Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Я в шоке, хочу извиниться, но слова застревают в горле. На автомате приседаю, чтобы помочь поднять бумаги, но он нервно машет рукой и сам начинает сгребать всё в чемодан.

Молча встаю и иду в сторону лестницы. Настроение мрачнейшее. Мне совершенно не нравятся мои догадки насчёт того, что происходит.

Всеми силами открещиваюсь от них. Запрещаю себе думать в этом направлении. Тревога нарастает.

Уверен, что спущусь вниз и всё прояснится.

Мои страхи развеются.

У входа в ресторан стоят Николай и Марина.

Я вижу их и сразу вспоминаю вчерашнее утро.

Николай что-то говорит, она улыбается. Почти идиллия, никаких признаков ссоры в концертном зале.

Я решаю опередить их. Вчера я хотел первым взять газету с кроссвордами, но они её перехватили. Сегодня я его опережу!

Почти бегом направляюсь к столику с журналами и газетами. Но когда подхожу, вижу, что Николай уже держит газету с кроссвордом в руках.

Емае! Всё повторяется!

Я же беру номер «Известий», но боюсь смотреть на дату.

Николай сидит в кресле, нервно крутит в руках карандаш. Марина рядом заглядывает через плечо, пытается помочь. Всё повторяется.

– Марин, город в Ленинградской области, девять букв… – Николай смотрит в потолок, пытаясь там найти ответ.

Я вижу, что он опять тупит.

Я подхожу и без приветствия выдаю:

– Кронштадт. Цейтнот. Апогей.

Николай поднимает на меня злобный взгляд:

– Чего?

– Это ответы в кроссворде. Сами найдёте или вам показать, дорогой мой Николай, второй секретарь обкома комсомола? Цейтнот – недостаток времени на ход и обдумывание в шахматной партии, а апогей – название самой удалённой точки орбиты Луны.

– Спасибо, откуда ты такой умный взялся?

А Марина заинтересованно смотрит на меня.

– Доброе утро, Марина. Как вам спалось сегодня?

Она удивлённо смотрит на меня, приподнимает брови:

– Спасибо, нормально. Мы знакомы?

Ни хрена себе, она играет в «динамо – я тебя не знаю».

Мы очень даже знакомы, не настолько близко, как мне хотелось бы, но знакомы определённо.

– Конечно знакомы, – отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. – Вы же приехали антиконцерт организовать, ну против Билли Джоэла. И лично вы приглашали меня, потому что народа мало было, разве не помните?

Она растерянно улыбается, не зная, что ответить. Николай готов сожрать меня с потрохами, он зло хмурит брови и испепеляет меня взглядом.

Впрочем, мне по барабану. Мои худшие опасения начинают подтверждаться.

Дежурная у входа в ресторан объявляет:

– Завтрак начался. Заходите, товарищи.

Я подхожу первым.

– Карту гостя, пожалуйста.

Я лезу в карман рубашки, достаю карту, протягиваю ей. Она смотрит на неё, сверяет с чем-то в своей папке, кивает:

– Проходите.

Марина и Николай заходят в ресторан следом. Садятся за тот же столик. Я за свой.

Наташа стоит у кухни и болтает с поварами. Ну, вдруг у неё две смены подряд, а не то, что я думаю.

Мы ждём некоторое время.

Николай не выдерживает, приподнимается, машет рукой, кричит громко, на весь зал:

– Товарищ официант! Можно вас?

Марина пытается его одёрнуть, кладёт руку ему на локоть, но он отмахивается.

– Девушка, вас долго ждать?

Официантка медленно поворачивает голову.

– Можно вас⁈ Мы опаздываем!

Наташа цокает и одновременно закатывает глаза.

Читаю у неё по губам расхожую армейскую фразу: «Можно Машку за ляжку…»

Но вслух она громко сообщает:

– Щас иду.

Все события повторяются…

Набираюсь мужества и раскладываю газету.

Так, какой сегодня день?

Опускаю взгляд и смотрю на лицевую страницу, ищу взглядом дату. И застываю.

Вверху, под названием газеты, чёрным по белому отпечатано:

«26 июля 1987 года, воскресенье».

