Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Я разве стою?

– Угу, ты каждый раз зависаешь, как кролик при виде удава, будто нож тебя гипнотизирует. Нож – он не всегда на виду. Если ты видишь нож – это уже хорошо. Если не видишь – есть шанс, что ты не заметишь удар. Поэтому ты всегда должен двигаться, не стоять на месте, дистанция – твой друг. Не так-то легко достать ножом, пытаясь задеть движущегося противника.

Я очень благодарен Серёге за время нашего знакомства, он научил меня очень многому.

– А если я в помещении, а не на улице?

– Если вы в помещении и противник близко – ты уже проиграл. Поэтому бей первым, бей жёстко и не давай ему шанса опомниться, вали его всем, что попадётся под руку, если хочешь выжить. Запомни это.

Я не просто хочу выжить, я хочу одержать абсолютную победу, разбить ему морду в кровь и заставить молить о пощаде.

Я расплачиваюсь с ним, Серёга неожиданно спрашивает:

– А чё там? Больше нет никакой работы?

Я смотрю на него задумчиво.

– Нет, пока нет. Как тебя найти, если что?

Сегодня я покупаю пачку сигарет «Ява» в магазине для художника Анатолия.

Думаю, что можно купить ему чепуху, но отказываюсь от этой мысли.

Перед самим магазином огромная очередь из-за сухого закона: продажа алкогольных напитков разрешается строго с 14:00 до 19:00.

В этот день у Дома книги попадаю в облаву на спекулянтов.

Как по расписанию выхожу на милиционеров, проводящих мероприятие.

Незаслуженно забытый обладатель недюжего художественного таланта уже сидит в отсеке для задержанных и тоскливо разглядывает вывески и лица прохожих советской Москвы.

На нём всё те же шляпа и засаленный костюм на голое тело.

Ноги у него босые, тёмного цвета. Я где-то читал, что это не от грязи, а от того, что бездомные пьют всякую гадость типа денатурата.

Алкаш поворачивает ко мне испитое лицо с узенькими прорезями век, в которых я вижу несчастные глаза:

– Простите, сударь, у вас закурить не найдётся? – спрашивает он хриплым голосом, характерным для этих слоёв населения.

Я прикладываю палец к губам, мол, тихо, и протягиваю ему початую пачку сигарет.

Он с каким-то аристократическим достоинством принимает мой дар и представляется, протягивая мне руку:

– Анатолий. Художник.

Пожимаю руку в ответ:

– Алексей.

– Был художник, да весь вышел, – милиционер за рулём слушает наш разговор, укоряет бедолагу. – Ты когда в последний раз кисть в руках держал, Анатолий Сергеевич?

– Как когда? Вчера! Последние продал из беличьих хвостов! Суки взяли по дешёвке! Они полтинник стоят, а дали всего трояк!

– Ты же такой талант загубил!

– Ты мне, начальник, нотаций не читай! – грубо прерывает милиционера бомж. – Я сам как-нибудь разберусь со своими талантами!

Мент равнодушно машет рукой и отворачивается.

– Анатолий, а вы случайно не на Старом Арбате проживаете?

– А что? – он снова смотрит на меня с прищуром.

– А вы знакомы с девушкой по имени Бэлла? Она тоже художница и работает в мастерской своего деда на мансардном этаже.

Называю ему номер дома.

– А-а-а-а, Бэлка? Конечно я её знаю, считай, внучка моего учителя Самохвалова. Хорошая девчонка. Только жаль, с этим гадом связалась…

– С каким гадом? – на этот раз я успеваю спросить раньше мента.

Он приближается и отвечает шёпотом:

– Ну с этим… с Верхом…

– Верхом? – переспрашиваю я.

– Верховенским, фамилия у него такая.

Забавное совпадение.

Я хочу продолжить расспрос, но УАЗик у светофора притормаживает, чтобы пропустить троллейбус.

Анатолий шарит в кармане, извлекает проволочку. Он проворно открывает дверь:

– Валим, Лёха! – алкаш вываливается наружу.

Выпрыгиваю за ним и бегу, не оглядываясь, в сторону метро.

Когда нахожусь достаточно далеко, оборачиваюсь и вижу, как менты запихивают его обратно, подхватив под руки.

