День Советского Сурка (СИ)

Текст добавлен: 25 сентября 2026, 17:30

Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

Жанр:

Альтернативная история

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Парашютист приносит «Мальборо», спички и пепси.

Я беру пачку, выбиваю одну сигарету и протягиваю Марине.

– Мадемуазель…

Она берёт сигарету с лёгкой улыбкой, подносит к губам. Я зажигаю спичку, даю ей прикурить, забираю пачку и протягиваю её командировочному.

– Угощайся, дружище.

Командировочный смотрит на меня с недоверием, но потом перебарывает его. На лице появляется стеснительная улыбка. Он опускает глаза, но берёт сразу две сигареты.

Одну зажимает в зубах, вторую быстро прячет за ухо.

– Про запас, – поясняет он.

Я передаю пачку дальше. Девчонки берут по сигаретке, но когда зажигают, начинают кашлять.

Одна из них пытается сделать затяжку, но сразу же давится дымом, и её глаза начинают слезиться. Вторая даже не пробует, откладывает сигарету в сторону.

– Не умеем мы, – смеётся первая, вытирая слёзы. – Но очень хотелось попробовать.

Ещё бы: на халяву пьют даже язвенники и трезвенники.

Парень из парочки берёт всю пачку, протягивает спутнице, но его девушка качает головой.

– Не надо, – говорит она тихо.

Она отодвигает пачку, даже не прикасаясь к сигаретам. Парень пожимает плечами и тоже отказывается, протягивая пачку обратно.

Я чувствую, что они – как и я – предпочитают не связываться с этим, даже если все вокруг курят.

Я смотрю на Марину. Она затягивается глубоко и выпускает струю дыма из приоткрытых губок с явным удовольствием.

Её глаза блестят в темноте, она улыбается.

– Хорошие сигареты, – говорит она.

Я улыбаюсь в ответ:

– Курите на здоровье!

Чувствую себя королём. Мне кажется, что этот момент – общий, почти интимный – приближает меня к Марине.

Начинается фильм. Смотрю то на экран, то на Марину. Вижу, что фильм захватывает её с самых первых минут.

Её зрачки то сужаются, то расширяются. На лице то неподдельный ужас, то расслабление.

Тревожная музыка работает безотказно.

«Та-та та-там, та-та та-там», потом быстрее «та-та та-там, та-та та-там». По мере того как звук становится насыщеннее, Марина каждый раз хватает меня за руку.

Я чувствую, как вздрагивает её тело при каждой опасности на экране. Её пальцы сжимаются в самые напряжённые моменты.

Её дыхание учащается, когда акула атакует. В кульминационный момент она обнимает меня за талию и крепко прижимается ко мне.

Я чувствую, как её грудь прижимается к моим рёбрам, и по всему телу пробегает волна тепла.

Накидываю руку на плечо, как бы невзначай провожу пальцем по её упругой груди – через ткань платья ощущаю лифчик.

Она снова вздрагивает, но аккуратно отстраняется, легонько шлёпает меня по «виновной» кисти. Смотрит на меня, грозит своим пальчиком, улыбается в темноте и снова поворачивается к экрану.

Я вижу, как она впечатлена. Я чувствую её тепло, её дыхание. И я понимаю, что всё идёт по плану. Сегодняшний вечер обещает быть более удачным, чем вчерашний.

Мы выходим из подъезда видеосалона. Улица Пироговская затихла, воздух ещё тёплый. Машин и пешеходов нет совсем.

Иногда нас обгоняет городской транспорт.

Марина идёт рядом, держа меня под ручку. Она молчит, но я чувствую, как она переваривает увиденное.

– Ну что, – спрашиваю я, – понравилось?

Она поворачивает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у неё блестят в темноте.

– Конечно! – отвечает она с восхищением, будто только что впервые увидела интересный кинофильм. – Хотя ничего страшнее этой чудовищной акулы я в жизни не видела.

Я улыбаюсь, надо ей подыграть, хотя внутри понимаю, что фильм мне уже надоедает.

– Я тоже, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал искренне. – Такого я ещё не видел.