Сейчас она подойдёт к моему столику…

– Здравствуйте, молодой человек, – она смотрит на меня чуть прищурившись, будто пытаясь вспомнить. – На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.

Делаю последнюю попытку доказать себе, что все мои опасения, что события повторяются, напрасны.

– Привет, Наташ, прости, вчера не смог вовремя подойти. Опоздал. Когда пришёл, тебя уже не было.

Она молчит, потом повторяет вопрос:

– На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.

– Да хорошо, бутерброд, яйцо и чай.

Она кивает, записывает в блокнот.

Марина разглядывает меня с интересом. Сейчас Наташа подойдёт к их столику, Николай затребует яичницы, она пошлёт его на хрен.

Николай повторяет свой вчерашний вопрос:

– Что у нас на завтрак? – напускает на себя важность. – Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?

И получает точно такой же ответ:

– На десерт у нас свежий воздух. А на завтрак – яйцо, бутерброд, чай или кофе.

Пока Николай соображает,

Марина вежливо интересуется:

– А у вас есть меню?

Официантка переминается с ноги на ногу, потом кончиком ручки показывает на стену над стойкой, где висит скромный листок с перечнем блюд на завтрак.

– Но там всё то же самое, что я вам перечислила, – безразлично бросает она.

Марина спокойно кивает:

– Тогда мне яйцо, бутерброд и чай.

Сейчас этот идиот будет кричать из себя начальника, а Наталья станет его тонко троллить.

– Минуточку! – рявкает он. – А вы знаете, кто я такой?

Наташа пожимает плечами и опускает блокнот.

А чуть позже в ресторан войдёт мужик, у которого разбились две бутылки коньяка.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на вход в ресторан. Жду.

Вчера он вошёл именно в этот момент – когда Наташа только отошла от столика Николая.

И мужик действительно заходит.

Нет, может, я всё же в психушке? Так не бывает! Я же не мог оказаться в повторяющемся дне?

Это что, «День советского сурка»?

Ёмаё!

Можно ли это всё изменить?

Смотрю на Марину, в голове вчерашняя фраза, которая меня так соблазнила: «будет всё-всё».

– Глаза не сломайте, – вдруг слышу комментарий подошедшей официантки, раскладывающей на моём столе завтрак.

Вот это да! Неужели она меня приревновала? Не может быть.

Но на всякий случай делаю комплимент Наташе.

– Наташ, знаете, она мне совсем не нравится, вы намного красивее и привлекательнее.

Мой взгляд непроизвольно скользит по её фигуре. Она всё ещё очень даже ничего. Как в моём прошлом времени говорили – милфа, кровь с молоком.

Высокая грудь, талия, приятные бёдра, под юбкой угадываются линии трусиков.

Эх, нужно было вчера идти в ресторан к Наташе, а не бегать за этой лживой комсомолкой-спортсменкой-красавицей с загорелыми ногами.

– А это, наверно, уже второй день приходят?

– Нет, вчера их не было, они скорее всего в ночь заехали.

Сердце начинает бешено биться. Так, приехали. Последний вопрос.

– Наташ, а какое сегодня…число – осторожно спрашиваю я, в надежде услышать, что сегодня 27 июля.

– Как какое? Двадцать шестое, воскресенье. Сегодня вечером у нас банкет.

Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Я испытываю сильнейшее душевное волнение, почти страх.

Ёрш твою меть. Мало того, что я попал в прошлое, так ещё и день повторяется. Вчера было двадцать шестое. Сегодня – двадцать шестое. Опять.

– Вы не ошибаетесь? Разве двадцать шестое было не вчера?

Она с беспокойством смотрит на меня. Чтобы успокоить её, тороплюсь объяснить.

– Видимо, я выпил вчера лишнего, видимо.

– Нельзя много пить, это до добра не доведёт.

Киваю ей в ответ.

Она хочет уйти, но я её останавливаю:

– Подождите, пожалуйста, тут такое дело: я денег не взял, возьми мою карту гостя, я сейчас поем, потом сбегаю наверх принесу и рассчитаюсь.

Она пару секунд смотрит на меня, будто что-то вспоминает, но затем молча убирает карту гостя в карман фартука, кивает, уходит на кухню.

Кусок хлеба в горле не лезет. Заставляю себя съесть яйцо, прожевать половину бутерброда, остывший и невкусный чай выпиваю залпом.