Видно, не судьба тебе, Анатолий, свалит今天.

Вспоминаю, что я планировал приодеться и купить подарок для Наташи.

Звоню, и через десять минут я на пороге у Надежды, кудесницы, способной достать хоть черта лысого.

– Ты звонил от Наташи? Ну, проходи, не стой на пороге. Нам лишние глаза ни к чему.

Она пропускает меня мимо себя, сама выглядывает на лестничную клетку и, убедившись, что там никого нет, затворяет дверь.

Она проводит меня в одну из комнат, которая превращена в шоу-рум.

Объясняю, что хочу приодеться посовременнее.

А ещё мне нужен женский шёлковый шарфик в подарок для девушки.

Надежда деловито оглядывает мою фигуру, приносит тёмно-синие кроссовки «Адидас», джинсы «Леви Страус» и футболку в тех же тонах с большой надписью «Пума» на груди.

Когда я примеряю, она оценивающе смотрит на меня и констатирует:

– Ну, ты вылитый принц Уэльский! Хорош! Я бы за тебя замуж пошла! Ты прям как повеса выглядишь!

– Повеса?

– Ну да, дэнди, плейбой, ты что, Пушкина не читал? Это же Онегин!

Последнее замечание вызывает на моём лице улыбку. Вообще-то в моей прошлой жизни я его действительно не читал. Только пил.

Выходит, что здесь, в Союзе, даже спекулянтка в каких-то вопросах образованнее и начитаннее меня.

Заказываю ещё бритву, шампунь, мочалку, зубную щётку и пасту.

Надежда возвращается с невесомым полупрозрачным шарфиком и мыльно-рыльными принадлежностями.

– Вот, ты шарф просил.

Она шуршит, разворачивает упаковку и демонстрирует подарок.

И цитирует какое-то стихотворение:

– Будешь её повелитель, а она безраздельно, навеки твоя.

Выхожу от неё с пакетами, решаю приехать в гостиницу пораньше и привести себя в порядок до приезда Горемыкина.

Может быть я «дую на вожу, обжегшись на молоке», но не собираюсь сегодня форсировать события с Наташей.

Вот узнаю о ней побольше, а там будет видно.

Глава 27

Старик с авоськой

Еду в метро и снова думаю о том, что происходит со мной и временем, где я оказался.

Наверно, метро, как и любой другой общественный транспорт, – это место, где человек может спокойно обдумать всё, что его волнует.

Сколько бы я ни избегал мыслей о том, что со мной творится и где я нахожусь, всё равно рано или поздно придётся возвращаться к этим вопросам.

Итак.

Я просыпаюсь каждое утро в одном и том же номере отеля – обнажённый, укрытый гостиничной простынёй.

И не важно, что творилось со мной накануне: всё стирается, исчезает, будто и не было ничего.

Ни-че-го.

Остаётся только память – всё, что я запомнил.

И мышечная память тела – мышцы помнят заученные движения.

Но при этом от травм вчерашнего дня не остаётся ни следа.

Что имеем?

Чемодан с чужими вещами и обувью. Паспорт, карта гостя в руках дежурной.

Но ничего из того, что я приобрёл за прошлый день, не переходит в новый цикл.

Ни деньги, ни вещи, ни предметы, ни одежда не сохраняются.

Всё, чего я касался в течение дня с момента первого пробуждения, просто исчезает.

Будто этого и не существовало никогда. И снова появляется в новой реальности. Перезагружается в новом 26 июля.

Моя память – единственная «неперезагружаемая» реальность.

Что с другими людьми?

Для всех остальных 26 июля – это обычный день: вчера у них было 25‑е, завтра будет 27‑е.

А для меня вчера было такое же 26‑е, и сегодня снова 26‑е, и завтра опять будет 26‑е.

Дни могут отличаться в деталях, но начинаются всегда одинаково.

Дальше мне предоставлена свобода воли. Или свобода выбора… только я не знаю, к каким последствиям приведёт каждый шаг.

Многое предрешено, но не всё. Если я пойму правила, смогу обернуть события в свою пользу.

Я знаю, что администратор утром будет стучаться в мою дверь.

