Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Почему ты убегал? – она оборачивается ко мне. – Меня зовут…

– Подожди! – резко перебиваю я её. – Я волшебник, не говори! Ни слова больше! Я сам угадаю…

Я смотрю на неё и решаю попробовать сблизиться с ней ещё раз. Другой подход. Без обнажёнки, без пошлости.

– Дай твою руку, – говорю я, протягивая ладонь. – Я сейчас попробую угадать, на какую букву начинается твоё имя.

Она смотрит на меня недоверчиво, но улыбается, в её глазах мелькает любопытство.

Она медленно протягивает руку. Я беру её, чувствуя тепло кожи, гладкую поверхность пальцев, чуть испачканных краской.

Я закрываю глаза. Делаю несколько пассов над её ладонью, будто вожу невидимой кистью. Потом говорю:

– П…

Она напрягается. Я чувствую это по тому, как её пальцы чуть дёргаются.

– Нет, не П– говорю я. – Постой. Б. Имя начинается на Б.

Она смотрит на меня с ещё большим интересом.

– Ну, допустим.

Я продолжаю, закрывая глаза и нахмурившись:

– В твоём имени есть что-то странное. Я знаю точно – там есть буква А. Но я не пойму… Вселенная подсказывает мне, что у тебя есть буква то ли Э, то ли Е. А ещё… – я делаю паузу, – я вижу две Л. «Л» сдвоенная. Верно?

– Так вот оно! Неужели тебя зовут… Белла?

Она с восхищением смотрит на меня.

– Откуда ты знаешь?

Я делаю удивлённое лицо, будто сам в шоке от своей догадки.

– Серьёзно? Тебя зовут Белла? Это же моё любимое имя!

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её руку, но она быстро убирает кисть. Я не настаиваю – в отличие от моего времени, дамы в Союзе какие-то замкнутые в этом вопросе.

– Ты здесь живёшь? – спрашиваю я, оглядывая комнату.

– Нет, – отвечает она. – Я иногда здесь работаю. Это мастерская моего дедушки.

Я киваю, разглядывая картины на стенах. Ничего не трогаю. В этот раз я решаю обойти тему обнажённой натуры.

– Я тоже хотел бы научиться рисовать, – говорю я. – Но у меня нет таланта! В детстве научился рисовать только лошадь.

– Талант тут ни при чём. Это не так сложно. Нужно просто упорство и желание. Это вопрос тренировки, наработанности руки, понимаешь?

– Думаешь, любой человек может научиться рисовать как Репин или Пикассо?

– Ну, как Репин – нет, конечно. Пикассо тоже вполне прилично рисовал классику, но она была ему не интересна. Но если хочешь, я могу тебе показать, с чего начать.

– Было бы классно!

По-моему, есть контакт! Признаю, что вчера я вёл себя как баран!

Я делаю паузу, потом решаю сделать осторожный комплимент:

– Скажи, пожалуйста, все красивые художницы плачут по утрам в метро?

Она мгновенно меняется в лице. Улыбка исчезает, глаза становятся холодными.

– Ты что, – говорит она, – следил за мной?

– Нет, – говорю я, – я просто…

– Не смейте меня преследовать!

– Подожди, я не понимаю…

– Это место никто из вас не знает! – перебивает она, лицо становится злым, но от этого не менее прекрасным, голос её становится резким. – Откуда знаешь про это место?

Она делает шаг вперёд. Я немного тушуюсь, пытаюсь сообразить, что в этот раз я сделал не так.

Как исправить ситуацию?

– В каком смысле «вас»? Я тут один. Если ты имеешь в виду Шатова, то он мне даже не друг…

– Убирайся, – говорит она, резко распахивая дверь.

– Нет никаких «нас». Я не… – пытаюсь объяснить я.

– Убирайся, я сказала! – повторяет она, яростно сверкая глазами. – Чтобы я тебя больше никогда не видела!

– Да подожди, ты меня не так поняла!

– Убирайся! – она переходит на крик. – Я тебе сказала – немедленно!

Да что за херня тут творится! Вчера нельзя было про обнажёнку шутить, сегодня – про слёзы⁈

Я пожимаю плечами. Иду к двери. Хочу обернуться, что-то сказать, но она захлопывает дверь прямо перед моим лицом.

Тогда я поворачиваюсь и спускаюсь вниз.

Выглядываю из подъезда – десантника и уличного рассказчика анекдотов нигде не видно.