Если события дня и вправду повторятся, то, когда я встречу Ивана Шатова у метро, мне опять наваляют те качки.

Закончив с едой, встаю, проходя мимо столика этой лгуньи, киваю Николаю и на ходу обращаюсь к Марине:

– Марина, ничего не планируйте на вечер, не забудьте, вы мне обещали танец!

Она провожает меня непонимающим взором, а Николай в сердцах бросает салфетку в свою тарелку, обращает к ней свой тяжёлый взгляд к Марине.

Похоже, он неровно дышит, и это очень тяготит её.

Выхожу из ресторана в вестибюль и, не поднимаясь наверх в номер, устремляюсь к стойке администратора, оставляю ключ и направляюсь к выходу.

На улице – всё та же Москва 1987 года, Олимпийский мишка на фасаде гостиницы «Юность», пешеходы, снующие по тротуару ранним утром.

Дохожу до метро, озираясь по сторонам.

Ни Шатова, ни качков нигде не видно. От этого мне становится немного легче.

Может, всё же я ошибся и вчера было двадцать пятое июля? Такое вполне может быть, тем более водка и эти перемещения в прошлое могли вызвать спутанность сознания.

А всё это – дежурная, мужик с деньгами и коньяком, скандал в ресторане – форма дежавю, вызванная вчерашней плохой водкой?

Но мои надежды испаряются в момент, когда я вижу, как Шатов выходит из метро.

Странно, что нигде не видно качков.

Я жду некоторое время, а потом Иван меня замечает. Он улыбается, машет рукой, идёт мне навстречу, но ему преграждают дорогу те два урода.

Они тут же цепляются к нему за «неправильный» прикид.

Прохожие подливают масла в огонь:

– Ишь, разоделся как клоун! – бросает старуха в платке, не скрывая презрения. – Запустил себя, ходит как лахудра!

Мужчина в пиджаке, с портфелем, оборачивается, бросает коротко:

– Не понятно – парень или девка. Отрастил космы, ума нет.

Качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя.

– Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Второй качок ухмыляется.

– А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться непонятно кем.

Шатов бросает взгляд в мою сторону. В глазах – мольба о помощи. Он просит, чтобы я вмешался.

Качок бьёт его под дых. Шатов складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

Старуха в платке цокает:

– Так его, так! А то распустили молодёжь, ходят как чучела!

– Э, ну хорош! – вырывается у меня.

Коренастый качок, что пониже, оборачивается, смотрит на меня, сужает глаза.

– Тебе-то что? Иди куда шёл.

– Отстаньте от него.

Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне.

– Ну, давай, вали, заступник, – говорит он, толкая меня в плечо.

Я делаю вид, что отступаю, немного разворачиваюсь, но тут же пытаюсь засадить лысому в челюсть.

Тот легко уклоняется от моего удара и сбивает меня с ног. Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они больно пинают ногами – по рукам, по бокам, по спине.

Я краем глаза замечаю, как Шатов сваливает в сторону метро.

Вот говноед!

Где-то рядом слышен старушечий голос:

– Милиция! Милиция!

Это кричит та самая старуха, которая обозвала Шатова лахудрой.

Мы едем в вагоне метро. Я притрагиваюсь к губе. Она разбита. Висок и щека поцарапаны и саднят.

Шатов несёт свою чушь про рок-музыку, но я его не слушаю.

Я замечаю Беллу. Она стоит у двери, держится за поручень. Утирает слёзы платком.

Через пару часов я делаю самый неудачный в жизни заход в надежде перепихнуться с ней по-быстрому в мастерской её деда на Арбате.

Она замечает, что я её разглядываю, чувствую себя неловко и тут же отворачиваюсь.

Не моё дело, что у неё там стряслось. Когда я оказался у неё в мастерской, она уже была в порядке, а значит, в моём вмешательстве нет необходимости.

Отворачиваюсь, смотрю в окно, в чёрный тоннель.

Это что же получается? Я обречён на бесконечный повтор 26 июля? Сдаваться я не собираюсь.

Наверняка есть выход. Есть ключ, надо его найти, чтобы вырваться из этой петли времени. Когда мы выходим из вагона, я спрашиваю Ивана:

– Шатов, расскажи мне, где ты вчера был?

