметил, что советские люди совсем не запирают двери при движении. Просто захлопывают.

А автоматического запирания нет даже в комитетской «Волге».

Машина визжит тормозами на первом же повороте и ныряет в узкий арбатский переулок.

Я бегу следом, чувствуя, как лёгкие сразу начинают гореть.

Улицы здесь извилистые, зажатые старыми домами, полные припаркованных «Москвичей», «Жигулей», грузовых «ГАЗонов» и «ЗИЛков», а главное – случайных прохожих.

Но «Волга» идёт довольно бодро, заметно, что водитель знает каждую выбоину и яму.

Вижу, как июльское небо отражается в надраенном до зеркального блеска чёрном боку.

Силуэт Кости в заднем сиденье. Он так и не обернулся и даже не знает, что я бегу за ними.

Тем лучше для меня и хуже для него, я постараюсь использовать эффект неожиданности по полной программе.

Сворачиваю во двор, ведущий к соседней улице напрямик. За эти дни я изучил эти маршруты лучше, чем собственные пять пальцев.

Сквозные арки, узкие проходы между старыми гаражами, кованые железные ворота, палисадники, детские площадки со скрипучими качелями.

Выскакиваю в следующий переулок – «Волга» уже ушла вперёд метров на семьдесят.

Она снова резко уходит вправо, почти чиркая зеркалом об оцинкованный фургон с надписью «Хлеб».

Бегу через второй двор. Здесь мне сложнее: бельевые верёвки с мокрыми простынями, детская песочница, в которой кто-то из детей оставил ведёрко.

Я чуть не спотыкаюсь, пытаясь не раздавить его ногой.

Из-за этого перепрыгиваю низкий деревянный забор, чувствую, как ткань штанов цепляется за торчащий гвоздь.

Вот-вот растянусь, тело наклонено вперёд, руки вращаются, будто плыву кролем. Перебираю ногами, чтобы не пропахать асфальт хлебалом. Удерживаюсь чудом.

Не останавливаюсь. Сердце бешено стучит, словно барабан.

Сквозь арку снова выскакиваю на проезжую часть переулка.

Но машины там нет. Её нигде не видно. Слышу только собственное тяжёлое дыхание.

Пытаюсь напрячь слух, не дышу.

Кажется, слева, из-за угла, слышу характерный «волговский» мотор.

Машина обогнула квартал.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в направлении звука, потом ныряю в незнакомую арку, надеюсь, что срежу путь через ещё один двор.

Слышу эхо собственных шагов.

Подворотня тёмная и сырая.

Из неё я попадаю в проходной двор, несусь к дальнему проходу.

Подскакиваю, но утыкаюсь в высокие серые стены домов, которые сходятся над головой, оставляя узкий прямоугольник голубого неба.

Разворачиваюсь и бегу обратно. Выбегаю в переулок. Он пуст. Ни рёва мотора, ни чёрного силуэта «Волги».

Я останавливаюсь посреди дороги, согнувшись, руки на коленях. Дышу тяжело, открытым ртом, по лицу катятся капли пота.

Летний ветерок омывает меня прохладным воздухом, в котором чувствуется едва уловимый запах бензина и дорогих духов.

Да уж, город – сказка, город – мечта.

Упустил я машину. Не то чтобы я в отчаянии, но жалко потерянного дня.

Идти обратно к кришнаитам сейчас не хочу.

Не потому что боюсь спицы или ножа. К собственной смерти в этой петле я уже привык.

Просто слишком хорошо понимаю: если сейчас подойду к Кире, Артур снова решит, что я на неё претендую. Он приревнует, и она опять окажется между нами.

Вчерашняя окровавленная рубашка до сих пор стоит перед глазами.

Нет уж, спасибо.

Не хочу снова становиться причиной, по которой её будут бить или, хуже того.

Поэтому сегодня – никаких ашрамов.

Пусть Артур хотя бы один день не получает повода.

Голод напоминает о себе сосущим холодком в желудке.

С утра во рту не было маковой росинки.

Решаю идти «к себе» – в пустую дипломатическую квартиру на Старом Арбате.

Там есть еда, и есть возможность подумать и расслабиться в тишине.

Иду по Арбату не торопясь.

У театра Вахтангова уже рассказывают анекдоты. Один из них ходит по кругу, собирая деньги, подскакивает ко мне с шапкой:

– Молодой человек, не скупись, все пожертвования идут на строительство филиала одесского борделя быстрого обслуживания «Две минуты – и точка».