Очень хочу пить, направляюсь сразу к ларьку с пепси, минуя булочную.

Двое юных бизнесменов уже выменивают пустые бутылки на полные.

– Пацаны, продайте мне пепси без очереди за пятьдесят копеек, – обращаюсь я к ним.

– Э, – возмущается тот самый мужик, который вчера рассказывал, что ему некуда сдавать бутылки, делая шаг в мою сторону. – Самый умный, ну-ка становись в очередь!

– Отвали, мужик.

– Чему ты их учишь? Спекуляции? Да я тебя…

Хватит на сегодня драк. Я вытягиваю ладонь в его сторону.

– Стой, где стоишь! Если тебе охота стоять в очередях, то стой хоть целый день.

Мужик чем-то напоминает Басова, сыгравшего Дуремара.

Неожиданно один из мальчишек начинает ему дерзить:

– Я тебя трогал, дядь? Нет? Вот и не суй нос не в свои дела!

От наглости у мужика отвисает челюсть.

Я подбрасываю пятидесятикопеечную монетку щелчком большого пальца, она, вращаясь, взлетает, её тут же перехватывает пацан, уже успевший открыть с характерным «чпоком» бутылку.

Пшшш.

Пепси-кола пенится, пузырьки, лопаясь, шипят, а я ощущаю приятный запах, щекочущий ноздри.

– И это называется пионерией?

Перед тем как сделать глоток, поворачиваюсь к блюстителю социалистической морали:

– Чувак, это называется рынок покупателя, учись…

– Чег-о-о-о-о? – тянет мужик, силясь понять смысл моих слов.

– Будь здоров, – я делаю символический жест в его сторону и выпиваю прохладную пепси-колу.

У мужика сохнут губы, он смотрит на бутылку в моих руках, облизывается, его кадык ходит вверх-вниз.

Пацаны тоже смотрят на меня с жадностью. Но их интересует не пепси, а бутылка. Они молча гадают: выброшу или заберу с собой.

Я отдаю пустую бутылку одному из них. Он заглядывает правым глазом в горлышко, потом опрокидывает последние капли себе в рот и отходит в сторону.

Очередь начинает роптать:

– Посмотрите на эту сволочь! Такие маленькие, а уже спекулянты! Что же из них дальше вырастет?

А дальше, мои дорогие сограждане, из них вырастут те, кто будет отжимать ваши арбатские квартиры в девяностых, коммерческую недвижимость Нового и Старого Арбата, а потом и всей Москвы в нулевых.

Ну, а потом они станут депутатами и министрами, в общем уважаемыми людьми, от которых будут зависеть ваши жизни и благосостояние.

Я бы посоветовал вам быть с ними повежливее, но вы всё равно меня не услышите.

Решаю, что нужно отдать деньги Шатову, чтобы завязать с ним раз и навсегда. Хожу, ищу его, нигде найти не могу.

Даже подхожу к группе металлистов, описываю Шатова, спрашиваю, но никто не знает, где он находится, и помочь с поисками мне не может.

Ладно, если будет угодно судьбе, я верну ему эти деньги.

А сам заработаю ещё.

Кстати, нужно подумать, как это сделать. Перебираю в голове варианты. Договориться с анекдотчиками, хотя лысый мне противен и я уже испытываю к нему глубокую антипатию за жадность.

Я понял, что он хочет получить с меня не просто арендную плату за место, а все деньги, которые я заработал вчера и сегодня.

Пожалуй, с таким не договоришься – он будет забирать себе всё, а мне оставлять жалкие гроши: максимум трешку, максимум рублей пять.

Этот вариант заработка я могу оставить на самый крайний случай.

Торговать пепси и сдавать бутылки тоже не очень хочется. Хоть у пацанов это настоящий бизнес, и я отношусь к ним с уважением, есть в этом что-то недостойное, бомжатское что ли.

Ну, типа взрослому восемнадцатилетнему парню можно придумать что-то поумнее. Но что?

Научиться рисовать шаржи? Да. Но я отлично понимаю, что это сезонный бизнес – осенью погода в Москве сильно поубавит поток желающих, и неизвестно, смогу ли я окупить место у местной грузинской мафии, которая, как выяснилось, реально существует и крышует этих бедолаг.

Столик с матрёшками? Вариант. Если хорошо говоришь на английском, можно и за валютку продать. А там и типа подпольный обменник можно сделать для своих.

Хоть и стрёмно, но после Хрущёва никого особо за валюту не расстреливали, а проститутки так вообще только за баксы и трахались.