Глава 13

С хрена ли тридцать пять?

К моему удивлению, Шатов вдруг замыкается, мрачнеет и опускает голову:

– Да нигде я не был, а что?

– Ничего. Ты на вопрос не ответил.

– Ответил.

Он не смотрит в мою сторону.

Так, а это что ещё за херня?

– Шатов, ты что темнишь?

– Отстань!

Ничего себе, он огрызается? Ладно…

Молчу. Я ещё всё узнаю, Шатов.

Нет, так просто я сдаваться не намерен. Может, это всего один раз произошёл повтор, сбой в матрице, как говорили в фильме «Матрица».

А завтра я заживу по-прежнему.

Белла выходит на станцию раньше, как и вчера.

Додумать мысль я не успеваю – мы приехали на Арбатскую. Я уже знаю, что увижу, когда поднимусь на поверхность.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят те же трое панков. Ирокезы, кожа, цепи, нашивки.

Один из панков – высокий, худой, с цепочкой из скрепок – вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Две девушки, проходя мимо, решаются подойти.

Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить. Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, потом отвечает негромко, но так, что я слышу:

– Был папирос, да и тот прирос.

Вот урод!

Дружки его мерзко смеются. Девушки отворачиваются, уходят быстрее, не оборачиваясь.

Дальше – урна, рядом с ней валяется вафельный стаканчик – фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.

Ещё дальше на тротуаре стоят мольберты, художники сидят на раскладных стульчиках, предлагают прохожим нарисовать карикатуру.

Сейчас будут кришнаиты.

И точно, слышу, как звуки их музыки постепенно нарастают.

Человек десять, все в оранжевых одеждах – длинные просторные одежды, похожие на рясы, головы выбриты, у некоторых крошечные хвостики на затылке.

Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся какой-то странной, восторженной улыбкой.

Впереди колонны – высокий парень чуть старше меня возрастом, с мощным торсом, его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот, бьёт в двусторонний барабан. Видимо, это их вожак или как он у них там называется.

За ним – женщина с бронзовыми тарелочками в руках. Она ударяет ими друг о друга в такт барабану, издавая звонкий, острый звук, который пронзает воздух. Остальные кришнаиты идут следом, хлопают в ладоши и громко поют:

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

– Молодой человек, не желаете дружеский шарж? – спрашивает с улыбкой шаржист, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

– Не хочу, дорого у тебя!

– Это всего пятнадцать минут!

– Ничего не дорого, присаживайтесь! Отвали, хочешь, я сам тебя за пятёрку нарисую? – интересуюсь я. – Только деньги вперёд!

– Нет, уж спасибо, – недовольно косится в мою сторону художник, пытаясь понять, шучу ли я. Или, быть может, у артели шаржистов появился конкурент.

– Ну как хочешь, дядя!

Настроение паршивое.

Среди шаржей советских знаменитостей вижу Петросяна, Ширвинда с Державиным. Все они смотрят на меня с издевательской усмешкой.

Замечаю шаржи рок-музыкантов.

– Шатов, Цой твой умрёт через пару лет, разобьётся на «Москвиче» 2141. А остальные рокеры просто наркоманы и нарциссы. Не станет твой рок никакой новой религией! Новой религией станет попса, успешный успех и бабки!

Он хмуро вышагивает рядом и ничего не отвечает.

– Шатов, хочешь фокус? Смотри, сейчас вон тот мужик перевернёт лоток с матрёшками.

Шатов недоверчиво косится в ту сторону, куда я показываю.

Чуть впереди двое продавцов уже сцепились в ссоре, один из них переворачивает лоток с матрёшками.

– Ты что делаешь, баран! – кричит второй, высокий, с красным лицом.

– Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? – упрекает коренастый, с короткой стрижкой.

– Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя тёрся целых десять минут. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?

Тот, чей прилавок был опрокинут, пытается перевернуть упавший столик, но его оппонент пинает стол ногой, и матрёшки разлетаются по брусчатке. Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.

– Сука, я на тебя Вахтангу пожалуюсь!

– Да мне по хрену, жалуйся хоть в ООН.

Шатов замедляет шаг.

