Текст книги "День Советского Сурка 2 (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Теперь я совершил очередное ужасное открытие:

Петля стёрла Костю. Мои действия приводят к тому, что из моей реальности исчезают люди.

Если про художника Толю и профессора поинтересоваться мне было совсем не у кого, то в общине кришнаитов я вчера узнал, что Костя погиб накануне 25 июля 1987 года.

Его сбила машина. Виновного не нашли.

Это первый случай, когда я точно знаю, что человек раньше существовал в моём 26 июля, а теперь его нет в живых.

Я почти разговорил его, почти убедил дать мне почитать дневник, но произошла катастрофа.

И к моему сожалению, это было правдой.

Я дважды отправлялся в морг и, подкупив патологоанатома, дважды видел его тело с множественными переломами и черепно-мозговой травмой после «вчерашней аварии».

Я впервые слушал гимн, и по моим щекам текли слёзы.

– … Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

на труд и на подвиги нас вдохновил!..

Непонимание принципов работы петли начинает сводить меня с ума, но я не намерен отказываться от своей цели.

Я доберусь до дневника Верховенского!

Даже если для этого нужно будет выучить всего Лимонова наизусть или научиться рисовать как Матисс, или что угодно.

День восемьдесят первый.

Настроение ещё более отвратное, чем в тот день, когда я понял, что Костя был безжалостно уничтожен петлёй.

Ценой неимоверных усилий я наконец-то добрался до дневника Верховенского, но был ужасно разочарован.

Такого опустошения я не испытывал никогда, даже когда умирал мучительной смертью.

Я не смог прочитать ни строчки.

Записи представляли из себя дикую смесь древнеегипетской, шумерской и неизвестной мне иероглифической письменности.

Я даже не представлял, где искать ключ к этой информации.

Глава 24
Юбилейный

Самое ужасное во всей этой истории, что Белла не шла на контакт, судя по всему, она боится эту мразь «гуру».

К чему мне только ни пришлось прибегнуть. Я с огромным трудом нашёл экземпляр книги Лимонова «Это я – Эдичка», прочесть, вызубрить наизусть некоторые цитаты, чтобы показать, что у нас с Беллой одинаковые интересы и мировоззрение.

«Хочешь убить художника – купи его», «Рабы любят казаться свободными людьми».

«А мне, Эдичке, страшно, вдруг душа моя не найдёт здесь к кому бы прилепиться, тогда и за гробом обречена она на вечное одиночество. А это и есть ад».

Эти строки и про меня тоже.

А чего стоит финальный монолог, я его выучил наизусть не для Беллы, для себя:

'Я любил, как вижу сейчас, – необычайно, сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен.

Все потерявший, но ни х. я не сдавшийся, я сижу на балконе и смотрю вниз. Сегодня суббота, на улицах пусто. Я смотрю на улицы и не спешу. У меня много времени впереди.

Что со мной будет конкретно? Завтра, послезавтра, через год?…'

Несмотря на то, что я знал на зубок биографию Матисса с его «Улитками», «Танцами», «Красными комнатами», знал каждую крупную работу её деда, соцреалиста Самохвалова, знал наизусть всего «Эдичку» Лимонова, мне всё равно пришлось просто отобрать тетрадь силой в её квартире.

Я чувствую себя после этого самым распоследним гадом. А после того, как увидел вместо текста кракозябры, и подавно готов провалиться сквозь землю в преисподнюю.

Зря только девчонку обидел.

У меня есть подозрение, что Верховенский такой же, как и я, застрявший в петле. Или создавший её?

У меня есть подозрение, что он может перемещаться между днями. Как бы глупо это ни звучало.

По крайней мере, я больше никак не могу объяснить факт гибели Костика.

Никаких доказательств того, что его сбила машина Верховенского, у меня нет.

Я уверен, что исчезновение художника Анатолия, профессора Лебедева и смерть Костика – звенья одной цепи.

Я понял, что, не зная, как работает петля, совершал ошибку за ошибкой. Мои действия и пристальный интерес вызвали смерть одного из них.

Не знаю как, но Верховенский оказался в 25 июля и убил Костю.

Мне очень не хватает общения с профессором Лебедевым, скорее всего, Верховенский и его с Толиком нейтрализовал днём ранее.

После того, как оказался в тупике с «письменами» в дневнике, решаю, что больше не буду беспокоить Беллу, не хочу причинить ей вред.