Она задумывается, смотрит вперёд, потом говорит:

– Мужикам, наверно, проще смотреть такие фильмы. Они ведь тысячелетиями охотились на всяких тварей. У них есть генетическая память предков об успешных схватках с дикими животными.

Я усмехаюсь про себя. Она совсем не разбирается в психологии мужиков.

– Знаешь, мне показалось, что ты немного разочарована.

– Чем? – она останавливается, смотрит на меня с искренним удивлением.

– Тем, что там не было «про это».

Она смеётся. Звонко, открыто, откидывая голову назад.

– Ну, я ждала, – говорит она, всё ещё улыбаясь. – Но даже без «этого» фильм прекрасный. Всё, что мне было интересно «про это», я прочитала в книге.

– Расскажи, что тебе было интересно про это?

Она смотрит на меня со строгой улыбкой и добавляет:

– Алексей, прекращай эти провокационные разговоры.

Я поднимаю руки в знак того, что сдаюсь. Но она сама продолжает шагать рядом, держа меня под руку и прижимаясь грудью к моему плечу, сжигая все вокруг.

– Ты же придёшь вечером на концерт? – спрашивает она.

– Конечно. Я же обещал. А после концерта танцы будут?

Задаю в ответ встречный вопрос.

– Непременно будут, и не только танцы. Будет всё.

Она отвечает, едва касаясь губами моей шеи, но меня тут же бросает в жар.

– Всё?

– Всё-всё! – говорит она с загадочной интонацией, в которой я с лёгкостью угадываю толстый намёк на секс. Это очень возбуждает.

Ловлю себя на мысли, что мне с ней комфортно и между нами совершенно не чувствуется разницы в возрасте.

Я готов развернуть её и поцеловать в губы у входа в гостиницу «Юность», но в этот момент из дверей вылетает Николай.

Он бледный, глаза горят. Я вижу, как он окидывает нас взглядом, задерживается на наших сцепленных руках, и его лицо становится пунцовым.

– Марина! – рявкает он. – Я тебя обыскался! Ты где была? Что у тебя общего с этим… с этим?

Марина вытягивает свою руку из моей, словно провинившаяся школьница.

А потом тихо шепчет,

Слышу фразу, которую уже давно не произносят в моём «прошлом» времени:

– Да он заколебал меня!

– Да пошли ты его уже куда подальше!

– Не могу, меня в райкоме комсомола не поймут, к тому же его отец – секретарь райкома партии. Он мне всю карьеру зарубит.

– Тогда сочувствую.

Она смотрит в сторону Николая, выдавливает из себя улыбку и машет ему рукой:

– Николай Сергеевич, я уже бегу! Я тут агитационную работу проводила!

Потом поворачивается ко мне и тихо добавляет:

– Я пойду, встретимся в универсальном концертном зале. Знаешь, где он?

Я киваю в ответ.

– Не опаздывай.

* * *

Я решаю не повторять своих ошибок вчерашнего дня.

На этот раз сажусь не на задний ряд, а прямо рядом с Мариной – на свободное место через кресло от неё.

Она видит меня и улыбается:

– Алексей, вы пришли! Надеюсь, вам очень понравится наш концерт.

– Мне уже нравится, потому что у меня такое замечательное соседство, – говорю я.

Николай пускает в мою сторону гневные молнии, но мне с Мариной наплевать.

Когда он отворачивается, я строю ему адские рожи.

Она смеётся.

Но стоило только начаться выступлению, как я начинаю замечать, что Марина забывает про меня.

Вижу, что взгляд её прикован к сцене.

Там уже выступает тот же самый казачий хор.

Солист – этот ублюдочный казачок с закрученными усами, который увёл вчера Марину у меня из-под носа – поёт страстно, с вызовом, и его взгляд направлен прямо на Марину.

Она улыбается ему, наклоняет голову, поправляет волосы.

Николай сидит с другой стороны от неё, сжимает подлокотник кресла. Его лицо краснеет.

Я чувствую, что снова начинаю терять контроль над ситуацией.

Пару раз в промежутках между номерами я пытаюсь заговорить с ней, но Николай каждый раз опережает меня.

Он будто борется со мной за её внимание. Номера тянутся, наконец концерт заканчивается.