– Пошли, Шатов, хотя если хочешь, оставайся.

– Не, я с тобой.

Видимо, Шатов боится, что я сольюсь.

Мы проходим мимо подворотни, из которой несёт мочой.

– Фу, бля, ну и духан, – констатирую я, стараясь проскочить это место как можно скорее. Шатов молча вышагивает за мной.

Сейчас он увидит своих дружков.

Один…

Два…

Три…

– Лех, ты иди, я тебя догоню.

В углу стоит знакомая компания металлистов – несколько парней в кожаных куртках и джинсовых жилетках, с длинными волосами и нашивками на спинах.

Я заранее знаю его ответ, но всё же я должен спросить.

Хватаю его за рукав.

– Продолжи, Шатов, мне нужна твоя помощь. Ты сможешь со мной петь здесь, на Арбате?

– Как это?

– Ну, как поют уличные певцы.

– А, не, я так не сумею. Стесняюсь.

– Ну, а хотя бы собирать деньги с публики? Я буду петь, а ты будешь моим импресарио.

– Не, Лех, не смогу, извини.

– Это почему ещё?

– Да что-то я страшновато мне, мне приводы в отделения не нужны.

– Так я и думал. Тогда покедова, бабаня, завтра на том же месте, в то же время.

И иду дальше, не глядя в его сторону.

– А деньги, Лёш? Как же я без денег? Ты обещал…

– Займи пока у твоих дружков металлистов, чао! – поднимаю руку и, не оборачиваясь, продолжаю идти. – Завтра отдам, на том же месте, в то же время.

Теперь я понимаю, что Шатов навсегда останется трусом, недотепой и занудой.

Он до сорока лет будет ходить с сальным хвостом волос, в куртке-косухе, которые только только входят в моду, а потом тихо и в одиночку помрёт от алкоголизма или передоза.

Интересно, что связывало предыдущего хозяина тела с этим странноватым чуваком?

От такого «друга» сплошные проблемы.

Передо мной гудит, движется во все стороны, дышит жизнью Арбат.

Знакомая подворотня. В памяти всплывает Максим, которая похожа на Бэллу или наоборот. Я точно не знаю.

«Знаешь ли ты… как вдоль ночных дорог… Пульс его теперь в твоих глазах. Не потеряй его и не сломай»

Ха, интересно, а я вообще могу что-нибудь поменять в этом дне или нет?

Если сейчас я решу спеть, то могу поспорить с кем угодно, что сейчас появится аккордеонистка и мне не даст этого сделать.

Ага! Вот она! Нахожу ту самую небольшую арку, за которой видно маленький грязный дворик, и где можно спрятаться от прохожих и порепетировать.

Захожу туда, останавливаюсь в центре, закрываю глаза.

Представляю Беллу в мастерской, встречающую меня на крыше у чердака в полупрозрачном белом хитоне.

Она бежит мне навстречу и поёт «Знаешь ли ты».

Я набираю воздуха в грудь и во весь голос пою гимн неземной красоте. Мы держимся за руки, стоя на арбатских крышах, город Москва лежит у наших ног.

– Знаешь ли ты, знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног…

– Сердце его теперь в твоих руках, не потеряй его и не сломай…

Я слышу себя. У меня здорово получается.

– Чтоб не нести вдоль ночных дорог…

А потом я резко прерываюсь, делаю скачок вправо. Через мгновение на место, где я стоял, обрушивается поток ледяной воды.

Ага! Хрен тебе, сволочь! Я остаюсь сухим.

– Да вы заебали! Чтобы вы сгорели уже на хрен с этим Арбатом, сердцами и дорогами!

Я поднимаю голову, смеюсь, показываю средний палец мужику, который держит в руках пустое ведро!

А потом горланю что есть мочи:

– Пепел любви в руках, сбив ноги в кровь.

– Пульс его теперь в твоих глазах,

– Не потеряй его и не сломай.

Выжжу обратно на Арбат.

Мне немного полегче смириться с окружающей действительностью.

Всё-таки что-то изменить можно.

Вижу ту самую толстозадую аккордеонистку. Как бы ей досадить?

Петь она мне не даст, помешать ей играть я тоже не могу. Не буду же я ей инструмент ломать.

