Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Как когда? Вчера! Последние продал из беличьих хвостов! Суки взяли по дешёвке! Они полтинник стоят, а дали всего трояк!

Он говорит это с какой-то гордостью, и по выражению его лица понимаю, что не каждый художник заслуживает такие кисти.

– Ты же такой талант загубил!

– Ты мне нотации не читай, начальник! – грубо прерывает милиционера бомж. – Я сам как-нибудь разберусь со своими талантами!

Вся его интеллигентность куда-то испаряется, и менты теряют к нему интерес.

Бомж Анатолий пожимает плечами, хитро подмигивает мне и начинает что-то напевать себе под нос.

Милицейский УАЗик у светофора притормаживает, чтобы пропустить троллейбус.

А дальше происходит неожиданное.

Бомж достает из кармана кусок проволоки, с помощью которого умудряется в мгновенье ока отпереть дверь изнутри.

– Валим, Лёха! – алкаш вываливается наружу.

Я секунду смотрю на пустое сиденье, потом сам выпрыгиваю, слыша за спиной матерные проклятия.

Приземляюсь на асфальт и бегу со всей мочи! Через пятнадцать секунд я понимаю, что шансов догнать меня у ментов нет совсем.

Оглядываюсь на бегу и вижу, как они ведут под белы рученьки Анатолия.

Не повезло бродяге. Ещё через две минуты я у метро. Ныряю вниз, смешиваюсь с толпой, прохожу турникет, спускаюсь по эскалатору на платформу.

Понимаю, что я в безопасности. В этом времени нет камер, ни системы распознавания лиц, и менты не сумеют найти меня даже если очень захотят.

На платформе полно людей – яблоку негде упасть.

Подходит поезд.

У-у-у-у-у-у-уу-ууу-уууу.

Двери распахиваются, из вагона высыпает московский люд и гости столицы.

Ныряю в просвет.

Нахожу свободное место у противоположной дверцы. Откидываю голову назад и закрываю глаза.

Вагон ускоряется, мерно покачиваясь, а я пытаюсь собраться с мыслями.

Категорически не хочу думать о двух вещах.

Первое: как я попал в 1987 год?

Мне страшно об этом думать, и я плохо помню физику, чтобы рассуждать о перемещении во времени. Все это очень сложно для моего мозга.

Второй вопрос, на который я не хочу отвечать: почему именно я?

На него тоже нет простого ответа, и сейчас этот вопрос меня вообще не волнует. Ну попал и попал.

А вот ответ на вопрос «кто я сегодня» находится быстро.

Моё сознание полностью вытеснило память прежнего хозяина тела.

Я – это Алексей Кириллов в новом теле.

Есть ли у прежнего хозяина прошлая жизнь, связи и опыт, друзья? Однозначно, да. И Шатов тому подтверждение.

Но я его совершенно не помнил до сегодняшнего дня. Этот бедолага так зациклен на себе и своей идее, что даже не заметил изменений во мне.

Хорош друг, который бросил меня во время драки.

Правда, я сам не лучше. Зажал деньги. Но завтра я ему точно отдам.

Есть ли у меня другие связи в этом времени?

Возможно, у прежнего владельца моего тела есть родители, родня, одноклассники, соседи. Но я их, так же как и Шатова, не смогу узнать.

В памяти о них ничего нет.

По сути, это абсолютно чужие мне люди.

Более того, они-то, хорошо зная «прежнего» Лёшу, наверняка увидят разницу между мной и ним, и легко могут это проверить, задав простые вопросы из прошлого.

Ну типа: как звали первую учительницу, с кем сидел за партой, каким спортом занимался, была ли у меня, Лёши Кириллова, в детстве собака или кошка, чем болел?

Пожалуй, самое умное, что я могу предпринять в моей ситуации, – это сделать всё возможное, чтобы никогда не встречаться с этими и другими людьми, которые знали раньше «моё тело».