Она, Артур и Кира остаются единственными ниточками, ведущими к Верховенскому.

Мне нужно беречь их. Даже не столько кришнаитов, сколько Беллу.

Ведь именно её рисунок я нашёл в вытрезвителе, где скончался Анатолий, бомж и художник в одном лице.

Мне нужно действовать иначе. Мне нужно просто жить и изучать происходящее.

Если бы у меня была возможность записывать свои мысли в дневник, если бы я мог сопоставлять события, повлёкшие серьёзные изменения.

День девяностый.

– … возь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Открываю глаза и сладко потягиваюсь. Сегодня вроде юбилей, я здесь, в СССР, уже три месяца, и я собираюсь отпраздновать это событие.

– … На правое дело он поднял народы,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

Решаю дать себе отдых. Я отстранился от кришнаитов, от Беллы, пока постараюсь использовать всё, что имею, в своё удовольствие.

К тому же у меня есть кое-какие незакрытые делишки, в которых нужно поставить точку.

Смотрю на белый потолок, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

Лежу голый, под простынёй. Вставать сегодня не буду.

Дежурная по этажу стучится в дверь, не дождавшись, что ей откроют, отпирает номер своим ключом.

Улыбаюсь ей, лёжа в постели.

– Доброе утро, простите, не услышал.

Она кладёт паспорт с картой гостя на стол и ворчит:

– Как же тут проснёшься, если вчера залил глаза свои бесстыжие.

– Извините, я не хотел никому причинять неприятностей…

– Все вы так говорите, а сами…

– Что сами? Я не очень понял.

– Только уедете из дома и сразу уходите в отрыв. Как вам не стыдно.

– Стыдно, очень стыдно, такого больше не повторится.

Изображаю жгучий стыд. Кстати, нужно будет как-нибудь спросить у неё, что же такого этакого вытворил мой прошлый хозяин тела.

– Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

– Хорошо, спасибо.

Завтракать я в гостинице не собираюсь.

Во-первых, мне чертовски опостылело яйцо с бутербродом, а во-вторых, мне по-прежнему тяжело встречаться с Наташей, которая совсем не помнит о том, как хорошо нам было вместе, и сколько я ни пытаюсь подкатить к ней, у меня ничего не получается.

Точнее, может быть, у меня и есть шанс, но всё упирается в её сестру Нину, которая начинает вешаться на меня прямо при ней, при самой первой встрече.

В-третьих, в мои планы совсем не входит утренняя встреча с Мариной в кафе, потому что сегодня мне нужны деньги, и я проведу праздничную, юбилейную экспроприацию нетрудовых доходов у соседа по коридору.

Умываюсь, одеваюсь. Открываю дверь в коридор.

Снабженец выходит из соседнего номера.

Стараюсь сделать так, чтобы не видел моего лица в этом цикле.

На этот раз я пихаю его виртуозно, так, чтобы коньяк не разбился.

Дипломат выпадает из рук и летит, касается пола, из него вываливаются документы, пачки денег, какие-то накладные.

Мне не хватает запаха хорошего коньяка. Бутылки целы.

Тут же приставляю два пальца к его спине и отрывисто представляюсь:

– Следователь по особо важным делам Горемыкин. Лицом к стене.

Мой подопечный замирает. Медленно поднимает дрожащие руки вверх. Я чувствую, как он дрожит.

– Голову опустить! Уперся руками в стену!

Снабженец беспрекословно подчиняется.

– Так, что это у нас? Накладные? Вы из того самого знаменитого колхоза «Октябрьский», где нашли хищений на десять миллионов?

– Я… я… я… – блеет он, не в силах связать два слова.

Дышит прерывисто, тело сотрясает мелкая дрожь от страха.

– Ага, вот и улики! – я кошусь на деньги, разбросанные по полу, – не подскажете, гражданин, как можно честно заработать такие деньжищи? Или вы банк ограбили?

– Помнилйте, товарищ следователь. Это не моё!

Снабженец чуть не плачет.

– Молчать! Не ныть! Следствие разберётся! – рявкаю я. – Быстро обратно в номер. Сидеть тише воды, ниже травы! Понял, дядя?

Он кивает, боится повернуть голову в мою сторону.

– Тогда двигай в номер! – командую я.

Он послушно заходит в номер. Я наклоняюсь, подбираю одну накладную, пачки денег и сую их в карман.