Что ещё у меня есть из работающих идей? Ноги сами принесли меня на Новый Арбат. Точно! Дом Московской книги! Подписной бизнес.

Можно находить редкие книги, предлагать в очередях. А ещё… А ещё! Я поразился своему размаху, полёту мысли и перспективам. Можно самому печатать книги.

Нужно найти того парня, кто предлагал мне фантастику, подружиться с ним и хорошенько обмозговать. Могу даже взять его младшим партнёром в бизнес. Я буду отвечать за производство, а он – за маркетинг и продажи.

С противоположной улицы вижу очередь людей у книг. И ищу глазами моего потенциального партнёра по бизнесу в толпе.

Но дойти до него я не успеваю, потому что вдруг слышу крик. Кто-то из очереди кричит: «Облава!»

Разворачиваюсь и быстро иду в противоположную сторону, не оглядываясь.

Помню, что вчера за углом я упёрся в милицейский бобик, поэтому решаю идти прямо, но в последнюю секунду сталкиваюсь нос к носу с двумя милиционерами.

– Где этот?

– Кто?

– Тот, что тебе книг…

– А ты куда, молодой? Милости просим, – разводит милиционер рукой и показывает на заднюю дверь.

– Я тут ни при чём, я ничего не сделал.

– В отделении разберёмся, – он мягко подталкивает меня к милицейскому УАЗику, в котором сидит бомж Анатолий.

Через некоторое время я еду в отсеке для задержанных с бомжом Анатолием.

Алкаш поворачивает ко мне испитое лицо с узенькими прорезями век, в которых я вижу несчастные глаза:

– Простите, сударь, у вас закурить не найдётся? – спрашивает он хриплым голосом, характерным для этих слоёв населения.

Я мотаю головой.

– Не курю…

– А выпить?

Оба милиционера на передних сиденьях прислушиваются к нашему разговору.

– Счас приедем в отделение, будет тебе и выпить, и закурить, – сообщает один из них с иронией в голосе. – Зверев! Сколько можно? Как же ты докатился до жизни такой?

Интересно, кто же он такой?

Бомж пожимает плечами и отвечает:

– Я художник… – а потом, видя, что я заинтересовался, протягивает мне руку и представляется: – Анатолий.

Преодолевая брезгливость, пожимаю в ответ:

– Алексей.

– Был художник, да весь вышел, – милиционер укоряет бедолагу. – Ты когда в последний раз кисть в руках держал?

– Как когда? Вчера! Последние продал из беличьих хвостов! Суки взяли по дешёвке! Они полтинник стоят, а дали всего трояк!

Он говорит это с какой-то гордостью, и по выражению его лица понимаю, что не каждый художник заслуживает такие кисти.

– Ты же такой талант загубил!

– Ты мне нотации не читай, начальник! – грубо прерывает милиционера бомж. – Я сам как-нибудь разберусь со своими талантами!

Вся его интеллигентность куда-то испаряется, и менты теряют к нему интерес.

Бомж Анатолий пожимает плечами, хитро подмигивает мне и начинает что-то напевать себе под нос.

– Извини, Анатолий, а ты случаем не знаешь Беллу – она молодая художница, у неё у деда на Арбате мастерская?

– Я-то? Я на Арбате вообще всех знаю!

Но договорить ему так и не удаётся.

Милицейский УАЗик у светофора притормаживает, чтобы пропустить троллейбус.

А дальше бомж достаёт из кармана кусок проволоки, с помощью которого умудряется в мгновенье ока отпереть дверь изнутри.

– Валим, Лёха! – алкаш вываливается наружу.

Я секунду смотрю на пустое сиденье, потом сам выпрыгиваю, слыша за спиной матерные проклятия.

Приземляюсь на асфальт и бегу со всей мочи! Через пятнадцать секунд я понимаю, что шансов догнать меня у ментов нет совсем.

Оглядываюсь на бегу и вижу, как они ведут под белы рученьки Анатолия.

Не повезло бродяге. Ещё через две минуты я у метро. Ныряю вниз, смешиваюсь с толпой, прохожу турникет, спускаюсь по эскалатору на платформу.

Понимаю, что я в безопасности. В этом времени нет камер, ни системы распознавания лиц, и менты не сумеют найти меня даже если очень захотят.

На платформе полно людей – яблоку негде упасть. Подходит поезд.

У-у-у-у-у-у-уу-ууу-уууу.