Хорошо ли я себя чувствую в новом теле? Да! Вот и отлично!

Значит, вопрос «кто я» – решён.

Теперь нужно подумать, как мне прожить в этом времени.

Ответ из «Как закалялась сталь» всплывает в памяти. Прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

В воображении всплывает девушка Марина из ресторана, а потом Белла.

Вот моя цель! Достойно

Кхе-кхе. Это я, скорее всего, смогу.

Плохо ли в СССР, как рассказывали мне в той жизни?

Пока не понимаю.

Да, тут, конечно, имеется некоторый дефицит. Точнее, если сравнивать с российскими прилавками в будущем, дефицит просто охрененный.

Но, по большому счёту, мне пока много и не нужно.

Было бы что поесть и где спать. Остальное – дело наживное.

Не скрою, непривычно, что тут нет интернета, мобильных телефонов и я вынужден договариваться с Шатовым в том же месте, в то же время, не имея никакой связи.

Нет привычных лент новостей в мессенджерах и соцсетях. Их заменяют людям газеты, в которых новости не такие уж свежие.

Но и это меня волнует меньше всего.

Я и так давно хотел соскочить с бесконечного пролистывания всякой ерунды на экране смартфона.

Ещё из минусов – очереди, но и с этим люди как-то живут.

Если хорошенько подумать, то тут, в советской Москве, есть определённые плюсы.

По крайней мере, больше не нужно думать о выплатах по кредитной карте и ипотеке.

Насколько я понимаю, у меня теперь отсутствуют прежние финансовые обязательства.

У меня нет прошлого багажа в виде брака и развода. Неприятного начальства на работе.

Я молод и здоров. Пока совсем не заметил ни малейших признаков коммунистической диктатуры.

По большому счёту, я не увидел нигде давящих над массами лозунгов на красном кумаче, как это рисуется в фильмах будущего про СССР.

Ну, на Арбате торгуют символикой, флагами, звёздочками и униформой, но даже там не могу сказать, что красного цвета чересчур много.

Наверно, где-то есть КГБ, от которого стоит держаться подальше. Если я не стану выпендриваться, то скорее всего проблем с ними не будет.

В своих мыслях я чуть не пропускаю свою станцию. Поворачиваю голову, вижу надпись «Спортивная» и тут же рвусь к закрывающимся дверям.

Выскакиваю в самый последний момент.

До гостиницы с ироничным названием «Юность» добираюсь за пару минут.

На входе – огромная толпа заселяющегося народа. На улице стоят несколько туристических автобусов

Швейцар, который встречал меня утром, уже сменился. На его месте – другой.

Он лихо разруливает напирающий поток гостей: всех выпускает, но внутрь пропускает строго по списку. Я пробую зайти в вестибюль, минуя очередь.

Швейцар строго требует карту гостя.

Я сбивчиво объясняю, что карта осталась у официантки, с которой должен расплатиться. Он просто отмахивается. Меня тут же оттесняют.

Я охреневаю от такой наглости, но сдаваться не собираюсь.

Снова ныряю в гущу гостей, проталкиваюсь к швейцару и требую пропустить меня, называя цифры номера.

Швейцар непреклонен:

– Карта гостя.

– Так она там! – машу рукой в сторону вестибюля.

– Паспорт есть?

– Он в номере!

– Тогда ждите. Не видите, я гостей пропускаю!

– Так я тоже гость! Чем я хуже других? – меня задевает это разделение. – Это дискриминация! У них тоже нет карты гостя!

– Сначала пропускаем всех, кто по списку, потом остальных. Откуда я знаю, гость ты или фарцовщик!

– Что? Какой нахрен фарцовщик, я тут живу в 609 номере!

Но теперь меня не просто оттесняют – выпихивают самым бесцеремонным образом. С обидными комментариями.

Не все в толпе слышали разговор полностью, слово «фарцовщик» волной проносится над теми, кто штурмует вестибюль.