Остальное сгребаю в чемодан, закрываю его и оставляю в коридоре.

– Улики мы изымаем, – говорю я. – Сидеть в номере до приезда прокуратуры. Будем проводить обыск. Я останусь снаружи. Ничего в номере не трогать!

Мужик не отвечает, но я слышу, как он тяжело и шумно дышит.

Я прикрываю дверь, прислушиваюсь к звукам. В номере снабженца тишина.

Убираю пачки денег в карманы и, насвистывая мелодию «Дельтаплана», спускаюсь вниз по лестнице.

Пересекаю вестибюль, вспоминаю, что нужно оставить ключ от номера.

Ловко разворачиваюсь на одной ноге, возвращаюсь к стойке администратора, оставляю брелок-бочонок.

Выйдя на улицу, смотрю на олимпийского мишку, тру ему нос, а затем направляюсь к станции метро.

Шатов и качки на своём месте. В крайние разы мне надоело избивать их руками, поэтому я научился отгонять их от своего приятеля мощными пенделями.

Сегодня мне захотелось посочетать пендели с пощёчинами.

Я подхожу, окликаю обидчиков Шатова.

– Э, качки! Что вы к слабому привязались, ну-ка давайте на меня!

– А ты кто такой, защитничек?

– Меня зовут Лёхой, это мой приятель. Давайте разойдёмся миром.

– Ты что, бессмертный?

– Нет. Ребят, давайте мы просто уйдём? Я не хочу драться.

– Давайте, без давайте! Ты что, вместе с дружком люлей отведать захотел? – тот, что пониже, тычет мне кулаком в лицо.

Я чуть отступаю назад.

– Никакой у вас креативности.

– Чего?

– С фантазией у вас проблемы, ребята…

И тут же даю ему пощёчину. Маневрирую, легко ухожу от их ударов.

С фантазией у них плохо во всём: и в мышлении, и в драке.

Они раз за разом, день за днём пытаются сбить меня теми же ударами, что и в самый первый день.

Я же быстро оказываюсь у них за спинами. Рррраз! От первого мощного поджопинка первый качок улетает вперёд, в объятия Шатова, они чуть ли не заваливаются на газон оба.

Дддва! Второму прилетает звонкая пощёчина, от которой его начинает шатать, он озирается, ищет меня глазами, но я уже у него за спиной.

Три! Он получает свой отменный поджопник.

Качки в недоумении, они переглядываются, всё ещё не веря, что я так быстро могу перемещаться.

На этот раз я наношу сразу две пощёчины одновременно.

– Шатов! Может, дашь пенделя этим уродам?

Тот со страхом в глазах мелко трясёт головой.

– Ну ладно, тогда я сам.

Дальше качки получают пощёчины, затрещины и поджопники, которые я чередую по своему усмотрению до тех пор, пока бабка не начинает звать милицию.

Качки в очередной раз с позором покидают поле боя.

– Перестаньте цепляться к людям, и будет вам счастье! Бабуля, это вас тоже касается, – бросаю я старухе, опасливо оглядывающей меня с головы до ног.

– Пошли, Шатов, у меня неотложные дела, – говорю я Ивану, похлопывая по плечу товарища, наблюдавшего за дракой с открытым ртом, – заплати за мой проезд, пожалуйста, я тебе сейчас внизу отдам деньги.

Показываю край пачки с деньгами. Он молча кивает и достаёт свою последнюю монету.

Опустив пятачок и пройдя через турникеты, спускаемся в метро. Как всегда, в вагоне встречается с плачущей Беллой.

Я отхожу подальше, достаю из кармана сто рублей и вручаю Шатову.

– Но это же много.

– У меня сегодня праздник. Гуляй, рванина! Можешь купить себе любимые пластинки или записи своих металлюг.

– Металлюги?

– Шатов, ну ты даёшь! Будто в первый день родился. Да металлюги – поклонники самой сатанинской на свете музыки для дегенератов, ну то есть музыки, делающей дебилов из нормальных людей, вроде тебя.

Шатов улыбается, ему очень нравится моё определение.

Оно похоже на заголовок старого брюзжащего журналиста из газеты типа «Коммунист Нижневартовска».

Шатов слышит в моих словах сарказм и иронию, хотя я вообще-то не особо и шучу.

– Правда могу купить?

– Не задавай мне глупых вопросов, а то передумаю.