Солист сходит со сцены, держа в руках букет цветов. Он выглядит просто роскошно по сравнению с моими ромашками.

Казачок снова направляется прямо к Марине. Протягивает ей цветы, она принимает их с улыбкой. Потом этот усатый урод берёт её под руку, и Марина встаёт, готовая уйти.

– Марина! – я тоже встаю, пытаясь привлечь её внимание.

Но она снова не смотрит на меня. Её глаза сияют, когда она смотрит на казачка. Николай хватает её за руку:

– Марина, я тебя провожу!

Она резко вырывается, голос звенит на весь зал:

– Ты мне никто! Отвали уже!

– Марина! Так нельзя, что люди подумают?

– Сказала – отвали! Нечего мне указывать, как себя вести и с кем общаться!

Я смотрю на неё, на казачка, на Николая. Неужели всё повторяется?

Марина проходит мимо меня под руку с казачком. Я не выдерживаю

– Марина, – говорю я, делая шаг вперёд. – Можно тебя на секунду?

Она останавливается, поворачивает голову. Её взгляд – холодный и уставший.

– Лёш, давай не сегодня, хорошо? Поговорим завтра.

Внутри всё закипает. Я чувствую, как адреналин разгоняет кровь, и упрёки вырываются сами собой:

– Завтра? Ты понимаешь, что завтра не наступит⁈ Завтра никогда не наступает!

Она смотрит на меня с удивлением, даже с лёгким испугом. Но я уже не могу остановиться. Казачок делает шаг ко мне, кладёт руку на моё плечо и слегка отталкивает:

– Парень, успокойся. Иди проветрись. Нельзя же так. Или тебе объяснить по-другому?

Я смотрю на его руку на моём плече, потом на Марину. Она уже отводит взгляд, прижимается к казачку.

Скидываю его руку, готовый влепить ему в рожу. Но он прищуривается, мы смотрим друг на друга, а потом Марина его оттаскивает, зло сверкая на меня глазами.

Я чувствую себя последним идиотом. Внутри – пустота и злость.

Они удаляются и выходят из зала.

Вот сука! Всё повторяется.

Я попытался изменить ход событий, нарвав цветов, сводив в кино, сев рядом на концерте, но это не помогло.

Она уходит с казачком, проходит мимо меня, и я снова остаюсь ни с чем. Получается, что мои усилия только подготовили почву, разогрели Марину для ухода с казачком.

Николай тоже обалдевший от её поведения смотрит на меня как побитая собака.

– Слышь, Колян. Выпить хочешь? – спрашиваю я второго секретаря.

Тот кивает.

– Деньги есть?

– Есть.

– С меня проход и стол, с тебя всё остальное. Идёт?

– Идёт!

– Пошли!

У входа – огромная очередь.

Слышу, как болельщики обсуждают итоги матча!

– Зазря кум с нами не поехал. Такой матч пропустил.

Обсуждают те двое, что вчера предлагали мне пропадающий билет.

– Какой счёт? – спрашиваю я, протискиваясь с Николаем мимо них.

– Два-ноль, мы ЦСКА обыграли!

Они явно в хорошем настроении после победы.

– Поздравляю.

Второй комментирует:

– Но самый смак – это была дивчина, которая по полю бегала.

– В чём мать родила! Менты долго за ней бегали, потом всё же поймали, скрутили.

Получается, что некоторые события неизменны. Посмотрим, чем закончится день в ресторане.

Пробираюсь с Николаем ко входу в ресторан.

– Не отставай, – требую от него.

Он протискивается за мной, я же теперь совсем не обращаю внимания на возмущение толпы. На грубые толчки отвечаю также.

Как ни странно, толпа начинает расступаться.

Я сую швейцару пятёрку, тот смотрит на купюру, потом на меня, потом на очередь, которая недовольно молчит.

Его рука уже сжимает деньги, и он отступает в сторону, пропуская нас с Николаем внутрь.

В ресторане – дым коромыслом. Свободных мест нет. За столиками сидят люди, официантки снуют между ними, кто-то уже танцует на танцполе. Наташи не видно.

Я ловлю за рукав официантку, которая проносится мимо с пустым подносом.