– Ах ты сволочь спекулянтская, наживаешься на честных людях!

– Да надо просто милицию вызвать, что с ним церемониться!

– Я не спекулянт! Я тут живу! – пробую объясниться, но меня никто не слушает.

– Совсем совесть потеряли! Обнаглели!

– Вот за эту спекуляцию ему кто-то рожу и расквасил!

Я забыл про свои ссадины и разбитую губу. Спасибо, «добрые» люди напомнили.

Один из футбольных болельщиков с жутким украинским акцентом толкает меня в спину:

– Геть, отседа, голодрань, колы тебэ не нававлялы!

Я вскипаю!

– Слышь, отвали…

Глава 9

Важняк Наташа Миру Мир

– Геть, отседа, голодрань, колы тебэ не нававлялы!

– Слышь, отвали!

Я оборочиваюсь, чтобы толкнуть его в ответ, но передо мной как из-под земли выростают ещё двое «гарных» хлопцев, заслоняя своего земляка.

Драться с ними совершенно не входит в мои планы, поэтому я отступаю в сторону.

Начинаю наблюдать за происходящим, стоя чуть поодаль.

Хлопцы усмехаются.

Из разговоров в толпе я понимаю: здесь сошлись три потока: футбольные болельщики, те, кто приехал от Комитета Комсомола на концерт какой-то американской звезды, и те, кто приехал на «антиконцерт» в пику концерту звезды у нас в гостинице «Юность».

Последние гости прибыли тоже по линии ЦК ВЛКСМ.

Интересная, конечно, ситуация.

Я почему-то уверен, что те, кто приехал на «антиконцерт», сделали это не по своей воле и с удовольствием поменялись бы местами с теми, кто должен идти на американскую суперзвезду.

Концерт в гостинице «Юность» был частью Первого международного фольклорного фестиваля.

Усталость и напряжение сегодняшнего дня дают о себе знать.

Мне очень хочется оказаться в своём номере и завалиться на кровать.

Моя официантка может смениться так же, как и швейцар, и я не имел ни малейшего понятия, где в этом случае искать свою карту гостя.

Судя по толкучке, этот швейцар освободится в лучшем случае часа через два.

Нормальные герои всегда идут в обход, как говорил Ролан Быков в одном своём фильме.

Подсказка актера из Айболит 66 неожиданно приносит результаты.

Обходя здание, я замечаю погрузочную площадку ресторана, на которой, о чудо, я вижу ту самую официантку, взявшую мою карту в залог.

Она курит, держа сигарету между двумя прямыми пальцами.

Спешу к ней, доставая деньги из кармана прямо на ходу.

– Я думала, ты не придёшь, – обращается она ко мне на «ты», будто к старому знакомому.

Я не смущаюсь и тоже перехожу на «ты».

– Ты что? Как я мог не прийти?

– Каком кверху! Знаешь, сколько таких умников?

– Вот…

Я протягиваю все имеющиеся деньги в руке – и купюры, и монеты.

Официантка забирает точную сумму, затем достаёт из кармана передника мою карту, протягивает её мне.

Я предлагаю взять больше на чай за беспокойство, но она качает головой и говорит:

– Ты так легко не отделаешься.

Чтобы это ни значило, я счастлив. Теперь я могу попасть внутрь гостиницы.

Она докуривает свою сигарету, очень сексуально тушит бычок о каблук, чуть обнажая бедро выше колена, и собирается уходить.

Спрашиваю:

– А можно с тобой в гостиницу тут зайти?

– Сдурел? Там тебя сейчас шеф как раз встретит и горячей поварёшкой как даст по кумполу. У нас настоящий дурдом ожидается. На кухне все злые как черти. Иди через главный вход.

– Понял, – я отступаю, поднимаю ладони в знак того, что сдаюсь, – а почему дурдом?

– Концерт, футбол. Тебе вечером место придержать?

– В каком смысле?