Двери распахиваются, из вагона высыпает московский люд и гости столицы.

Ныряю в просвет.

Нахожу свободное место у противоположной дверцы. Откидываю голову назад и закрываю глаза.

Так, события дня повторяются. Некоторые – один в один, в других я могу немного импровизировать.

Сегодня я не лез с обнажёнкой к Белле, но она всё равно выгнала меня. Почему? Я не понял. Она хороша, чертовка.

Если завтра снова повторится день, я с ней обязательно пересплю. Но сегодня у меня другие планы.

Марина. Она не в ладах с этим вторым секретарём Николаем.

Он ей не нужен. Я видел, как она смотрела на того казачка. Он вчера увёл её у меня из-под носа. Это случайность. Нужно перехватить её раньше.

Идея пришла внезапно. Видеосалон. «Челюсти». Или даже порнушка, если она согласится.

Это может сработать. Я приглашу её. Скажу, что знаю место, где показывают «западное кино». Она любопытная, скорее всего согласится. А там – темнота, близость, адреналин. Всё сложится само собой.

Нужно пробовать, вдруг получится. Доезжаю до Спортивной.

Минуя толпу на входе, решаю сразу отдать деньги Наташе. Меня всё равно не пустят без карты в гостиницу, пока заселяются эти болельщики.

Заодно и проверю, сведёт ли меня день с тем противным мужиком.

Иду на задний двор, на пандус выходит Наташа. Она курит и всё так же держит сигарету между двумя прямыми пальцами.

А может, на хрен эту Марину?

– Привет, можно угадаю твоё имя?

Глава 15

Леша, вы комсомолец?

– А это ты? Я думала, ты не придёшь. Чего тут угадывать, меня зовут Наташа.

Мда, фокус с угадыванием имени не прошёл. Я протягиваю ей два рубля.

– Сдачи не нужно.

Она спокойно кивает, будто так и должно было быть. И достаёт из кармана передника мою карту.

Она докуривает сигарету, очень сексуально тушит его о каблук, чуть обнажая бедро выше колена.

– Ты так легко не отделаешься.

– Понял, я в твоём распоряжении, – улыбаюсь, поднимаю ладони в знак того, что сдаюсь.

– Тебе вечером место в ресторане придержать?

– Я постараюсь успеть, мне нужно кое-куда попасть.

– Ну как знаешь. Мест не будет вообще!

– Банкет?

– И концерт, и футбол. Мне пора.

Она протягивает мне ладонь, как бы прощаясь:

– Я сегодня до восьми.

Нежно беру её руку, едва касаюсь губами кожи.

– Спасибо тебе.

– Ты так больше не делай.

– Что не делай?

– Не целуй рук.

– Хорошо, будем общаться по-пионерски – на расстоянии.

Я ещё раз оглядываю её фигуру. Она, конечно, хороша, и мне, Алексею из будущего, вполне по возрасту.

Но Марине в фигуристости и сексапильности немного уступает.

– Дуралей!

– Кириллов! Алексей Кириллов, можно просто Лёха, приятно познакомиться.

– Удачи, Алексей Кириллов!

– Увидимся, Натали!

Так, а теперь нужно найти Марину и взяться за неё по-серьёзному.

На стойке администрации спрашиваю, где ближайший цветочный ларёк.

Администратор смотрит на меня непонимающими глазами.

– Ну, где можно купить розы? Цветы для девушки?

– Не знаю насчёт роз, молодой человек. Может быть, на рынках, на станции Рижская, иногда азербайджанцы продают гвоздики…

Вот это прикол! Неужели нигде рядом нет цветов. Пытаюсь вспомнить, видел ли я где-нибудь по дороге магазины или ларьки.

– А что, разве нет цветочных ларьков?

– Нет, вы что? Это не законно!

Вспоминаю, что видел только надпись «Звукозапись», в которых продавали кассеты для допотопных магнитофонов. Странно: «Звукозапись» – законно, цветы – нет. Ладно, что-то придумаю по ходу. Кажется, видел в сквере ромашки.

Поднимаюсь в номер, конечно же, следователь по особо важным делам вовсю храпит в комнате. Не пытаюсь его будить, осторожно беру бритву, помазок и крем и внаглую начинаю бриться.

Конечно же, получаю порез. Следователь просыпается, когда я опрыскиваю себя его одеколоном.

– Здравствуйте, я ваш сосед. Вы не против, я тут побрился вашей бритвой и побрызкал на себя вашим одеколоном.