– Наташа обещала мне место оставить. Я Алексей.

Сую ей в руку ещё пять рублей.

Она качает головой:

– Да, сейчас организую.

Через десять минут мы сидим вдвоём за отдельным столиком, перед нами бутылка водки, две рюмки, закуска.

Соседи, которым я вчера рассказывал про то, как нужно строить бизнес, сидят у меня за спиной.

Я слушаю, как пьянеющий Николай изливает мне душу.

Он говорит быстро, сбивчиво, то и дело хватается за рюмку, опрокидывает в себя, не жуя.

– Ты не понимаешь, Лёха… Ты вообще не поймёшь меня, – он таращится на меня мутными глазами. – Я же для неё… Я ради неё готов всё! Понимаешь? Всё! Она бы у меня как у Христа за пазухой жила! Я её на руках носить готов! А она…!

Он стучит кулаком по столу, рюмка подскакивает. Соседние столики недовольно озираются. Я молчу.

– Я же её к родителям привёл, – продолжает он, и голос его становится жалобным, почти детским. – Прямо так и сказал: «Мама, папа, это Марина». А она… она взяла и при них заявила! Представляешь? Говорит: «Николай, я пока ничего серьёзного к тебе не испытываю». При родителях! Я прямо там, чуть под стол не сполз. А она сидит, улыбается, как ни в чём не бывало.

Он хватает рюмку, наливает, ещё выпивает залпом, закусывает огурцом, морщится, но продолжает:

– А я, между прочим, без пяти минут коммунист! – говорит он с вызовом, глядя на меня так, будто я пытаюсь оспорить его вступление в партию. – У меня всё будет! Папа в райкоме, сразу после вступления в партию на хорошее место определят. Она бы не работала вообще! Шубы, машины… У неё бы жизнь была – полная чаша! Вот где она сейчас, Лёх? А? Я тебя спрашиваю!

Он замолкает, смотрит в свою рюмку, потом поднимает на меня мутный взгляд:

– А она… вон с казачком свалила! Понимаешь? С этим… с певуном! Тьфу! – он готов плакать. – Он же ей ничего не даст! Ну, спел, ну, усищи закрутил? Трахнул и… И всё! А я… я же в жёны хочу её взять, Лёх! Понимаешь!

Я сам уже в лёгком подпитии.

Вокально-инструментальный ансамбль на месте и играет песни восьмидесятых.

Мелкий мужичок с лысиной и патлами, торчащими в сторону, похожий на Джузеппе из советского фильма «Буратино», поёт «Дельтаплан».

– Коля, мне нужно на танцпол. Я хочу танцевать.

Николай жестикулирует, пытается помешать мне.

– Нет. Ты будешь пить со мной! Я знаешь кто?

– Знаю, второй секретарь комитета комсомола. Я станцую и вернусь. Хочешь – вместе пошли?

Встаю, пошатываясь, направляюсь к танцполу. Старого киевского болельщика я не вижу. Очень хорошо. Может, хотя бы вечером обойдётся без мордобоя?

– Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

Уж зовёт меня в полёт

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

Расставляю руки, как крылья. Имитирую полёт. Мне кажется, я плыву.

– Вот я надену два крыла

И ближе ты, и ближе ты.

Меня любовь оторвала

От суеты, от суеты.

Мне кажется, я плыву в небе, закрываю глаза. Я расслабился, постараюсь никого не задеть и ни с кем не подраться.

Но…

Меня всё равно толкают в спину. Подавляю в себе желание ответить, но меня толкают снова, на этот раз грубее и настойчивее.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

– Это всё ты виноват, кобелина! Это ты на мою Маринку глаз положил! Сволочь!

Николай хватает меня левой за грудки, а правой замахивается, и его огромный кулак обрушивается мне в подбородок.

Перед глазами всё плывёт. Я теряю сознание.

Пацанский ( в хорошем смысле без бандитизма) стол в ресторане в то время.

Глава 17

Непохой урожай

День 3

Гимн Советского Союза уже привычно врывается в моё сознание.

– Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…

Я уже прекрасно понимаю, где я, вспоминаю, что со мной происходит.