– В коромысле! Глупенький, что ли? Место за столиком? Будет полная посадка и очередь.

Мне, оказывается, фартит. Эта миловидная женщина непонятно почему испытывает ко мне симпатию.

– А, конечно, придержать. Я просто не понял, почему место, а не столик?

Я уже думаю о том, что постараюсь под любым предлогом пригласить Марину, избавившись от второго секретаря Николая.

Официантка прерывает мои мечтания, возвращает меня на землю.

– Во даёт! Ну просто вылитый Олег Попов! Шутник ты. Мест не будет вообще!

– Кто это, Олег Попов? – я улыбаюсь в ответ.

– Нет, ну ты точно, комик!

Потом протягивает мне ладонь, представляясь:

– Наташа…

Я протягиваю в ответ руку, но тут же соображаю, что отвечать комсомольским рукопожатием – настоящее варварство по отношению к женщине, заботящейся о том, чтобы я гарантированно попал на ужин.

Поэтому поворачиваю её кисть ладонью вниз, едва касаюсь губами кожи.

Представляюсь в ответ:

– Лёха, – потом, через секунду, добавляю: – Алексей Кириллов.

Наташа сильно смущена, она не ожидала моего поцелуя руки.

Складывается такое ощущение, что ей никто никогда не целовал рук.

– Я уже поняла, что Кириллов, – она намекает на фамилию на карте гостя, – ты так больше не делай.

– Что не делай?

– Не целуй рук.

– Это ещё почему?

– Не принято так, будто сам не знаешь.

– Как так?

– Ну не знаю, как-то по-дореволюционному.

Я улыбаюсь в ответ.

– Хорошо. Буду по-революционному.

– Не умничай. Ты тут тоже по комсомольской линии?

– Нет, – меня так и подмывает наплести ей историю, что я спецагент или что-то в этом духе, но я вовремя себя останавливаю, – просто обычный студент.

Она смотрит на меня с недоверием.

Скромнее и осторожнее нужно быть. А вдруг она сама из этого – из КГБ.

Мне геморрой с органами не нужен.

– Ладно, не хочешь – не говори. Просто «обычные» студенты у нас тут не останавливаются. Мне пора. Приходи не позже восьми вечера.

– Заметано.

Стараюсь выдать самую обаятельную улыбку.

Но Наташа не отвечает и с задумчивым видом исчезает за большой дверью, оббитой оцинкованной жестью.

Возвращаюсь ко входу.

Толпа всё ещё не рассосалась, и даже тот вредный украинец, пихнувший меня, всё ещё стоит у входа.

Протискиваясь мимо, я стараюсь как можно больнее ткнуть его локтем в рёбра, и пока он оборачивается, пытаясь понять, кто его боднул, я проскальзываю с другого бока к швейцару и тычу ему в лицо картой гостя.

Он молча пропускает меня с недовольным выражением лица.

Я на секунду задерживаюсь, ища взглядом тех, кто кричал мне, что я спекулянт. Но не нахожу. Видимо, они уже прошли вперёд.

Смотрю на оставшихся людей вокруг.

Мне становится их немного жаль. Уставшие лица, сумки, чемоданы.

Они не знают, что я из будущего.

И вся их суета с концертами, антиконцертами, футболами через три-четыре года не будет иметь никакого значения.

Всё это просто перестанет существовать.

Они живут своей жизнью, и для них 1987 год – это просто настоящее.

У них есть свои заботы, свои радости и горести. Они верят в светлое будущее, в доброту, в коммунизм.

Не все, но большинство. А у меня один выход: помалкивать в тряпочку и постараться стать частью этого.

У лифта и стойки администрации полно людей, идёт заселение. Простояв в очереди, а здесь везде очереди, к которым я понемногу привыкаю, получаю ключ от номера.

Решаю подняться пешком. Пока иду вверх по лестнице, думаю о том, какие у меня есть преимущества.