Она войдёт без стука и положит паспорт на стол – даже если я не открою дверь, она всё равно войдёт.

Знаю, что у книжного магазина в полдень начнётся облава на спекулянтов. Знаю, с каким счётом закончится футбольный матч.

Память – это моя свобода. Я свободен, потому что знаю, что будет, и могу выбирать.

Остальные – в моём 26 июля, пленники этого дня, они живут в слепом повторении, не подозревая, что ходят по кругу.

Но память – это ещё и ответственность.

Я могу немного изменить день, могу вмешаться, попробовать что‑то сделать иначе… но понимаю, что любые изменения могут быть опасны.

Меня так уже убили ножом.

Предметы, которые мне не принадлежат, живут своей жизнью: вагоны метро, значок администратора, здания вокруг – они остаются.

Мир существует вокруг вне зависимости от того, встану ли я с постели или решу проваляться в кровати целый день.

А вот то, что «принадлежит» мне, исчезает без следа. Я «халиф на день».

Единственные ресурсы, которые есть у меня, – это моё тело и сознание.

Всё, что я могу накопить, находится внутри меня: мои знания, навыки, понимание психологии людей, моя эмоциональная устойчивость.

Это всё, что переходит из дня в день. Это всё, на что я могу опереться.

Больше ни-че-го.

Другие люди? Я не остаюсь у них в памяти в отличие от них в моей.

Я могу «предугадывать» их поступки, желания. Некоторых могу обращать в свою пользу.

Например, десантник научил меня вполне сносно драться. Алла учит меня петь. Я научусь играть на пианино.

Я пока помню количество прожитых 26-х июля. Но сколько мне ещё предстоит прожить?

А если я больше не захочу просыпаться в 26 июля?

Да какая разница, главное, что сегодня день складывается так, что мне хочется в нём жить!

А вот это точно зависит от меня.

Когда я выхожу с пакетами из метро, то вижу, как мне пересекает дорогу старик.

Очень старый, сгорбленный, двигается мелкими шажками. В одной руке трость, во второй руке – авоська с красными ручками.

В ней позвякивают бутылки из-под молока. Нести даже этот небольшой вес ему тяжело. Я вижу, как дрожат его пальцы.

Замираю на секунду, а потом спешу к нему.

– Подождите, – говорю я, сам не ожидая от себя такой твёрдости, и делаю несколько быстрых шагов, чтобы поравняться с ним, – Позвольте вам помочь. Я помогу донести сумку.

Старик поднимает на меня уставшие глаза, привыкшие к одиночеству.

В них мелькает что-то вроде раздражения на свою немощность, смешанного с благодарностью, которую он тут же пытается спрятать.

– Да чего уж там, – бормочет он, – сам справлюсь. Мне тут недалеко. Не хочу отрывать вас от дел.

Тут любой, даже самый глупый, поймёт, что он рад был бы помощи, но отказывается из гордости.

– Я правда не тороплюсь, – говорю спокойно, – Понимаю, что вы вполне способны самостоятельно дойти. Но я настаиваю, можно вам помочь.

Он смотрит на меня ещё секунду, а потом соглашается:

– Ну ладно, – выдыхает он, в этом «ну ладно» столько усталости и облегчения, – Если тебе и правда не сложно… Тут недалеко. У красного дома, третий подъезд.

Я беру сумку. Она чуть тяжелее, чем кажется, и бутылки глухо перестукиваются, внутри ещё бумажный кулёк с сахаром.

Мы идём медленно, я подстраиваюсь под его шаг.

Он опирается на тросточку, время от времени бросает на меня короткие взгляды – с каким-то тихим любопытством, будто пытается понять, откуда во мне это желание помочь.

– Вы, видать, из хороших людей, – вдруг произносит он, не глядя на меня, будто говорит это скорее себе. – Сейчас нечасто встретишь молодёжь с добрым сердцем. Все как-то больше о себе думают.

Блин, я такое слышал и в моей прошлой жизни. Неужели старики во все времена видят в молодёжи только плохое.

– Мне кажется, что хороших людей всегда больше, – вру я старику беззастенчиво.

– Возможно, не будем спорить. А чем вы занимаетесь, молодой человек?

Отвечает мой спутник. Я чуть улыбаюсь.