– Да здравствует созданный волей народов!

Я открываю глаза и вижу потолок. Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

26 июля 1987 года.

– Единый, могучий Советский Союз!…

Я лежу голый. Под простынёй. Простыня – грубая, колючая.

Я провожу рукой по телу – сухой, целый, без ран.

Блин! Я же вчера набухался, подрался с Николаем, который решил, что я виноват в его проблемах с Мариной.

Баран тупорылый! У тебя проблемы с ней, потому что она тебя не любит и видит в твоём папе только ресурс.

Как только она получит своё повышение по комсомольской линии, она тут же свалит.

Гимн всё ещё звучит:

– В победе бессмертных идей коммунизма…

Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к радиоретранслятору и выключаю звук.

Похоже, что день снова повторяется.

На кровати никаких следов пребывания следователя по особо важным делам Горемыкина.

Сейчас дежурная будет стучать и возвращать паспорт с картой гостя.

Вот он, стук: короткий, настойчивый, почти агрессивный: три удара, пауза, ещё три. Стучат в дверь.

Замираю на секунду, потом смотрю вниз на себя. Вспоминаю, что голый.

Я хватаю простыню, обматываю её вокруг бёдер и плеч, как римский патриций, поворачиваю задвижку и открываю дверь.

На пороге стоит та же женщина, что и вчера. С надписью на значке: «Дежурная».

Строгое лицо, высокие скулы, глаза смотрят так, будто я уже в чём-то провинился.

В руках она держит мой паспорт в мягкой обложке.

Я перехватываю паспорт.

– И вам доброго утра! – отвечаю ей.

Женщина замирает на секунду.

Она хочет что-то сказать, но я захлопываю дверь прямо перед её носом.

Хочу вернуться в номер.

Но снова слышу стук.

Возвращаюсь, распахиваю дверь.

– Что за хамское поведение? Видимо, ваши родители совсем не занимались вашим воспитанием!

– У вас всё? Выговорились? Вы же не можете ни дня прожить без того, чтобы не налаять на кого-нибудь!

Дежурная отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

– С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте!

Я хочу ответить ей вслед, но решаю промолчать.

Просто смотрю ей в спину.

Она скрывается за поворотом. Сегодня снова двадцать шестое июля. Даже не нужно смотреть газеты – эта женщина стучит в дверь и каждое утро произносит одну и ту же фразу.

Скоро за окном будет проезжать поезд с товарными вагонами. По улице перед гостиницей проедет самосвал марки МАЗ.

Я прожил два одинаковых дня. Сегодня будет третий. Мне всё ещё обидно за то, что Марина каждый раз обводит меня вокруг пальца.

Я собираюсь сменить тактику и добьюсь ночи с ней, даже если мне придётся прожить этот день тысячу раз.

Нужно что-то придумать, чтобы не дать казачку флиртовать с ней со сцены.

В памяти всплывает картина, как она уходит с казачком, её смех, её взгляд, скользящий мимо меня. Я чувствую, как внутри закипает злость.

Сегодня я приложу все усилия, чтобы её трахнуть. Да, я сделаю это. Я отведу её в видеосалон на эротику, если понадобится.

Пусть смотрит, пусть возбуждается. Сегодня казачок её не получит.

Начну готовится с самого утра. Сегодня я заработаю много денег, найду букет, от которого она просто обалдеет.

Мой букет должен быть настолько роскошным, что цветочки этого усатого урода покажутся настоящим веником!

Я быстро одеваюсь. Рубашка, брюки, куртка. Выскакиваю из номера и снова сталкиваюсь с мужиком в шляпе. Блин, надо помнить о нём!

Дипломат из его рук выпадает! Сейчас будет неприятный звук лопающихся бутылок коньяка, а потом по этажу распространится аромат «Арарата», который почему-то путают с «запахом клопов».

– Чпук!

На полу валяются раскрытый портфель, документы и деньги. Мужик орёт мне в спину:

– Смотри, куда прёшь! Ирод! Нарожали идиотов!

Я не обращаю на него внимания. Просто иду дальше по коридору.

Спускаюсь вниз, в ресторан. Вхожу и сразу вижу в вестибюле Марину с Николаем.