– Вообще-то, молодой человек…

– Знаю-знаю, моего тут только барахло в чемодане и писюн, остальное общее, социалистическое. Не будьте единоличником!

Я ему весело подмигиваю.

– Я ещё раз прошу прощения, просто я к девушке на свидание тороплюсь. Я Лёха! Алексей Кириллов, студент. Точнее, ещё пока абитуриент.

Мужик с лицом Маковецкого мотает головой:

– Эх, молодёжь, молодёжь… – представляется и спрашивает: – Горемыкин Павел Дмитриевич. Хоть красивая?

– Ещё какая! – пожимаю ему руку.

– Ну тогда удачи!

– А вы когда съезжаете, Павел Дмитриевич?

– Не дождёшься! И да, лоботряс, не смей больше трогать мой бритвенный станок! Понял?

– Понял, отдыхайте на здоровье!

– Я тут твой паспорт нашёл…

Но я уже его не слышу и выхожу в коридор. Мне нужно что-то придумать с местом для свидания, я уже и забыл, с этим у молодёжи бывают проблемы.

А в принципе, Горемыкин мужик ничего, если не читает нотации.

Теперь нужно найти Марину. Это проще простого: планирую спуститься и под предлогом комсомольских дел выведать у дежурной, в каком номере она поселилась.

Но делать этого мне не приходится, потому что вижу, что Марина сидит в вестибюле и читает книгу.

На ловца и зверь бежит.

– Доброго дня, сударыня! – подхожу я к ней поближе. Наклоняюсь, чтобы она почувствовала запах благоухающего парфюма. Одеколон следака по особо важным делам кажется мне сногшибательным.

Она поднимает взор, и её лицо озаряет улыбка.

– Вы…

– Я… Скучаете?

– Не то чтобы скучаю, читаю книгу.

– А где ваш ухажёр?

Она улыбается ещё шире.

– Коля? – машет ручкой. – Бросьте, какой он ухажёр? Коллега по обкому комсомола. Я, кстати, запомнила, вас Лёшей зовут, верно?

Сейчас она будет меня звать на вечерний концерт, поэтому я форсирую события.

– Всё верно, Марина. Алексей. Какие у вас планы на ближайшее время?

– В восемь концерт, я хотела вас пригласить.

– Я с удовольствием приду, а сейчас вы не хотели бы мне составить компанию и сходить на сеанс фильма «Челюсти» про акулу?

Она начинает сомневаться.

– Боюсь, что времени у меня…

Так, Кириллов, смелее!

Нельзя давать ей ни малейшей возможности слиться, поэтому я продолжаю атаку.

– Фильм идёт час с хвостиком, это недалеко, буквально десять минут пешком, мы точно успеем вернуться к восьми вечера. Даю голову на отсечение! Я вас приглашаю. Если вы откажетесь, то это будет для меня величайшей трагедией!

Она улыбается, вижу в её глазах желание сходить на фильм.

– Я слышала про этот фильм.

– Книгу не читали?

– Да! Конечно, читала!

– В «Иностранной литературе» за 1984 год? Два месяца стояли в очереди?

– Алексей, вы меня пугаете, вы экстрасенс?

Экстрасенс? Вспоминаю фамилии, которые называли родители: Чумак, Кашпировский, Джуна. Мама считала их целителями, а папа – шарлатанами.

– Нет, нет, я не экстрасенс, но немного умею предсказывать будущее. Марина, не переживайте! Мы точно успеем к восьми.

– Точно?

– Успеем на сто процентов, ну если на Москву не обрушится гигантский метеорит или не начнётся третья мировая. Даю голову на отсечение. По рукам?

Я протягиваю ей руку.

– Хорошо! – соглашается комсомолка и протягивает в ответ.

Помогаю ей встать. Целую руку. Она в отличие от Наташи и Бэллы не стыдится этого и даже принимает этот элемент ухаживания как должное.

Сердце бешено колотится в груди. Неужели мой план работает? С трудом сдерживаю ликующий вопль.

Марина обворожительно улыбается:

– Мне нужно подняться в номер, оставить книгу и взять сумочку.

– Отлично! Вас проводить?

У меня мелькает мысль о том, что мы можем обойтись без кино. Но Марина улыбается и качает головой.

– Нет, не стоит.

Сдаю свой ключ на стойке администратора, отхожу к киоску с сувенирами. Марины долго нет, и я начинаю переживать. Уж не передумала ли она? Чтобы отвлечься, наблюдаю за людьми.