– Я просто студент, – говорю, чуть пожимая плечами.

– Какая специальность?

– Строительство мостов и тоннелей.

Старик кивает, будто слышит в этом какой-то свой, понятный только ему смысл.

– Студент, – повторяет он, словно пробуя слово на вкус. – Значит, будущее строишь.

Старик переходит на «ты».

– Любишь учиться?

– Да.

Опять вру. Никогда не любил учиться.

– Это очень хорошо. Главное, не растеряй это желание учиться. Оно дороже любых дипломов.

Старик улыбается.

Мне немного стыдно от вранья, и кажется, что он это чувствует и понимает, но прощает мне ложь.

И из этого прощения у меня в душе рождается что-то тёплое. Нет, это не симпатия, а что-то напоминающее доверие. Зарождающуюся дружбу.

Мы идём дальше – медленно, шаг за шагом. Я его не тороплю и не хочу, чтобы мы доходили.

Впервые за все эти повторяющиеся дни я ловлю себя на незнакомом ощущении: мне приятно заботиться о ком-то, кроме себя.

Наконец доходим до подъезда с деревянными дверьми. Заходим в него, я помогаю подняться по лестнице на полпролёта, поддерживая под руку.

Старик останавливается на первом этаже у двери с облупившейся цифрой «14», достаёт из кармана связку ключей, вставляет – они звякают.

И вдруг оборачивается ко мне:

– Знаете, раз уж такое дело, то я приглашаю вас на чай. Не отказывайте старику в этой маленькой благодарности.

Я замираю, не зная, как реагировать на это странное приглашение. В моём времени соседи, родня и сами пенсионеры напряглись бы: а вдруг я планирую заполучить московскую квартиру старика.

– Простите, мне неловко.

– А, пустяки, – уже мягче повторяет старик, открывая дверь. – Проходите, у меня и печенье есть, «Юбилейное».

Времени у меня ещё много, решаю согласиться.

Прохожу, разуваюсь.

В тесной, но аккуратной однушке царит порядок.

На книжных полках множество книг. Замечаю, что большинство посвящены физике. Учебники и монографии, специализированные издания.

Из художественной литературы замечаю несколько томов научной фантастики.

На стене – фотография с какого‑то симпозиума: молодой старик в окружении учёных в белых халатах, лица серьёзные, в галстуках.

– Это я в Ереване, в 67-м году на запуске электронного синхротрона. По-другому – ускорителя электронных частиц.

Старик приглашает меня на кухню, ставит на газовую плиту эмалированный чайник.

– Присаживайтесь.

Он садится напротив меня и, прищурившись, будто оценивает, стоит ли продолжать, произносит:

– Вот вы студент, а я ведь преподавал теоретическую физику. Пока в семьдесят пятом-восьмом мне не сказали, что я «недостаточно чётко отражаю линию партии в своих научных трудах по квантовой механике». Кстати, меня зовут Игорь Владимирович. Фамилия моя Лебедев.

– Алексей, очень приятно. То есть вы диссидент?

– Помилуй боже! Нет, конечно. Я просто учёный, который всю жизнь посвятил физике.

Мне кажется, что сегодняшняя встреча не случайна. Как бы ни повторялся день 26 июля, он всё ещё способен открывать мне новое.

Я решаюсь задать ему вопрос.

– Игорь Владимирович, скажите… а вы знаете, что такое петля времени?

Старик смотрит на меня заинтересованно, а потом кивает.

– А возможно ли такое, чтобы один и тот же день повторялся? Снова и снова. Чтобы всё начиналось с нуля.

Старик замирает с ложкой в руке, потом медленно опускает её в блюдце. Смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается разглядеть что‑то за моим лицом.

– Вы это серьёзно? Или это такая метафора про застойные годы?

– Серьёзно, – отвечаю я. – У меня есть приятель, который утром мне сообщил, что он попал в петлю времени и у него уже двадцать пятый раз повторяется один и тот же день. Он просыпается в одном и том же месте, дата в газетах не меняется, и всё начинается заново. Я, конечно, ему не поверил, кажется, он того – тю-тю, – я кручу для убедительности пальцем у виска, – но раз уж мне посчастливилось познакомиться с вами, не могу не спросить.