Я знаю, что случится в будущем. Я знаю, что перестройка приведёт к развалу СССР.

Я знаю, что появятся компьютеры, интернет, мобильные телефоны.

Я знаю, что будут дефолты, кризисы.

Знаю, что криминал на пару с олигархами, как цунами, накроет и опустошит одну шестую суши – нашу страну.

Но я также знаю, что большинство этих людей выживет и рано или поздно научится жить по-новому.

В принципе, если я не буду дураком, то смогу жить припеваючи. И даже очень.

Я могу заработать хорошие деньги, не рискуя.

Могу избегать опасностей, которые другим будут казаться неизбежными.

Могу предсказывать события, которые ещё не случились, и выглядеть гением. Могу даже стать кем-то типа Ванги.

А может, даже я стану самым богатым человеком в России.

Нет. Отбрасываю эту мысль, потому что понимаю: быть очень богатым – это ещё большая несвобода, чем нищета.

Когда открываю дверь, то останавливаюсь в замешательстве.

На второй кровати в номере лежит мужик и посапывает во сне. На стуле развешана одежда, а на столе лежат чужой портфель, папки и письменные принадлежности.

Делаю шаг назад, чтобы сверить номер на карте и на двери.

Нет, всё точно: 6–09.

Догадываюсь, что ключ бы не подошёл к замку от другого номера.

Прохожу, нужно объяснить мужику, что он ошибся номером. Вошёл не в ту дверь.

Тихонечко толкаю в плечо нежданного гостя.

– Уважаемый, проснитесь…

Человек лет сорока пяти – пятидесяти открывает один глаз и косится на меня.

– А? Что? – беспокойно интересуется мужчина в белой майке и трусах.

– Вы, извините, что пришлось вас разбудить. Но вы ошиблись номером. Это мой номер.

– Да? – он поднимается, опускает ноги и присаживается на край кровати. – Не может быть.

Он обхватывает взлохмаченную голову. Морщится. Наверно, от боли? Кажется, у него вчера была весёлая ночка.

А может, даже весёлое утро, потому что в комнате явственно присутствует запах перегара.

Во даёт!

– Может, может. Это мой номер, я здесь живу.

Он поднимает указательный палец вверх:

– Момент!

Встаёт и роется в бумагах на столе. Пока он это делает, я с интересом разглядываю его.

Белые трусы-плавки из х/б выглядят несколько комично, что нисколько не смущает их обладателя.

Тёмные глаза, тёмные волосы.

В его внешности угадывается уверенная, чуть уставшая зрелость.

Кожа на лице давно не гладкая, но пока и не постаревшая, не испещрена глубокими морщинами. Мясистая. Немного рыхлая и поблекшая, но ещё сохраняющая форму.

В нём сочетаются определённая опрятность и лёгкая небрежность, он чем-то напоминает актёра Сергея Маковецкого.

А уже в следующее мгновение он протягивает мне свою карту гостя:

– Вот. Всё верно. Шесть-ноль-девять.

Разглядываю фамилию и номер на картонной карточке: Горемыкин П. Д. 6–09.

– И всё же это какая-то ошибка. Я здесь живу, – повторяю я. – Это мой номер…

Незнакомец забирает карточку, кладёт её во внутренний карман своего пиджака и укладывается обратно в кровать.

– Не будь единоличником. Тут из твоего – твоё барахло и твой писюн. Остальное у нас всё общее, социалистическое. По крайней мере здесь, в гостинице «Юность».

Меня возмущают слова, но я решаю не спорить и отправляюсь обратно на первый этаж к стойке администратора.

После получасового ожидания в очереди раздражённый администратор на мои претензии и требование переселить Горемыкина П. Д. сообщает мне, что подселение – это нормальная практика.

Что гость оплачивает койку, а не номер.

Мы живём в стране развитого социализма, а не на буржуазно-капиталистическом западе, и если мне не нравятся порядки, то я могу съехать прямо сейчас, потому что гостиница и так переполнена.