На журнальных столиках в вестибюле стоят хрустальные пепельницы.

В вестибюле пахнет табаком, женскими духами, кухней ресторана.

Удивительно, но мужчины курят прямо в здании гостиницы.

За эти два дня в 1987-м я начал привыкать к обстановке, но никак не могу привыкнуть к тому, что люди курят повсеместно.

Чем ещё отличается время, в которое я попал, от моего прошлого?

На улицах меня уже не удивляют строгие взгляды рабочих и крестьян с плакатов с лозунгами, отсутствие вывесок и рекламы. Это даже больше плюс, чем минус.

Не хватает привычных магазинов, супермаркетов. Но если разобраться, всё необходимое из еды я могу купить в местных советских гастрономах или продуктовых магазинах.

Допотопный транспорт и обстановка в целом перестала раздражать ещё вчера. К очередям я тоже уже привык.

Пожалуй, пока не могу привыкнуть к товарам-клонам в государственных магазинах, которые я посетил на Арбате. На витринах может встречаться один вид тушёнки в банках или ананасов в собственном соку, из которых выстроены гигантские пирамиды.

Вроде товарное изобилие, а на самом деле очень скудный ассортимент.

Наконец из лифта выпархивает Марина. Она подкрасила глазки и нанесла тени. Переоделась в свободный сарафан.

– Оу, у вас шикарный макияж, сударыня! Теперь я понимаю причину задержки.

Раскрасневшаяся, она вдруг смеётся – звонко, по-девичьи.

– Ой, прости, Лёш! Что опоздала. Я так торопилась…

Она хороша.

– Пошли?

Я улыбаюсь, разглядывая её фигуру.

Она прищуривается, разглядывая меня, замечаю, как взгляд мимолётом охватывает мою фигуру:

– А мы точно успеем вернуться к мероприятию?

– Конечно.

Мы направляемся к выходу. На улице подставляю предплечье, она берёт меня под руку, и я чувствую, как начинаю сходить с ума.

Её грудь, точнее сосок, трётся о плечо чуть выше моего локтя.

И от этого у меня закипает кровь, как вода в радиаторе в жаркий день. Представляю, как я её…

Марина прерывает мои мечтания и неожиданно спрашивает:

– А ты… ты комсомолец?

Я на секунду замираю. Что ответить? Только правду. Я медленно качаю головой.

– Нет.

В её глазах мелькает не осуждение, а искреннее недоумение – будто я сказал, что не верю, что Земля круглая и что она вращается вокруг Солнца.

Она хочет убедиться, что не ослышалась:

– Ты точно не состоишь в рядах ВЛКСМ?

– Нет.

– Как… не состоишь? – она смотрит на меня, как на первоклассника. – А разве ты не веришь в светлое будущее? В то, что мы построим коммунизм, что для этого каждый должен трудиться на благо общества? Что нужно быть честным, правдивым, скромным – и при этом смелым, когда надо? Что если ты не с нами, значит, ты… ну, не против, конечно, но как будто в стороне?

Она говорит быстро, сбивчиво, но каждое слово для неё не просто заученная фраза, вижу – она в это верит по-настоящему, с той самой наивной пылкостью и пафосом, которые можно увидеть только в старых советских фильмах.

Её интонация сбивает меня с толку – в моём времени она казалась бы смешной, я с трудом сдерживаю смех.

Она замечает это, и это обстоятельство её расстраивает.

– Что смешного?

Я хочу сказать что-то простое, успокоить её, но вместо этого вдруг выдаю неожиданный, но честный ответ:

– Нет-нет, я не против того, чтобы человек был честным и скромным. Я верю, что люди должны помогать друг другу. И всякое такое. Но я не знаю, получится ли у всех сразу стать идеальными. Может, мы и не дойдём до того самого коммунизма, но если будем стараться – когда-нибудь что-то хорошее построим.

Марина слушает, чуть склонив голову, будто пытается разобрать незнакомый язык. Потом хмурится:

– Ты говоришь как-то… странно. Будто сомневаешься. А ведь сомневаться нельзя. Надо верить. Надо знать, что всё идёт правильно. Что партия ведёт нас верным путём, что мы все вместе придём к победе коммунизма. Если ты не в комсомоле, как ты будешь участвовать? Как покажешь, что ты с народом?

Я вздыхаю. Блин, что за идиотский вопрос. Она что, совсем глупая?