Но Шатов уже упирает купюру в нагрудный карман и мечтательно произносит:

– Мне тут хватит и на «Лед Зеппелин», и на «Пинк Флойд»!

– Не благодарите, сэр. Мне пора.

Я выскакиваю из вагона на Арбатской и, не оглядываясь, взбегаю по эскалатору.

Прямо у выхода из метро, у спекулянта в кооперативном ларьке, покупаю пачку сигарет «Мальборо» и модную зажигалку.

Оказываюсь у ресторана «Прага». Здесь всё по-прежнему. Переполненная урна, растаявшее мороженое, ряды с художниками, рисующими шаржи.

Вижу тех самых двух девчонок, с которыми я как-то знакомился. Тут же трое панков.

Один из них – высокий, худой, с цепочкой из скрепок – вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Девушки, проходя мимо, решаются подойти.

Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить.

Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, грубо отвечает:

– Был папирос, да и тот прирос.

Его дружки мерзко смеются.

Девушки отворачиваются, уходят, не оборачиваясь. Им стыдно.

У меня ещё в метро созрел в голове план, я собираюсь пофлиртовать с обеими, а там как получится.

Когда они проходят мимо, держась под ручку, делаю шаг вперёд, чуть улыбаюсь и произношу с нарочитым итальянским акцентом:

– Синьорине… прего. Сигаретте?

Протягиваю им пачку «Мальборо», которую предусмотрительно купил.

Девушки останавливаются. Смотрят на меня, потом на пачку, потом снова на меня. В глазах удивление вперемешку с лёгким смущением.

– Чего? – переспрашивает та, что с короткой стрижкой.

– Сигаретте, – повторяю я, чуть наклоняя голову и улыбаясь шире. – Марлборо. Прего. Плиз.

Они переглядываются. Вторая, повыше, с тёмными волосами, собранными в хвост, как у испанской танцовщицы, разглядывает мою простую одежду. В её взгляде проскальзывает явное сомнение.

– Иностранец, что ли? – спрашивает она по-русски.

Совсем непонятно, кому адресован вопрос: мне или подруге.

– Си. Италиано!

– А-а-а-а, говорит, что итальянец!

Одна из них берёт сигаретку, я галантно подставляю зажигалку.

Вторая всё же сомневается:

– Ду ю спик инглиш?

– Ес, ай ду, ду ю вонт ту волк вит ми?

Предлагаю девушкам прогуляться, но их познания иностранных языков невелики. Я делаю вид, что плохо понимаю.

– Чо за волк? Какой на хрен волк?– спрашивает Лариса, – Валь, ты что-нибудь поняла?

– Неа.

Я показываю шагающего человечка указательным и средним пальцем.

– Волк…

– Аа-а-а, он зовёт нас погулять. Можно ещё одну? – Лариса показывает на сигареты.

– Си, синьорина, прего. Плиз.

Я протягиваю ещё сигарету, представляюсь – Алекс.

Они тоже. Лариса и Валя.

– Бабене! – отвечаю я.

Потом показываю жестом на сумку, в которой виднеется блокнотик и ручка.

– Кажется, он просит ручку, – сообщает Валя.

Я киваю головой и улыбаюсь:

– Ес. Пен.

Она достаёт блокнот и протягивает мне.

Я пишу на свободном листке «12−00». И показываю на место, где стоят девчонки.

– Волк, – помогаю себе пальцами.

– Гулять? Встретимся здесь в двенадцать?

Я радостно киваю головой:

– Твелф о клок!

– Что думаешь? – спрашивает Валя Ларису.

Они отходят чуть в сторону. Сомнение и скепсис на лицах ещё есть, но уже смешанные с любопытством.

– Да в принципе можно, времени навалом, так-то он ничего, и сигареты у него фирменные…

Они оборачиваются ко мне.

– Окей! В двенадцать, здесь.

Лариса тоже тычет указательными пальцами в тротуарную плитку.

Прекрасно. Так и думал.

Я киваю, всё ещё с тем же «иностранным» акцентом произношу:

– Ариведерчи, синьорине.

– Чао-какао! – отвечают смеющиеся девчонки.

* * *

К двенадцати часам дня я уже переодет, переобут. На мне чистая рубашка, тёмные брюки, лёгкий пиджак.

Шикарные итальянские туфли.

В руках – два небольших, но аккуратных букета и подарки. Каждой по пакету с конфетками и шампанским.