Старик вздыхает, отодвигает чашку и складывает руки на груди.

– Если бы вы спросили меня об этом лет двадцать назад, я бы сразу начал про замкнутые времениподобные кривые, про уравнения Гёделя, про то, как пространство и время могут замыкаться в петлю. А сейчас… Сейчас я скажу так: это очень маловероятно. Ваш друг переутомился. Ему нужно больше физической активности и прогулок на свежем воздухе.

– И всё же вероятность такая есть?

– С точки зрения классической физики, петля времени – это нарушение причинно‑следственной связи. Природа не любит парадоксов. Она их не допускает.

Он делает паузу, будто прислушивается к чему‑то внутри себя.

– Но если допустить, чисто гипотетически, что такая петля возможна… то она должна быть чем‑то обусловлена. Гравитацией чудовищной силы, появлением экзотической антиматерии, искривлением пространства… Но просто так, по щелчку пальцев – это исключено.

Когда чайник закипает, я помогаю разлить чай по чашкам и спрашиваю:

– То есть это невозможно?

– Я не сказал «невозможно», – старик чуть наклоняет голову. – Я сказал, что это противоречит нашим представлениям о базовых законах физики. А представления меняются. В двадцатые думали, что атом – это неделимый шарик. Потом оказалось, что там целая вселенная. Может, и время не такая уж прямая дорога из прошлого в будущее через настоящее, как нам кажется.

Он наклоняется чуть ближе, голос становится тише, почти заговорщицким:

– Мои коллеги поднимут меня на смех, но когда я увлекался так называемыми кротовыми норами или трещинами, то пришёл к выводу, что завихрения времени вполне возможны. Понятно же?

– Не совсем.

– Ну, давайте сейчас отложим свойства пространства и времени в сторону и предположим, что время – это река. Представили?

– Да.

– Обычно река течёт ровно, без рывков, течение везде одинаковое, но на определённом отрезке образуется водоворот – это и есть трещина. И она появляется не потому, что кто-то специально закручивает спираль, а из-за того, что сама ткань пространства искривлена. И если водоворот замкнётся в кольцо, то ваш приятель, попав в него, будет кружиться по нему снова и снова. Вот вам и петля. Так понятно?

Я смотрю на старика, и мне становится чуть легче. Хотя ни хрена не понятно.

Точнее, смысл его слов я отчётливо понимаю, но это никак не помогает мне понять, как я оказался в 26 июля и что мне делать дальше.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Даже если это всё бред, спасибо, что не стали смеяться надо мной, над моим глупым вопросом.

– И не подумал бы смеяться, – старик улыбается, уголки его рта ползут вверх, – вы задаёте интересный вопрос, даже если кому-то он покажется странным. Я слишком много видел странного в своей жизни, чтобы смеяться над чужими.

Когда чайник закипает, я помогаю разлить чай по чашкам и спрашиваю:

– А если человек попал в петлю времени, то как из неё выбраться? Разорвать?

Старик отставляет чашку, задумчиво постукивает пальцами по краю стола.

– Разорвать… – повторяет он, размышляя, будто пробуя слово на вкус. – Если исходить из тех моделей, что у нас есть, то выход должен лежать не в том, чтобы «разорвать» время, а в том, чтобы изменить условие, которое эту петлю удерживает в цикле. Понимаете, в физике петля – это замкнутая траектория. Чтобы её разомкнуть, нужно либо убрать то, что её замыкает, либо добавить новую переменную, которая нарушит симметрию.

Я подаюсь вперёд, ловя каждое слово:

– То есть надо найти, что именно держит человека в этом повторяющемся дне?

– Именно. Событие, явление, объект, сила, взаимодействие, которое служит якорем.

– А если не искать? Если вообще ничего не делать?

Старик качает головой, но без осуждения – скорее с лёгкой грустью:

– Бездействие, с точки зрения физики, – тоже действие, молодой человек. День повторяется не потому, что ваш гипотетический приятель что‑то делает, а потому что система возвращается в исходное состояние. Если вы не вмешаетесь в саму причину или не нарушите симметрию, любое ваше поведение будет поглощено циклом.