Похоже, она реально верит в то, что говорит. А ведь существовало мнение, что к началу 80-х уже никто не верил в коммунизм.

Выходит, всё-таки были идейные люди?

Знала бы ты, разлюбезная Марина, какое ужасное будущее ожидает этот самый народ в ближайшее десятилетие!

Мы подходим к кинотеатру, и я смотрю на плакат над её плечом: «Будущее принадлежит тем, кто его строит!».

Я вспоминаю, как вчера она ушла с казачком. Сегодня такое не повторится.

– Будущее принадлежит тем, кто первым хапнет, – тихо говорю я.

– Что? – переспрашивает она и смотрит на плакат.

– Ничего, – отвечаю я. – Говорю, будущее никому не принадлежит и одновременно всем.

В сквере у памятника Миру-Мир действительно растут ромашки.

– Момент! – оставляю Марину у афиши.

Делаю рывок к клумбе, срываю охапку.

– Ах ты сволочь! Кто тебе разрешил цветы рвать? – вскидывается бабка с ближайшей скамейки и пытается засадить мне в голову своей деревянной тростью.

Вовремя реагирую, уворачиваюсь от удара, возвращаюсь к Марине.

– Это вам, сударыня!

Она принимает букет, чуть краснея.

– Вообще-то так нельзя.

– Почему?

– Потому что эти ромашки кто-то сажал, ухаживал, выращивал…

– Вселенная выращивала эти ромашки лично для тебя.

Вижу вчерашнего парнишку, который организует группы для просмотра фильмов в подпольном видеосалоне.

Я подхожу к нему у кинотеатра «Спорт». Он стоит у входа, засунув руки в карманы, и выглядывает потенциальных клиентов.

Делаю шаг вперёд и говорю:

– Привет, парашютист.

Он смотрит на меня, нахмурившись. В его глазах – любопытство и настороженность. Он меня не узнаёт.

– Мы знакомы? – спрашивает он.

– Да, – говорю я, улыбаясь. – Но ты меня не помнишь. Что сегодня можно посмотреть?

Он оглядывается по сторонам, проверяя, не слушает ли кто. Потом наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Сегодня «Челюсти».

Я киваю, чувствуя радость от того, что пока всё идёт по плану.

– Нас двое, – говорю я и протягиваю два рубля.

Но парнишка кривится и отталкивает мою руку:

– Не здесь. Вход по пять рублей с носа.

Я удивлённо смотрю на него:

– А вчера было по рублю. Где скидка в честь Дня парашютиста?

Он усмехается, и на его лице появляется надменное выражение:

– Это уже со скидкой.

Марина, слушая наш разговор, краснеет и переминается с ноги на ногу. Она смотрит на меня, и я читаю в её глазах сомнение.

– Может, не надо? – шепчет она. – Дороговато.

– Спокойна, Маша, я Дубровский! – обращаюсь я к девушке, а потом поворачиваюсь в сторону этого крохобора: – Нет проблем. По пять, так по пять.

Он разворачивается, засовывает руки в карманы и деловито шагает в сторону Пироговской улицы.

Я уже знаю, кого мы там встретим.

Мы проходим мимо старого пятиэтажного дома с облупившимся фасадом. К нам присоединяется компания из пяти человек.

Парочка лет под тридцать – мужчина, который мне подмигивал, и его спутница, они о чём-то тихо переговариваются.

Две полноватые молодые девушки-подружки лет двадцати пяти, всё так же одеты в широкие яркие штаны и светлые кофты. Они рассматривают Марину исподлобья.

По-прежнему здороваюсь кивком, как адъютант «полковника Кудасова» из царской армии. Выходит очень театрально, но девчонки сегодня не смеются, Марина им явно не нравится.

Мужик за сорок – командировочный с пластиковым дипломатом в руке, нервно оглядывающийся по сторонам, тут как тут.

Мы шагаем за нашим провожатым.

Ещё через пару минут парнишка останавливается у подъездной двери, ведущей в обычный жилой дом. Деревянная дверь с облупившейся краской.

– Так, с каждого по пять рублей. Так-то у нас десять, но сегодня скидка в честь Дня парашютиста.

– А разве все среди нас есть парашютисты? – интересуется командировочный.

От него прям особенно пахнет кислым табаком. Я не курю, и мне этот запах особенно неприятен.

Я достаю десять рублей и протягиваю их парнишке. Он ловко забирает деньги, прячет их в карман.