За спиной стоит чёрная «Волга» с тихо работающим двигателем.

Я опираюсь на крыло и жду.

Девицы появляются почти одновременно со мной. Мне больше нравится та, что с короткой стрижкой, в лёгком платье – Валентина, вторая – Лариса в джинсах и блузке.

Обе чуть смущённые, но я вижу, как у них загораются глаза, когда они узнают меня.

Валя начинает подпрыгивать на месте и по-детски хлопать в ладошки.

Я улыбаюсь, молча протягиваю каждой по букету и пакету.

Они благодарят, потом осторожно заглядывают внутрь. Нетерпеливая Лариса достаёт конфеты и шампанское, в восторге разглядывает всё это.

– Валька! Настоящее итальянское шампанское! Нам не поверят, если кому расскажем.

Я продолжаю улыбаться и наблюдать за ними.

Валя тычет Ларису локтем в бок:

– Ты не очень-то и показывай свою радость, а то он подумает, что мы никогда шампанского не пили и в глаза не видели.

Потом они переводят взгляд на машину, глаза их округляются при виде двадцатьчетвёрки.

Открываю заднюю дверь и жестом приглашаю садиться.

Они переглядываются ещё раз, потом садятся.

После сажусь за руль.

– Ну что, синьор? – спрашивает первая, глядя на цветы, – готов узнать, что такое советские женщины?

Я медленно трогаюсь, оборачиваюсь и говорю уже без акцента:

– Готов, синьорины! И сегодня я вас приглашаю на праздник жизни!

Описать, какой визг поднялся, что с ними происходило, я не могу, они начали смеяться, прикрывая рты и стукая меня по плечам с обеих сторон.

– Сволочь, гад! А мы подумали, что ты настоящий иностранец!

– Простите меня, девчонки, я и вправду в некотором смысле иностранец.

– Ты что, дипломат? – спрашивает Валя.

Я молча улыбаюсь, ожидая версии Ларисы.

– Мне кажется, что он вообще какой-то разведчик, – предполагает Лариса, – Ну-ка признавайся, откуда у тебя импортное шампанское, конфеты, такие классные шмотки и эта машина?

Глава 25
Покатушки

«Волга» неспешно катится по Комсомольскому, сворачиваем на Садовое кольцо.

– Тебя, кстати, по-нашему как зовут, а то Алекс да Алекс? – интересуется Валя.

– По-нашему – Лёха.

Они почти в унисон отвечают, что им приятно. Я по очереди пожимаю каждому руку, кожа у них холодная, но очень нежная.

Движение не слишком плотное – машин почти нет, июль, многие в отпусках, к тому же это СССР, собственного автотранспорта у населения мало.

Примерно у каждой десятой семьи по машине.

Радиоприёмник шипит, выдаёт «Комарово», и Лариса с заднего сиденья тут же подхватывает:

– «На недельку до второго я уеду в Комарово-о…»

Валя сидит рядом, на переднем, и я краем глаза поглядываю на её ножки, немного выглядывающие из платьица.

Замечаю, как она старательно делает вид, что не пялится на приборную панель, на хромированные кольца, на руль, спидометр, на бардачок с замочком, – но не может удержаться, глаза так и бегают.

Машина для неё – как космический корабль. Она вцепилась в подлокотник двери, будто боится, что её высадят на ближайшем повороте.

Проезжаем Крымский мост.

– Ты из Москвы? – спрашивает Валя, и я ловлю её быстрый, любопытный, чуть настороженный взгляд.

– Сложный вопрос, – отвечаю.

– Как это – сложный?

– Ну, я тут живу. Но не всегда.

Она фыркает:

– Понятно. У всех так. Я из Калинина, а живу в Реутове, тоже не всегда, иногда в Москве с Ларкой зависаем.

Лариса поправляет сзади:

– Валь, это не одно и то же. Ты родилась в Калинине, там и жила, пока не переехала. А в Реутове мы в общаге фабрики «Большевик» живём.

– Ларис, не умничай, – Валя оборачивается, – а то нас высадят.

– Мне кажется, что наш водитель не такой бессердечный, – смеётся Лариса. – Хоть и ужасный врун, притворяющийся иностранцем, он пожалеет нас.

Я улыбаюсь.

– А что за общага в Реутове? Студентки?

– Неа, работницы фабрики «Большевик», мы швеи, трикотаж выпускаем.