Они сидят там же. На этот раз прохожу мимо, даже не взглянув на них. Подхожу к столику с газетами. В руках Николая карандаш и номер с кроссвордом.

Подавляю в себе желание врезать ему прямо сейчас, но понимаю, что немотивированная агрессия будет выглядеть дикостью в глазах его спутницы.

Раскрываю «Известия», смотрю на дату: двадцать шестое июля. Я больше не питаю иллюзий. День зациклился. В фантастике это называется петлёй времени.

Похоже, что я тут надолго. Ну и хрен с ним, с этим двадцать шестым июля. Николай не сумел отгадать и трети слов в кроссворде.

Сегодня я всё сделаю по-другому. Сегодня я не позволю ей уйти – она сама потащит меня в постель. Дежурная открывает ресторан:

– Завтрак начался, проходите, товарищи!

Показываю карту гостя, прохожу на своё место. Почти не смотрю на Наталью.

Сцена между ней и Николаем разворачивается как по нотам – его требование подать яичницу с беконом, истерика, её издевательский ответ про «перепелов и севрюгу», его багровое лицо. Мне плевать. Я просто жую бутерброд и смотрю в окно.

Наташи нигде не видно. Не вижу смысла ее ждать и оповещать о том, что денег с собой у меня нет.

Закончив завтрак, оставляю карту гостя на столе и выхожу из ресторана.

Подхожу к стойке администратора, кладу ключ на стойку. Администраторша поднимает на меня глаза:

– Не потеряйте карту гостя, вам должны были её утром принести, молодой человек.

– Да-да, всё в порядке, мне дежурная отдала.

– Без карты вам не выдадут ключ от номера.

– Да, конечно. Спасибо.

Выхожу из гостиницы.

На стене – барельеф с Олимпийским Мишкой. Трогаю его нос на удачу. Московское солнце бьёт в глаза.

Направляюсь к метро «Спортивная». Но теперь без спешки.

Я уже не боюсь опоздать на встречу к Шатову. Всё повторяется, значит, можно не напрягаться. Глобально ничего не изменится.

Вижу у входа в метро тех самых качков. Они уже докапываются до Шатова.

Прохожие пускают едкие комментарии по поводу внешности моего приятеля.

– Ишь, разоделся как клоун! – бросает старуха-провокатор. – Запустил себя, ходит как лахудра!

– Не поймёшь – парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет.

Качок с толстой шеей хватает парня за жилетку, тянет на себя.

– Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Всё это я уже слышал.

Мой приятель сутулится, опускает глаза. Шатов выглядит жалко на фоне этих быков.

Он взглядом просит меня о помощи.

Один из качков бьёт Шатова под дых. Жертва складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

На этот раз не вступаю в разговоры, а действую по принципу «если драка неизбежна – бей первым». А она, как я уже убедился, неизбежна.

Просто подхожу сзади и молча луплю кулаком одного из них в ухо. Получается неплохо, его голову отводит в сторону от удара, но, к сожалению, сбить его с ног мне не удаётся.

Второй тут же разворачивается и бьёт меня. Удар приходится в губы. Дальше – всё как вчера и в предыдущие дни.

Я на земле, меня пинают ногами. Бабка-провокатор кричит «милиция!», качки убегают.

Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок и сплёвывает:

– Ещё раз здесь увижу – убью.

– Пошёл ты! Ублюдок! – отвечаю ему. – Я тебя ещё сам найду!

Качки в клетчатых штанах разворачиваются и уходят быстрым шагом, растворяясь в толпе.

Чувствую боль в рёбрах, в руках, в спине. Губы саднит, во рту вкус железа.

Шатов, как всегда, исчезает в начале драки. Сейчас мой корефан вне поля зрения, но я знаю, что он появится, как только поймёт, что опасность миновала.

Я поднимаюсь, отряхиваюсь. Через минуту Шатов тут как тут, смотрит на меня виновато.

Я не спрашиваю, где он был, почему сбежал. Просто объясняю:

– Деньги отдам позже.

Шатов канючит как всегда.