– Твоё место? – интересуюсь, подходя поближе.

Кажется, я слышал, что Арбат уже негласно крышуют грузины.

– Ну моё, – одна из её бровей возмущённо поднимается, другая скептически опускается. – А чо?

– А ничо, я с сегодняшнего дня. Вахтанг сказал, что место стоит стольник!

– Он совсем охренел, где ж я ему столько заработаю!

– Проблемы индейцев шерифа не волнуют!

– Ну, хотя бы пятьдесят…

– Смотри, Вахтанг этого не любит, будешь торговаться, сделает сто пятьдесят. Имей в виду, что у него стоит очередь из желающих играть на этом месте.

Я попал в точку.

Аккордеонистка кривит губы, но отвечать ей нечем.

Иду дальше. Если не получится с анекдотами, то съезжу на Спортивную в видеосалон, возьму пустых бутылок, сдам и сделаю бизнес на пепси.

Напротив театра Вахтангова снова большая толпа. Время от времени собравшаяся толпа взрывается раскатами смеха.

Я подхожу поближе, чтобы посмотреть, что там происходит.

Та же троица парней рассказывает анекдоты, сменяя друг друга.

Через полчаса они заканчивают номер, кланяются, высокий парень в кепке поднимает руку, успокаивая публику:

– Спасибо, товарищи! Ждём вас каждые выходные, в это же время. Не пропадайте!

Публика хлопает, кто-то бросает ещё пару монеток, и группа начинает расходиться. Я краем глаза замечаю, как троица отходит к колонне делить деньги. Высокий парень в кепке, который гнался за мной вчера, снова отсчитывает гонорары.

Себе забирает половину. Двое других получают по двадцать пять процентов.

Парень в кепке улыбается и хлопает товарища по плечу.

Они прячут деньги в карманы, забирают «реквизит» и направляются в сторону ближайшего бара.

Как только они уходят, я занимаю их место и с ходу начинаю рассказывать анекдоты, пока предыдущая толпа не совсем рассосалась.

На этот раз – никакой политики.

– Дорогие друзья, меня зовут Алексей Кириллов, я прибыл к вам из… отеля «Юность» с порцией смешных анекдотов. Про кого начнём? Про блондинок или про наркоманов?

Толпа хором жаждет анекдотов про блондинок.

– Так, прекрасно, – я потираю руки. – Как известно, блондинки – девы красивые, но глуповатые. Готовы?

– Готовы! – отвечает уже разогретая ранее толпа.

Начинаю.

– Итак: встречаются две блондинки. Одна спрашивает другую:

– О чём ты мечтаешь?

– Я мечтаю о том, что как-то раз встречу фею, которая подарит мне сто тысяч рублей.

– А почему не миллион?

– Ну, миллион – это не реально.

Толпа смеётся, хороший признак, значит, их зацепило.

– Разговаривают две блондинки.

– Привет! Как дела?

– Нормально. Только горло что-то болит.

– Я знаю хорошее средство. Когда у меня начинает болеть горло, я занимаюсь оральным сексом со своим мужем, и всё быстро проходит.

– Отличная мысль, надо будет попробовать…

На другой день:

– Ну как, помогло?

– Да, спасибо, горло уже не болит. Только твой муж долго не мог поверить, что это была твоя идея.

Блондинка спрашивает брюнетку:

– Как у тебя с личной жизнью?

– Не спрашивай! Начинается на «П» и заканчивается на «Ц».

– У тебя появился принц⁈

Чувствую, что анекдоты заходят на ура. Ищу глазами ту самую коробку, нахожу, ставлю перед собой – народ сразу отваливает денег, кажется, в коробке уже рублей пятнадцать.

Встречаются два друга, один спрашивает другого:

– Моя тёща вчера ходила на выставку змей.

– И что?

– Вернулась с медалью.

Замечаю, как подходят два приятеля: армянин с грузином. Начинаю рассказывать для них.

Через двадцать минут выступления в коробке рублей тридцать. Выходит, я окупил долг Шатову, завтрак и ужин в ресторане, ещё что-то останется.

Нужно сваливать, пока тот урод из бара не вышел.

Но это оказывается не такой простой задачей. Они не отпускают, хлопают и скандируют: «Ещё! Ещё!»