Я хмурюсь:

– Похоже на наши русские народные сказки: пойди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что. А стоит ли искать, вмешиваться, если не знаешь, что удерживает ту петлю? Имеет ли это вообще смысл? Может, этого выхода и нет вовсе.

Он ненадолго замолкает, будто прислушивается к собственным мыслям, потом наклоняется чуть ближе, голос становится совсем тихим:

– Уважаемый Алексей, вы уже достаточно образованы для того, чтобы понимать: возможно, сама попытка поиска и есть выход. Потому что, пока вы ищете, вы уже не просто кружитесь по кругу. Вы меняетесь, а значит, изменяется и система.

Он снова берёт чашку, делает небольшой глоток и добавляет уже будничным тоном:

– И ещё… не доверяйте слишком сложным и запутанным решениям. Природа не любит пафоса. Если выход есть, он будет простым. Может, даже скучным. Как уравнение с одним неизвестным из курса математики начальной школы, которое решается в одно действие.

Я киваю, ловлю себя на мысли о том, что не заметил, как вместо моего воображаемого «приятеля» в его рассуждениях он стал употреблять «вы».

– Спасибо, – тихо говорю я и на всякий случай страхуюсь, – Я передам слово в слово наш разговор моему приятелю Шатову. Но мне уже пора идти.

– Конечно, конечно, не стоит благодарности и не смею задерживать, – отвечает старик, хитро улыбаясь, – мне было очень приятно с вами пообщаться. Надеюсь, наша беседа оказалась полезной.

– Конечно полезной, мне тоже очень приятно, Игорь Владимирович!

– Главное, чтобы ваш приятель Шатов не пытался объяснить всё это в поликлинике. Я по собственному опыту знаю, что наши советские врачи теорию относительности Эйнштейна и так недолюбливают, а про петли времени и слушать не станут.

От этой маленькой шутки, привычной для учёного иронии, мне стало ещё больше казаться, что старик не случайно перешёл от «ваш приятель» на «вы».

– Я передам ему.

Мы прощаемся.

Я иду в своих раздумьях и не замечаю, как дохожу до гостиницы.

Перед входом в «Юность» снова три автобуса, из которых высаживаются туристы, футбольные болельщики и те, кто прибыл на концерты.

Проскальзываю мимо швейцара, показывая карту гостя, забираю ключ от номера, подхожу к лифту.

В вестибюле многолюдно. Стою у лифта. За спиной полно людей.

Когда двери кабины раскрываются, я почему-то поворачиваюсь к стойке администратора и вижу, как человек в красном шарфе получает у администратора паспорт и убирает его во внутренний карман пиджака.

Вежливо улыбается, что-то сообщает администраторше, а потом направляется к выходу.

Я пытаюсь вернуться в фойе, но толпа сзади напирает, и меня вносит в кабину.

Приходится ехать вместе со всеми до первой остановки на третьем этаже.

Бегом добираюсь до лестничного пролёта, пулей несусь вниз, прыгая через три ступени, но когда оказываюсь в вестибюле, вижу через витринное окно, как человек в красном шарфе садится в чёрную «Волгу».

Ещё мгновение – и он уедет.

Тщетно пытаюсь прорваться на улицу сквозь поток болельщиков, двигающихся навстречу, но застреваю среди фанатов «Динамо» Киев.

Получаю тычок от того самого мужика, чьи охранники неизменно отправляли меня в нокаут в первые дни.

Не обращаю на него внимание.

Вижу, как машина отъезжает.

Тогда разворачиваюсь и, расталкивая людей, пробиваюсь обратно к стойке администратора.

– Девушка, простите! У меня очень срочный вопрос.

На меня шипят, толкают в ответ, но я пробираюсь в самый первый ряд. Администратор не смотрит в мою сторон и заполняет бумаги:

– Слушаю.

– Вы вот только что отдавали документы мужчине в красном шарфе, вы можете мне сказать, кто это? Как его фамилия и имя?

Его карта гостя ещё лежит у неё на столе, она рассеянно смотрит на неё, потом поднимает на меня глаза:

– Его фамилия Верховенский, а что случилось?

…

Чтоооооо?…

Верховенский?…

Верховенский⁉…

Первый том завершен, добро пожаловать в продолжение истории.

Второй том тут: /work/640858