– Лех, – продолжает Шатов, подходя ближе, – мне деньги нужны. Мать сказала, что больше до конца месяца ничего не пришлёт. Мне хлеб купить не на что, я со вчерашнего дня не ел.

– Поехали на Арбат, я там заработаю и отдам. Сейчас нужны деньги на проезд.

Он кивает. Мы спускаемся в метро.

Поезд прибывает на платформу и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.

«Уууу-ууу-уу-у»

Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.

В вагоне я вижу Беллу. Она стоит у двери, смотрит в окно, но я знаю, что она меня заметила.

Сегодня я не буду к ней подкатывать. Оба прошлых раза оставили неприятные воспоминания, несмотря на её женскую привлекательность.

Настроение – дерьмовое. Снова панки, художники, кришнаиты. Конфликт ларечников. Если раньше он вызывал интерес, то теперь – неприязнь к обоим.

Иду по Арбату и понимаю, что не хочу даже начинать петь.

Никто не оценит моей песни. Она хороша только в будущем и только в контексте.

Сорок тысяч мужиков одновременно поют девчачью песню перед матчем любимой команды. Никто не может объяснить, почему она им полюбилась.

Анекдоты кажутся тупыми, люди – серыми, всё – бессмысленным. Для того чтобы выступать, нужен хоть маломальский вдохновение, кураж.

У меня его просто напросто нет.

Я прекрасно знаю, что будет дальше. И какими бы абсурдными ни казались мои дальнейшие действия, я чётко следую своему не очень элегантному плану.

Дожидаюсь окончания выступления троицы.

Они собирают деньги, кланяются, публика начинает расходиться. Даже не пытаюсь сегодня выступать. И зарабатывать тоже.

Улучив момент, подбегаю, выхватываю коробку из рук одного из них и бегу со всей мочи.

Расчёт прост. Я не трачу лишних полчаса на своё выступление перед зрителями, а значит, и десантник не должен присоединяться к погоне.

За мной погоня. Похоже, что всё как вчера. Выбрасываю коробку на бегу. Деньги комедиантов распихиваю по карманам, теряя часть во время погони.

Но я не учёл две важные детали. Во-первых, теперь меня с самого начала преследуют не один пьяный комедиант, а три трезвых.

Мне очень и очень сложно от них оторваться и маневрировать среди людей, мирно гуляющих или идущих по своим делам по Старому Арбату.

Во-вторых, я не знаю, по какому принципу устроена эта чёртова петля времени, но вижу, что десантник снова оказывается у меня на пути.

Снова перепрыгиваю через аккордеонистку, едва не перевернув её футляр с деньгами.

Ныряю в подворотню, пугаю парочку, впрочем парень мне снова бескорыстно помогает. Как обезьяна, ловко взбираюсь по лестнице на крышу, её помятости и ржавчина стали почти родными и узнаваемыми.

Скачу по крыше, как сайгак, издавая неимоверный шум. Перепрыгиваю через переулок. Бэлла снова предлагает укрыться у неё.

Соглашаюсь, но даже не пытаюсь с ней разговаривать. Кажется, ей даже немного обидно – моя необщительность похожа на грубость.

Но мне всё равно. Я просто сижу в её мансарде, смотрю в окно и жду, пока стихнут голоса преследователей.

Но моя импровизация с похищением неожиданно приводит к изменениям в событиях.

Один из комедиантов не верит Бэлле на слово и перепрыгивает с той стороны переулка на эту.

Правда, ему не хватает сообразительности или наглости проверить помещение мастерской. Он лазает некоторое время по крыше, а потом спускается по другой пожарной лестнице.

Всё это время я молча наблюдаю за ним из тёмного угла, сидя на диване.

На расспросы Бэллы отвечаю коротко, уклончиво и односложно. Это отбивает у неё охоту к общению.

Выхожу от неё примерно через час после того, как теряю преследователей из виду.

Покупаю пепси в киоске, пью, сидя на проёме одной из арбатских витрин.

Тех, кто бежал за мной, нигде поблизости не видно. Искать Шатова совершенно не охота.

Ехать с бомжом в милицейском бобике тоже никакого желания. Поэтому я просто решаю понаблюдать за облавой на книжных дельцов издалека, с противоположной стороны Калининского.