Решаю продолжить… И понимаю, что зря. У меня из-за спины появляется тот дылда в кепке.

– Слышь, парень. Ты это… на чужой территории работаешь. Это место платное. Я здесь выступаю, и мои пацаны. Ты должен заплатить.

– Не вопрос. Сколько? – спрашиваю я, понимая, что я уже заработал и могу поделиться прибылью.

Он смотрит на меня, ухмыляется, потом заглядывает в коробку, прикидывая, сколько там денег.

– Тридцать пять рублей.

– Тридцать пять? С хрена ли? – у меня от его наглости отваливается челюсть. – Вчера было десять!

– Какое вчера? Что ты мелешь!

Спорить и объяснять про вчера бесполезно, поэтому я просто отталкиваю его и бросаюсь наутёк с деньгами.

Я снова бегу по Арбату. Кажется, мой преследователь сегодня чуть трезвее, чем вчера, и бежит пободрее.

А может, наоборот, я вчера был в лучшей форме, а сегодня мне труднее вырваться вперёд.

Ноги ватные, дыхание сбивается, а он всё нагоняет – я слышу топот его шагов за спиной.

Долговязый преследователь начинает обходить меня справа, срезая пространство для маневра.

Вижу свободный просвет слева между покупателями и продавцом – двумя мужчинами.

Несусь туда! Пытаюсь проскользнуть, но бедром задеваю столик.

Корзины с яблоками, грушами, виноградом разлетаются в разные стороны.

– Извините, – кричу я на бегу, замечая, как за моей спиной яблоки катятся по брусчатке.

Продавец кричит в спину:

– Раззява! Подонок!

А вот и место, где рухнула моя сольная карьера певца.

Аккордеонистка замечает меня издалека. Футляр полон денег. Бегу прямо на неё, она отшатывается и опрокидывается назад, падая со складного стульчика на спину, когда я перепрыгиваю через её футляр для аккордеона.

Она задевает ногой футляр, который переворачивается. Монеты и купюры разлетаются по брусчатке. Народ вокруг ахает, а потом бросается собирать деньги.

Эта суета задерживает моего преследователя на пару секунд, и я использую эту фору.

– Держите его! – орёт преследователь, видя, что отстаёт.

Мне кажется, что люди двигаются медленнее, словно на экране с замедленной съёмкой.

Из серой массы появляется солдат в голубом берете и безупречно сидящем парадном мундире.

Я уже знаю, что будет дальше.

Десантник делает шаг в сторону и становится у меня на пути. Руки расставляет в стороны, перекрывая всё пространство.

Резко меняю направление, бросаю корпус вправо. Влетаю в узкую подворотню, почти касаясь стен.

Арочный проход выводит меня в двор-колодец, похожий на каменный мешок. Стены уходят вверх, я вижу квадратный клочок неба над головой.

В углу прижимаются друг к другу парень с девушкой. Он отшатывается от неё, она смотрит испуганно на меня.

Рука парня соскальзывает с её талии, она стыдливо поправляет юбку.

– Братан, извини, что помешал, помоги мне, за мной нехорошие люди гонятся! – не теряя времени, я обращаюсь к парню и показываю на пожарную лестницу.

– Не вопрос! Давай сюда!

Сзади из арки доносится топот – они близко.

– Давай сюда!

Он становится лицом ко мне, чуть приседает под пожарной лестницей и складывает ладони в «подставку-трамплин». Я не раздумываю ни секунды.

Несусь к нему с разбегу, ставлю стопу на его ладони, и наши движения становятся одним целым: он подсаживает меня синхронно с моим прыжком.

Я дотягиваюсь до нижней ступени пожарной лестницы, перебираю ногами, упираясь в стену, и уже через секунду проворно взбираюсь вверх.

Замечаю, что сегодня лестница даётся мне намного легче, выходит, что я могу развивать некоторые из своих навыков.

Смотрю вниз – парень, помогавший мне, обнимает свою девушку и машет мне рукой на удачу.

Если этот день сурка повторится, то постараюсь как-нибудь его отблагодарить.

Голоса преследователей отдаются эхом в каменном колодце. Я быстро перемещаюсь вверх, слыша, как матерятся внизу мои преследователи.