– А почему Реутов, если не секрет?

– А у нас там мамина подруга тётя Гала на фабрике начальник цеха, – объясняет Лариса, – если повезёт, может, когда-нибудь получим в Реутове с Валькой по квартире.

– Если очень повезёт, – многозначительно добавляет Валя.

– Это почему ещё если повезёт?

– Известно почему, – Лариса подаётся вперёд, просовывает голову между нами. – Потому что очередь. Квартиры не каждому дают. Тётя Галя сама сказала: встать – встанете, а вот когда дойдёт – вопрос.

– И сколько ждать?

– Тётя Галя говорит, лет десять, – Лариса пожимает плечами. – А может, и все пятнадцать. Зависит от того, как фабрика отстроится.

– Отстроится?

– Ну, дома построит, – Валя объясняет терпеливо, как ребёнку. – Фабрика «Большевик» строит жильё для своих. Если построит быстро – очередь двинется. Если медленно – сиди и жди. Тётя Галя говорит, в позапрошлом году сдали два дома, а в прошлом – ни одного. То есть два года очередь вообще не двигалась.

– Два года? – переспрашиваю.

– Ну да. Люди стоят, стоят, а домов нет. Завод обещает, обещает – и всё. То цемента нет, то подрядчик сорвался, то план перевыполнили, короче, у нас как всегда.

– Это несправедливо, – думаю, что фраза «у нас как всегда» для России вечная.

– Ага, – Валя поворачивается ко мне. – У тебя, Лёш, наверное, своя квартира. Наверное, отдельная. С кухней. И ванной.

– У меня сейчас да, – говорю честно. – Но так не всегда было.

– Везёт тебе…

– Как сказать. Зато у вас в общаге весело.

– Это да, но рабочее общежитие – это проходной двор, – Лариса снова просовывается между нами. – Комната на восьмерых.

Валя возбуждённо присоединяется:

– Ага, соседок всё время тасуют. И в гости никого не пригласить. Туалет в конце коридора, – добавляет Валя.

– Один на весь этаж, – уточняет Лариса.

– Кухня – это две конфорки, – Валя смотрит в окно. – Одна работает. Пойди приготовь, а ещё и помыться нужно, и постираться.

– Душ у нас в подвале, – говорит Лариса. – По расписанию. Вторник и суббота. С восьми до десяти вечера. Если горячая вода есть. Обычно нет. Моемся холодной, плитка в это время занята бывает.

– Ну, я себе кипятильником нагреваю, хоть у нас запрещено. Приходится прятать в вещах, в чемоданах, дежурные могут в тумбочках пошмонать и забрать. Ещё и выговор могут на работе за такие дела объявить.

– Бедные девчонки. Стоило разве ехать в Реутов, если всё так сложно? – спрашиваю. – Можно было остаться в дома. Там наверняка тоже фабрики есть.

Соображаю, что Калинин это Тверь

Валя оборачивается.

– В дома – хуже. Скажи, Лар? Мы в рабочем посёлке живём, в бараке. Там у мамы коммуналка. Шесть комнат, шесть семей. Один туалет на улице, одна кухня. Ванны нет.

Лариса добавляет:

– Ага, у меня так же. Только я не из самого Калинина, а из Черногубова. Та ещё дыра.

– Но вообще-то, – Валя снова поворачивается к окну, – мы не жалуемся. Мы – молодые, здоровые, работаем. Тётя Галя обещала, что если отработаем пять лет без замечаний, нас переведут во вторую очередь. А потом, ещё через пару лет, после этого, может, даже раньше квартиру дадут.

– А в первой кто? – спрашиваю.

– Ветераны, инвалиды, – перечисляет Лариса. – Ну и, конечно, начальство, всякие ценные специалисты. Надеемся, что нам повезёт и нас не выпрут из очереди.

– Повезёт, девчонки, – говорю я. – Обязательно повезёт.

А сам прикидываю, что через семь-восемь лет в стране будет лютый бардак и хаос.

Валя смотрит на меня, будто читает мои мысли:

– Ты врёшь, – говорит она. – Но спасибо за поддержку.

Она тепло улыбается.

«Волга» выезжает на Ленинский, прибавляю газу.

Мотор отзывается густым хрипом, именно так я слышу звучание его работы.

Мы набираем скорость.