И ей нужны свободные места.

В её глазах читается укор за мою чёрную неблагодарность.

По недовольным взглядам окружающих понимаю, что возможность заселиться в гостиницу в самый разгар отпускного сезона сродни чуду.

Съезжать некуда, и я вынужден мужественно принять этот удар судьбы в виде соседа Горемыкина в своём номере.

Возвращаюсь в номер. И бухаюсь на свою кровать.

Горемыкин лежит спиной ко мне и ехидно интересуется:

– Ну что? Переезжаешь в трёхкомнатный люкс?

– Да ладно, хватит вам издеваться. Остаюсь я здесь, с вами.

В моей душе теплится надежда о том, что Горемыкин приехал на концерт по комсомольской линии и завтра уже свалит.

Хотя по возрасту он на комсомольца совсем не похож.

Ну, может, руководитель какой-нибудь или куратор.

Чёрт разберёт их партийную иерархию.

– А вы тоже на концерт или на футбол? – осторожно интересуюсь я. – Кстати, меня зовут Алексей.

– Хорошее имя, – он поворачивается и представляется. – Павел Дмитриевич. Футболом не интересуюсь, хотя знаю, что сегодня играют «Динамо» Киев с ЦСКА.

– Тогда откуда знаете? – удивляюсь его ответу.

– По долгу службы следователь по особо важным делам обязан знать всё.

Ох, ни хрена себе! То от ментов убегал, к другим прибежал.

Так вот откуда в нём чувствуется выправка и внутренняя стойкость.

Сердце застучало. А вдруг он сейчас начнёт расспрашивать, кто я и откуда, и спалит меня моментально.

– Кириллов, ты случайно паспорт не терял?

Блин, это что, вопрос с подвохом? Облизываю губы и решаю не врать.

– Терял, – отвечаю, вспомнив утренние поиски.

– Вот там, на полочке у тебя над головой, твой паспорт. За кроватью валялся.

– Спасибо, – поднимаюсь, вижу в указанном месте ту самую обложку и быстро убираю его в чемодан.

Желание отдохнуть и поваляться в кровати давно улетучилось.

Теперь я хочу свалить от этого следователя, пока он не занялся моим прошлым.

Придумываю причину: уйти, не попрощавшись или не объяснив, куда иду, как-то невежливо.

– Мне тут в книжном нужно кое-что посмотреть. Вы отдыхайте, Павел Дмитриевич, я попозже вернусь.

– Валяй, студент, – Горемыкин начинает устраиваться поудобнее на своей кровати, а я выскальзываю в коридор.

Время на часах – примерно 16:45. Я спускаюсь на первый этаж, вестибюль снова переполнен.

Волна болельщиков «Динамо» Киев подхватывает меня и выносит прямо на улицу, как щепку.

Вокруг – море лиц. Возбуждённых, радостных, ожидающих праздника.

В основном мужчины с усами и без.

Они громко обсуждают предстоящий матч.

Звучат фамилии футболистов – Блохин, Бессонов, Демьяненко. Вспоминают прошлые игры, кто-то спорит о тактике, но в голосах – предвкушение игры.

Это совсем не те болельщики, которых я видел в будущем. Там – крики, маты, фаеры, дым, разбитые бутылки и стычки с полицией.

Никаких тебе «…Атомная бомба нет! Нейтронная бомба нет, водородная бомба нет, шариковая бомба нет, шарикоподшипниковая бомба нет, пластиковая бомба нет, мужик в шляпе нет, мужик без шляпы нет, женщина, которая поёт, нет, женщина, которая…»

Здесь – другой мир. Люди улыбаются, переговариваются, смеются, их лица остаются светлыми.

Царит какая-то праздничная атмосфера.

Поток болельщиков выносит нас к метро.

Коренастый мужик с усами и в синей кепке отделяется от товарищей и обращается ко мне с украинским акцентом и смешно «гыкает»:

– Купи билетик, хлопец! По госцене отдам – полтора целковых!