– Это я! – отвечает парнишка, впрочем, не важно. Он отсчитывает сдачу с пяти рублей и деловито убирает все деньги в карман. Он бесцеремонно разглядывает Марину:

– Девушки, запишите мой телефон, если захотите когда-нибудь прыгнуть с парашютом – звоните.

Он явно обращается к ней. Марина опускает глаза. Это уже наглость.

– Братишка, придержи коней, – обращаюсь я к видеодеятелю. Он оценивающе смотрит на меня. Я принимаю вызов и смотрю в ответ.

Парашютист отступает, всё-таки пытается пустить пыль в глаза Марине.

– Ничего личного, только бизнес, братишка, нафинг персонал, джаст бизнес!

– Хорошо знаешь английский?

– Не жалуюсь, могу фильмы переводить.

– Переведёшь: «Naked conductor runs under the carriage»?

– Бред какой-то… «Голый кондуктор бежит под вагоном…». Как-то неприлично и глупо⁉

– «Неизолированный провод проходит под тележкой крана».

Эх, чувак, ты просто не знаешь, что у нас была повальная эпидемия у родителей – обучения детей английскому.

Глаза Марины загораются. Её впечатляют мои языковые познания.

– Лёш, ты знаешь английский? – с раскрытым ртом Марина заглядывает мне в зрачки.

Посрамлённый парашютист с недовольным видом приглашает всю компанию следовать за ним.

– В подъезде не шуметь.

Мы поднимаемся на четвёртый этаж и снова попадаем в настоящий подпольный клуб любителей западного кино.

Импровизированные кинозалы на месте, в комнатах, где стоят телеки и видаки.

В первой комнате справа – «Рембо». В другой, слева, – «Эммануэль».Наблюдаю за реакцией Марины. Ни капли стеснения, вижу, что ей очень даже интересно.Девчонки тоже видят «Эммануэль» и хихикают.

Командировочный нервничает и вытирает носовым платком пот с лица.

Нас размещают в пустой комнате. Кто-то садится на диван, кто-то – на кресло. Мест немного. Мы с Мариной садимся на пол.

Она осматривает квартиру, видно, что она тоже в таких не бывала.Парашютист задвигает шторы.

Свет почти гаснет, остаётся только тусклый отсвет от экрана. В комнате становится темно и одновременно уютно – как в ночном кинозале.

– Есть «Мальборо» по двадцать за пачку, – негромко объявляет менеджер.

Марина вздыхает:

– Ой, мамочки, как хочется курить!

Кто-то в комментах писал про Товары для Женщин. И вправду есть

Ниже Челюсти

Глава 16

Это все ты виноват, кобелина!

– «Мальборо» есть, двадцать за пачку, – негромко объявляет менеджер.

Марина вздыхает:

– Ой, мамочки, как хочется курить.

Мужика из Кишинёва передёргивает от цен:

– У нас на фабрике этот «Мальборо» по рублю пятьдесят, а ты за двадцать толкаешь!

Парень в ответ отшучивается:

– Цена не приговор, можно и поторговаться. Вся прибыль – голодающим детям Африки.

Считаю в уме, что если потрачу двадцатку на сигареты, то у меня останется совсем мало денег.

Я поворачиваюсь к Марине:

– За пять «Мальборо» отдашь?

– За десятку, – отвечает он.

Командировочный качает головой, скрещивает руки на груди:

– Во дают…

– Плюс пепси!

– Ещё трешку.

– Тащи одну «Пепси», «Мальборо» и пепельницу, – говорю я.

– Тут не курят, – отвечает парашютист.

– Я видел, что в соседней комнате курят. Ещё рубль сверху, – говорю я. – Угощаю всех желающих. Если никто не возражает.

Девчонки смотрят на Марину с завистью, командировочный и парочка молчат. Никто не возражает.

Я понимаю, что всем хочется попробовать «Мальборо» на халяву. Парашютист приносит «Пепси», сигареты и пепельницу.

– Сейчас начнём, – говорит парень и извлекает чёрную видеокассету из футляра. На торце прилеплены буквы: «Челюсти – Ужасы».

Одна из девчонок рассказывает, что там есть места «про это».

– Про что «про это»? – краснея, интересуется командировочный. – Пфф, про трахание, что ли?

Я смотрю на Марину. Она слушает этот диалог, и в её глазах появляется любопытство. Я понимаю, что эта беседа и ожидание эпизодов в фильме «про это» её возбуждают.