Мне нравится эта машина. Она почти новая. Внутри пахнет кожей, видно, что автомобиль ухоженный, за ним следят.

Она несёт нас с лёгкостью по широкому Ленинскому проспекту.

Солнце стоит высоко, бликует на лобовом стекле, и Валя прикрывает глаза ладонью, щурится.

– А куда мы едем-то? – спрашивает она.

– На Ленинские горы. Покажу вам всю Москву, девчонки.

– В смысле – всю Москву? – Лариса подаётся вперёд, между нами.

Я вижу полоску лифчика в немного сбившейся блузке и очертания груди.

– В смысле – сверху. Оттуда всё видно. Вы там…

Валя молчит, но я вижу, как у неё дёргается уголок губ – хочет улыбнуться, но сдерживается.

Лёгкое платье у неё задралось на коленях, она ловит мой взгляд, сначала направленный на сиськи Ларисы, потом на её ножки.

Одёргивает машинально подол, ещё больше разжигая мой интерес.

Вот стоит Юра Гагарин, вспоминаю мем про то, что мы каждый раз просим у него прощения за просранные полимеры.

Насколько я понимаю, в 26 июля с полимерами пока всё в порядке.

С Ленинского съезжаем в сторону Воробьёвых гор, которые сейчас называются Ленинскими.

Поворот, съезд, и вот – смотровая площадка.

Паркуюсь у парапета, заглушаю мотор.

Валя выходит первой, обходит машину, подходит к парапету и замирает. И я вижу, как у неё меняется лицо: глаза расширяются, рот приоткрывается, потом она тихо говорит, ни к кому не обращаясь:

– Вот это…

Лариса подбегает, встаёт рядом:

– Ого. Охуе…

Потом стыдливо улыбается, смотрит на меня:

– Я хотела сказать – охренеть!

И они стоят рядом, две девчонки из Твери, и смотрят на Москву, которая лежит внизу как на ладони.

Москва-река блестит тёплым шёлком, берега изгибаются.

У стадиона в Лужниках, за которым виднеется моя гостиница «Юность».

Они не могут насмотреться, напиться красотой.

– Блин, Лёш. Как тут здорово! Мы здесь никогда не были, я даже не знала, что Москва такая красивая!

– А теперь повернитесь…

Они разворачиваются и радуются увиденному как дети.

Главное здание МГУ вздымается над нами, семейство башен-сталинских высоток по бокам.

А венчает весь комплекс, как корону, пятиконечная звезда в венке из колосьев.

Я никогда раньше не всматривался, но сейчас на фоне ярко-голубого акварельного июльского неба звезда передаёт мощь страны и людей, которые здесь живут и строят своё будущее.

Которое увы уже никогда не настанет.

Мы снова поворачиваемся к смотровой.

– Это правда всё Москва? – спрашивает Валя. – Она огромная!

– Почти вся, – говорю я. – Вторую половину отсюда не видно. Она за МГУ. Зато вот там телебашня в Останкино.

– А точно!

Вижу: в их глазах – детское, неприкрытое восхищение. На секунду я забываю, что я в петле времени.

Мы едем дальше Ленинских гор в сторону Мосфильмовской.

Я веду «Волгу» медленно, не торопясь. Окна машины открыты, и в салон врывается тёплый московский воздух.

– А можно я покурю? – спрашивает Лариса.

Я протягиваю ей пачку сигарет, Валя отказывается.

– Лучше с одной стороны прикрыть окно, иначе пепел будет задувать тебе на одежду.

– Плавали, знаем, я не маленькая, – отвечает девушка с заднего сиденья, высунувшись из заднего окна.

– Хорошо.

Вижу в боковое зеркало, как её волосы треплет ветром.

– Блять! – через минуту кричит Лариса, пытаясь потушить огонёк, сорвавшийся с сигареты, на себе.

Блузку она уже прожгла, теперь идёт борьба за брюки.

– А можно тормознуть?

Останавливаюсь у обочины.

Девушка пулей выскакивает на тротуар и хлопает ладонями себя по одежде.

Мы с Валей тоже выходим. Когда «пожар» потушен, снова подходим к парапету.

– Всё-таки прожгла на хер, – сообщает Лариса, машет рукой, – ну и по фиг, заштопаю.

Она говорит это без особого сожаления, хотя я сомневаюсь, что у неё есть другой выходной наряд кроме этого.

У меня в голове рождается небольшой план.