Но сколько бы я ни ждал, ничего не происходит. Ни ментов, ни литературного спекулянта, ни облавы. Всё тихо. Стоит очередь из тех, кто отмечается по подписке.

Думаю уже уходить, но решаю проверить одну догадку. Всё же перехожу на противоположную сторону.

Оказывается, что облава начинается только тогда, когда я сам подхожу к книжному магазину на Калининском. Как только я приближаюсь к Дому Московской книги, словно из-под земли вырастает книжный спекулянт. После короткого диалога из-за угла выбегают люди в штатском. Начинается суета.

Я отхожу в сторону и смотрю на это со стороны. Всё повторяется. Менты. УАЗик. Бомж. Побег.

Вот я уже сижу в вагоне метро и смотрю в окно. Могу ли я что-то изменить? Появление десантника и условия, при которых началась облава, меня сильно озадачили.

Слишком мало информации для того, чтобы понять, как всё устроено.

Пока ясно одно: некоторые события я могу менять, другие – нет, а третьи происходят только если я сам их запущу.

К первым относится просмотр фильмов: в первый день я ходил на просмотр один, потом с Мариной. Я сам принимал решения оба раза.

В то же время десантник появляется уже третий раз, и похоже, его появление не зависит от моих действий. Ну и облава, в которой есть книжный делец и спившийся художник. Пока я не пошёл к Дому книги, ничего не происходило.

В любом случае я еду в гостиницу «Юность» с деньгами в кармане. Достаю и пересчитываю. Пятьдесят два рубля.

Неплохой урожай.

Глядя на деньги, замечаю хмурые взгляды пассажиров метро и тут же понимаю, что по большому счёту я могу делать всё, что мне взбредёт в голову.

Никто не спросит за деньги, которые я отобрал у комедиантов на Старом Арбате.

Этот лысый даже не вспомнит, сколько раз он гнался за мной. Только вначале он хотел отобрать деньги, заработанные мной, а теперь вышло наоборот.

Бэлла не вспомнит, сколько раз я прятался в мастерской её деда на крыше. А Шатов не вспомнит, сколько раз меня били по его милости.

В первый день меня били, пытались отобрать деньги. Теперь я это немного изменил. Меня снова отмудохали утром у станции «Спортивная», но тот, кто хотел грабануть меня, сам лишился своих денег.

Это значит, что со временем я смогу навалять этим качкам. И увести Марину у того, кто увёл её у меня.

Я всё ещё одержим идеей затащить Марину в постель.

Я преисполнен провести бурную ночь с этой комсомолкой. Я буду шаг за шагом подбирать ключик к ней, к её характеру, пока не добьюсь своего.

Через час мы идём с ней в видеосалон.

На этот раз я отвожу парашютиста в сторонку, трачу кучу денег на то, чтобы нам поставили «Эммануэль» вместо фильма «Челюсти».

Девушки, парочка, командировочный – всё те же лица, радостно соглашаются. Я захожу первый, и мы с Мариной садимся на задний ряд.

Просмотр начинается. Я смотрю на экран и понимаю, что фильм довольно скромный по сравнению с «откровениями», захватившими интернет моего прошлого времени.

Разница между эротикой и порнухой налицо.

Но даже транслируемое на экране заставляет трепетать сердце и тело моей спутницы.

А Марина сидит рядом, курит и заворожённо наблюдает. Её дыхание учащается, она часто облизывает губы.

Я вижу, как она пододвигается ко мне ближе, как моя рука ложится ей на колено. Я спрашиваю шёпотом в тёмном видеозале:

– Хочешь попробовать так, как в фильме?

Она поворачивается ко мне. В её глазах – томление, она не колеблется.

Потом медленно кивает.

– Да, – говорит она.

Внутри всё переворачивается! Вот оно! Наконец-то! Похоже, что я на правильном пути.

Мы выходим из видеосалона и идём к гостинице, болтаем о том и о сём. По её румянцу на щеках я понимаю, что она очень возбуждена.

Я предвкушаю, как мы поднимемся с ней в номер. Как она разденется, а потом окажется в моих объятиях.

Мы приближаемся к нашей гостинице.