Я мотаю головой, а сам продолжаю наблюдать за болельщиками. Замечаю того самого грубияна из очереди.

Он стоит поодаль, прислушивается к нашему разговору, смотрит на меня недобрым взглядом.

– Слышь, хлопчик! – продолжает мужик в синей кепке. – Не хочешь за деньги, давай за так. Поехали с нами на футбол! У меня кум заболел, не смог приехать! Будешь за «Динамо» болеть?

Я выдавливаю улыбку:

– Не мужик, не могу. Спасибо, у меня дела. Мне через пару часов в гостинице нужно быть.

– Ну, как хочешь! – усмехается он, разворачивается и уже уходит…

Тех двух парней, вставших на его защиту, нигде не видно, грубиян тоже это осознаёт.

На его лице – тревога.

Делаю шаг в его сторону, он отводит взгляд и тут же присоединяется к выходящим людям.

Через несколько секунд он сливается с толпой, и я теряю его из виду.

Хрен с тобой, дядя. Бегать за тобой я не стану. Хотя я с удовольствием объяснил бы тебе, что некультурно пихать граждан и обзывать их спекулянтами.

Когда толпа редеет, решаю прогуляться по окрестностям.

Я отхожу от метро, сворачиваю налево и иду по Большой Пироговской.

Спокойная улица, деревья, старые здания недалеко от Новодевичьего монастыря.

И тут я вижу кинотеатр «Спорт».

Серое здание с арочными колоннами, кассами по центру.

Перед ним – сквер со скульптурной композицией. Две мужские фигуры держат над головой земной шар.

Но она отличается от той, которую я помню. Тут в 1987 году есть ещё третья фигура. Это женщина, идущая впереди и указывающая дорогу.

В моём прежнем времени её нет.

Видно, что девушка не выдержала тягот перестройки и трудных 90-х.

Судя по всему, кинотеатр «Спорт» занимает нижние этажи жилого дома.

Соблазн скоротать время в кино велик.

У кассы читаю стоимость билета.

В принципе, я могу потратить пятьдесят копеек из денег Шатова, так или иначе мне придётся завтра отрабатывать.

Изучаю афиши.

На одной – угрюмый парень, почти мальчишка, смотрит исподлобья.

Крупные буквы: «Плюмбум, или Опасная игра».

Помню, что-то слышал про этот фильм – вроде про подростка, который втирается в доверие и помогает милиции ловить преступников.

Мрачная драма. Чего-то мне совсем не хочется смотреть перестрелочную чернуху.

Рядом – вторая афиша. «Одинокая женщина желает познакомиться».

На плакате – женщина. Она сидит на скамейке в каком-то сквере, пальто накинуто на плечи, потухший взгляд устремлён вниз.

Мелодрама. Тоже не моё. Я уже собираюсь идти дальше, но замечаю, что ко мне направляется парнишка примерно моего возраста.

Он останавливается в двух шагах от меня и тихо спрашивает:

– Пойдёшь с нами смотреть видак, братишка? Есть одно последнее место.

– Что смотреть? Видак? – переспрашиваю, не понимая, что именно он предлагает.

Он кривит презрительную гримасу:

– Ну, фильм смотреть на видеомагнитофоне.

Предложение посетить подпольный кинотеатр кажется мне заманчивым. А вдруг это развод?

– Это у вас типа подпольный видеосалон?

Парнишка опасливо оглядывается по сторонам.

– Да не ори ты. Идёшь? Нет?

– А какой фильм?

– «Челюсти» слыхал?

– Слыхал. А сколько он по времени длится? Мне до восьми нужно вернуться.

– Два часа. Успеешь.

– А сколько стоит?

– Ты же в первый раз?

Я киваю.

– Сегодня для тебя со скидкой. Всего трешник.

– Нет, трешник для меня дороговато.