Я даже не замедляю шаг и просто отворачиваюсь. Шапка остаётся висеть в воздухе.

Иду дальше, вижу, как на своём месте уже усаживается Алла Аркадьевна, раскладывает свой шикарный аккордеон и готовится выступать.

И в этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое.

– Э, ты чё, слепой?

В этот момент я врезаюсь плечом в твёрдое тело. Голос знакомый, недовольный, с лёгкой хрипотцой.

Серёга. Десантник. Стоит передо мной, ноги расставлены, взгляд тяжёлый.

– Глаза разуй и смотри, куда прёшь.

– Извини, брат, – отвечаю я. – Задумался.

Он ещё секунду сверлит меня взглядом, потом хмыкает и отходит в сторону. Я продолжаю.

Вот дом, в котором расположено моё убежище.

Подъезд. Лестничная клетка.

Достаю ключ из почтового ящика.

Квартира встречает меня привычной прохладой и атмосферой уютной роскоши.

Разуваюсь, отправляюсь на кухню, открываю холодильник и шкафы.

Меня всё ещё удивляет забитый до отказа холодильник на фоне простого ассортимента в арбатских гастрономах.

Настоящая финская колбаса с этикеткой, на которой читаю, что она произведена в Хельсинки.

В холодильнике на полке стояли импортные сыры, сливочное масло, молочка, консервированный тунец и сельдь иваси в винном соусе.

Паштеты, соусы, напитки. Соки, кола, упаковки с баночным пивом, считающимся здесь настоящим шиком.

В шкафах – итальянские спагетти, печенье, шоколад, тостовый хлеб в вакуумной упаковке.

В обычной советской реальности вся эта «роскошь», ставшая обыденностью в моей прошлой жизни, была большой редкостью.

Впрочем, я никогда не испытывал особого трепета ко всем упомянутым продуктам, просто с сочувствием относился к людям, которые были вынуждены «заводить связи», чтобы приобрести такое, или стоять в утомительных очередях.

Достаю из холодильника и шкафов всё необходимое для завтрака.

– Яйцо, бутерброд, кофе или чай?

С грустной улыбкой повторяю слова Наташи, вспоминаю, что яиц в холодильнике нет, но зато есть импортный яичный порошок в нераспечатанной серебристой упаковке.

Надо как-нибудь попробовать сделать себе из него омлет.

Тостер подбрасывает подрумянившийся хлеб, видимо, полный консервантов, но мне по барабану.

Быстро собираю бутерброды. Толстый слой масла, несколько ломтиков колбасы, сверху сыр.

Потом принимаюсь за кофе.

Открываю одну из верхних полок, вижу растворимый «Нескафе».

Вот она, на полке, стоит стеклянная банка с тёмно-коричневыми гранулами и знакомой красной этикеткой.

Ну да, дипломаты цикорий не пьют.

Настоящий. Самый что ни на есть импортный, скорее всего швейцарский, который простым смертным в восемьдесят седьмом не светит.

Ложка с горкой, кипяток из электрического чайника, ложка сгущённого молока из банки.

Наслаждаюсь ароматом.

Беру тарелку с бутербродами и чашку и сажусь на подоконник. Из этого окна видна мастерская Беллы.

Обычно я наблюдаю из спальни, там всегда лучший обзор.

В мастерской горит свет. Белла стоит посреди помещения и разговаривает с кем-то.

Я прищуриваюсь – кровь застывает, закашливаюсь, поперхнувшись.

Давлюсь и опрокидываю кофе себе на грудь.

Напротив Беллы Константин.

Они стоят близко. Белла что-то говорит, почти резко жестикулирует.

Костя слушает, нахмурившись, время от времени кивает, но выглядит напряжённым. Губы у него сжаты.

– Фсссс…

Даже не успеваю выругаться – только шиплю сквозь зубы и отскакиваю назад, стряхивая жидкость.

Моментально стаскиваю с себя рубаху.

Бегу в спальню за биноклем.

Возвращаюсь, мне кажется, что читаю по губам слово «дневник».

Белла резко наклоняется, достаёт из сумки толстую тетрадь в тёмной обложке и протягивает её Косте.

Тот берёт, быстро перелистывает несколько страниц, потом нервно оглядывается через плечо – сначала на дверь, потом на окна.

Прячет тетрадь под одежду, за пазуху, и прижимает рукой.

Они ещё что-то коротко говорят. Белла кивает. Костя отвечает ей и почти сразу направляется к выходу.

Я бросаюсь к двери. Выскакиваю на лестничную клетку.