Ещё секунда – рывком вытягиваю своё тело, держась за поручни, и вот я уже на крыше.

Я смотрю вниз. Десантник с комедиантом пытаются повторить наш трюк.

Ошибочно выбирают роли. Бухой рассказчик анекдотов становится под лестницей, пытаясь подсадить десантника.

Его слабые руки не удерживают веса солдата, сапог проваливается, и они вместе валятся на землю.

– Давай ещё! – требует десантник.

– Да… пошёл… он… нахер… – с трудом выговаривая слова от одышки, отвечает мой преследователь.

Он стоит, тяжело дышит, наклонившись вперёд, опираясь руками о бёдра.

Я бегу к мансардному окну Беллы.

Сегодня не будет никаких разговоров про «обнажёнку».

Глава 14

Привет, можно угадаю твое имя?

Он подводит комедианта к стене, заставляет упереться руками в стену, забирается сапогами на его плечи и дотягивается до лестницы.

– Стой! – орёт мне откуда-то снизу десантник.

Но я уже вылетаю на оцинкованный лист. Бегу. Солдат меня уже не видит.

Прохладный ветер омывает лицо.

Справа и слева дома со старыми крышами. С одной стороны вид завораживающий, а с другой сверху видно много ржавых и обветшавших кровель.

Замечаю, что на одном из домов сидит парнишка лет пятнадцати. Кажется, что я его вчера не заметил, потому что просто не было времени осмотреться по сторонам.

Бегу, издаю грохот, каждый мой шаг отдаётся громом. Останавливаться нельзя.

Сегодня я тут чувствую себя намного уверенней, перемещаюсь по уже знакомым скатам как заправский трубочист.

Помню, что надо остановиться у края крыши. Вот это место. Крыша над узким переулком обрывается. Оцениваю ширину пролёта. Смогу ли с двух шагов? Не рискую.

Делаю три шага назад – раз, два, три. Разбегаюсь и на последнем шаге отталкиваюсь со всей силы, на какую только способен.

Всё так же вижу оцинкованную крышу, надвигающуюся на меня, касаюсь ногами, перекатываюсь через плечо, встаю и бегу дальше.

Даже получаю удовольствие от полёта и кувырка.

Вижу девушку из метро. Она хороша – играй, мой гармон!

Белла стоит у мансардного окна. За ним – комната, залитая солнечным светом.

Потом она поворачивает голову, замечает меня, и её глаза расширяются.

Это она. Та девушка из метро. В памяти всплывают слёзы, платок, невероятные линии, узкая талия.

Я не могу вымолвить ни слова. Хотя заранее заготовил целую речь.

Только стою на карнизе и любуюсь её красотой.

– Ты убегаешь от того десантника? – спрашивает она.

Я молча киваю.

Она смотрит на меня, потом на крышу за моей спиной. Улыбается уголками губ.

– Айда сюда, – говорит она и отпускает назад, давая мне пройти.

Бэлла в старой футболке, на голове – повязан платок. В руках – кисть, в другой – палитра с красками.

Перед ней – мольберт. Она работает над полотном, которое я не вижу, но чувствую запах краски, масла, скипидара.

Слышен грохот жестяных листов – это бежит десантник.

Следующую секунду я слышу голос. Голос голубого берета. Он доносится снаружи, с противоположной крыши, и звучит резко и требовательно:

– Девушка, вы здесь не видели парня, который бежал по крыше?

С дивана мне виден только его силуэт – широкие плечи, голубой берет и начищенные сапоги, стоящие на самом краю крыши. Я замираю.

Она улыбается, не глядя на меня, и отвечает спокойно и даже весело:

– Видела.

Она продолжает, не меняя тона:

– Он побежал вон туда.

Я смотрю, куда она показывает. Она указывает на чердачное окно соседнего дома. Солдат на мгновение задерживается. Выдаёт свою тупую речёвку, что и вчера:

– Спасибо, девушка! – кричит он, щёлкает каблуками на сапогах, отдаёт честь. – ВДВ вам этого не забудет. Никто кроме нас! С любых высот в любое пекло!

И он исчезает с карниза. Я слышу, как его сапоги грохочут по крыше и удаляются в сторону указанного ею окна.