По Москве-реке скользит прогулочный теплоход, из репродуктора несётся «Подмосковные вечера», и какая-то парочка на верхней палубе машет рукой.

Валя машет в ответ, и пассажиры на теплоходе машут снова.

Чувствую, как обе девушки, не сговариваясь, берут меня под руки и прижимаются ко мне грудью.

Им тоже нравится выглядеть парой.

Вроде бы это получается спонтанно, но по тому, как они продолжают прижиматься, я понимаю, что им не очень хочется отрываться от меня.

Мои взгляды выдают мои мысли и желания с потрохами, и сначала немного отстраняется Лариса, потом Валя.

Они всё ещё обнимают меня за локти с обеих сторон, я чувствую, что их соски буквально держат дистанцию в сантиметре от моей кожи.

Эти ощущения будоражат мою кровь, чувствую прилив приятной тяжести в ширинке.

– Если бы знали вы, как мне дороги, – тихо подпевает Валя: – Подмосковные вечера…

– У тебя красиво получается, – хвалю девушку.

– Да ладно тебе, не ври, – отвечает она, но улыбается.

Замечаю, что Ларису накрывает грусть.

В нашей тройке ещё не определён статус отношений, но кажется, она считает сегодняшний день неудачным и уже готова уступить меня своей подруге.

– Так, товарищ Лариса, выше нос! Поехали!

– Куда? – спрашивает меня девушка без особого энтузиазма.

– Скоро узнаете. Есть двушка? Мне нужно позвонить.

Лариса с очень серьёзным видом лезет в сумку, достаёт кошелёк и, немного пошебуршив в нём, извлекает двухкопеечную монетку с дырочкой на леске.

– Знаешь, что это такое, разведчик?

– Насколько я помню, это называется жлобка.

При виде этого символа смекалки и предприимчивости советского человека мы все втроём начинаем истерически смеяться.

– Хуёбка, – отвечает Лариса, – держи, – и протягивает мне леску.

Нахожу ближайший таксофон, звоню Надежде, сообщаю, что скоро буду.

– Ты же утром был. Забыл что-то купить или что?

Удивляется моя поставщица шмоток.

– Ага, был, но мне нужно ещё пару человек приодеть.

– Ладно, приезжай.

Когда Надежда открывает дверь, лицо её несколько вытягивается при виде Вали и Ларисы.

– Привет, Надя. Знакомься. – Я киваю на девчонок за спиной, – это мои подруги.

Валя и Лариса стоят в дверном проёме, стеснительно жмутся друг к другу.

Видно, что они в такой ситуации в первый раз в жизни и раньше никогда не посещали спекулянтов.

Мы входим в квартиру, лицо Нади принимает высокомерное выражение.

– Помоги, пожалуйста, девушкам приодеться. Полный комплект.

– Лёшенька, ну вы же понимаете, – Надя складывает руки под грудью и переходит на «вы», – у меня товар – не ширпотреб какой-то. Италия, Германия. Это не для… Урюпинска и не для кол…

Ах, ты же стерва. Ты решила выпендриться? Ты сама-то что из себя представляешь, торгашка сраная?

Она не договаривает, я её грубо перебиваю:

– Слышь, ты, барыга! Ты берега не попутала? – говорю я спокойно. – Мне кажется, ты забыла, кто ты есть. Ты – делючка, шмонторгашка. Ты здесь для того, чтобы обласкать, облизать клиента. Или ты хочешь, чтобы через час тебя закрыли в прямом и переносном смысле со всем твоим барахлом? А? Я могу тебе устроить! Хочешь? Свиданки с передачками?

Валя опускает глаза. Лариса сжимает губы.

Надя бледнеет, потом краснеет. Открывает рот, закрывает. Я спокойно смотрю ей в глаза. В мгновение ока происходит перерождение спекулянтки.

Её лицо теперь самая услужливая маска, которую только можно представить.

– Нет-нет, Лёшенька. Ты меня неправильно понял! Я сейчас всё сделаю как ты просишь. Девочки будут довольны! Всё сделаю по высшему разряду.

– Тогда и кофе мне сделай, – добавляю. – Молотый.

Она кивает быстро, мелко, смотрит глазами наказанной собаки.

– Айн момент, Лёшенька. Айн момент. Располагайтесь, девочки, присаживайтесь здесь, сюда…

Она показывает на диван, а я плюхаюсь в кресло.