Лифт. Жму кнопку несколько раз подряд. Ничего не происходит.

Разворачиваюсь и лечу вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Выскакиваю на улицу, вижу, как Костя медленно оседает на колени. Он держит двумя руками тетрадь, а перед ним стоит Верховенский.

Он тянет тетрадь на себя и выдёргивает её из рук бывшего бойца Советской Армии, бывшего пленного и бывшего старшего ученика.

До них метров сто – сто двадцать.

– Э, стой! – кричу я Верховенскому, садящемуся в чёрную «Волгу».

Он захлопывает дверцу. Машина трогается, а затем поднимает взгляд – прямо на меня.

Пока я бегу, мы смотрим друг на друга несколько мгновений.

На его лице нет ни удивления, ни злости. Только лёгкое, почти вежливое любопытство.

Он ловко обрубает все концы, будто заранее знает, что меня ожидает в текущем дне.

Я добегаю до Кости.

Последнее, что он произносит, – слово «дневники».

Значит, я правильно угадал, когда смотрел в бинокль и читал по губам.

Он ещё на коленях, потом медленно заваливается на бок. Глаза открыты. Когда я наклоняюсь над ним, наш взгляд встречается.

В его зрачках уже нет ничего. Только стеклянная пустота.

Я даже не понимаю, как именно Верховенский с ним расправился.

Я срываюсь с места и бегу за «Волгой».

Машина уже набирает ход, слышу, как работают мои лёгкие, словно кузнечные меха.

Верховенский сидит на заднем сиденье у окна. Он даже не откинулся – сидит прямо, чуть повернув голову. И смотрит на меня.

Глаза – те самые, неестественно-голубые.

На лице гладкая, выутюженная полуулыбка.

Не широкая. Едва заметная. Улыбка человека, который только что вернул себе то, что принадлежало ему по праву, и теперь позволяет себе небольшое удовольствие наблюдать, как другой это осознал.

Нарциссическая, холодная, абсолютно уверенная в собственной власти улыбка.

Я ещё несколько секунд пытаюсь бежать за машиной, но «Волга» плавно ускоряется. Чёрный борт уходит вперёд. Я отстаю.

Понимаю, что мне уже его не догнать.

«Волга» скрывается за поворотом.

Останавливаюсь, тяжело дышу, оборачиваюсь.

У тела Кости уже толпятся люди. Кто-то стоит в растерянности, кто-то переговаривается.

Рядом с ним Белла, подобрав под себя ноги, она сидит на коленях прямо на асфальте.

Она держит голову Кости у себя на бёдрах, одной рукой гладит его волосы, другой пытается вытереть свои слёзы.

На меня никто не обращает внимания.

Возвращаюсь и прохожу мимо, не глядя в её сторону.

Сейчас не лучшее время говорить с ней.

Я возвращаюсь в ашрам. Думаю о дневнике. Выходит, Костя его похитил и хранил у себя.

Мой знакомый бомж Анатолий сказал, что Бэлла нормальная девушка, только связалась с этим гадом.

Сегодняшний день принёс неприятности, ответов от Кости я так и не получил.

Надо найти Артура и Киру и вытрясти из них всё, что они знают о дневнике и о том, что из себя представляет Верховенский.

Пока ясно одно: он совершенно хладнокровный убийца, легко манипулирующий людьми. И он знает, что со мной происходит, но пока не спешит делиться информацией.

Когда я прихожу в полуподвальное помещение ашрама, пытаюсь найти Киру и Артура.

Но их нигде нет. Ни в зале, ни в коридоре, ни на кухне. Они будто испарились.

Сами кришнаиты не прогоняют меня, но шарахаются, как от чумного.

Я захожу в комнату, где проводятся служения, останавливаюсь посреди зала и говорю громко:

– Я ваш новый учитель.

Несколько человек поднимают головы.

Смотрят на меня настороженно, почти враждебно. Кто-то шепчет соседу. Кто-то просто отводит глаза.

– Прабху Константин подтвердит, – продолжаю я. – Он пригласил меня занять место вместо себя.

Молчание. Потом кто-то из дальнего ряда тихо произносит:

– Мы тебя в первый раз видим.

Ещё один голос:

– А где сам Прабху Костя?

Атмосфера накаляется, люди начинают волноваться.

Я ищу глазами хоть кого-то знакомого и наконец замечаю Саню – того самого Сатью, который вчера сидел рядом и всё объяснял.

Он стоит у стены и смотрит на меня с вежливым недоумением.

– Саня. Мне нужна твоя помощь.