Он не сдаётся.

– Ну хорошо, сегодня для тебя со скидкой – рубль устроит?

Памятник с сквере у кинотеатра выглядел так:

В 90ые так:

Сегодня так:

Женщину так и не вернули!

Глава 10

Челюсти

– Устроит, – говорю я. – А где это?

– Здесь недалеко, пошли.

Он разворачивается, засовывает руки в карманы и деловито шагает в сторону Пироговской улицы.

Я испытываю страх и жгучий интерес одновременно. Боюсь, что в подворотне на меня нападут, дадут по кумполу и отберут все деньги, поэтому внутри готовлюсь бежать в любую секунду.

Сердце колотится, ладони потеют, но я иду следом, стараясь держать дистанцию.

Мы проходим мимо старого пятиэтажного дома с облупившимся фасадом.

У дальнего угла стоят четверо.

Парочка лет под тридцать – мужчина и женщина, они о чём-то тихо переговариваются.

Две полноватые молодые девушки-подружки лет двадцати пяти, одеты в широкие яркие штаны и светлые кофты.

Понимаю, что ни девчонки, ни их наряды совсем не в моём вкусе.

Мы подходим к ним, мой провожатый спрашивает:

– А где этот? Соскочил?

Одна из девушек в штанах оранжевого цвета отвечает:

– Сказал – сейчас придёт.

– Семеро одного не ждут, пошли.

Группа присоединяется к нам, тревога отпускает меня, эти люди не похожи на грабителей.

Мы снова шагаем.

За спиной слышатся шаги, оборачиваюсь – там мужик за сорок – командировочный с пластиковым дипломатом в руке, догоняет нас бегом.

На его лице читается недовольство.

– И далеко идти? – спрашивает он парнишку.

– Тут всё рядом, дядя. Скоро дойдём.

Ещё через пару минут провожатый заводит нас через арку во внутренний двор жилого дома, останавливается у подъездной двери, ведущей в обычный жилой дом.

Деревянная дверь с облупившейся коричневой краской приоткрыта.

– Так, с каждого по рублю. Так-то у нас пять, но сегодня скидка в честь Дня парашютиста.

– А разве все среди нас есть парашютисты? – интересуется командировочный.

От него прям пахнет кислым табаком. Я не курю, и мне особенно неприятен этот запах.

Я первым протягиваю деньги. Мне отсчитывают сдачу с пяти рублей.

– Я парашютист-инструктор! – отвечает парнишка. – Девчонки, а вы прыгали когда-нибудь? Хотите устрою?

Те с улыбкой мотают головами.

– Ну как хотите.

После того, как все рассчитываются, парень деловито убирает все деньги в карман.

С довольным видом приглашает всю компанию следовать за ним.

– В подъезде не шуметь.

Мы молча поднимаемся на четвёртый этаж и попадаем в самый настоящий подпольный клуб любителей западного кино.

В прихожей куча обуви – пар двадцать, наверно, не меньше. Запах соответствующий.

– Разуваться здесь, – показывает провожатый.

Мы идём по длинному коридору.

В комнатах справа и слева стоят допотопные телевизоры с выпуклыми линзами, к ним подключены прямоугольные коробки. Те самые видаки.

Зрители, иногда сидящие прямо на полу, смотрят разные фильмы. В одной из комнат показывают фильм с Брюсом Ли в жёлтом костюме, рубящегося с негром гигантского роста.

В другой, слева, комнате идёт «Эммануэль».

Увидев мельком постельную сцену из фильма, девчонки хихикают, прикрывая рты ладошками.

Командировочный нервничает и вытирает носовым платком пот с лица.

В третьей голос переводчика с прищепками на носу озвучивает Дона Корлеоне: «Ты пдиходишь ко мне, пдосишь о спдаведливости, но дедаешь это без уважения!»

Нас размещают в пустой комнате.

– Попрошу ничего не трогать, – предупреждает провожатый.

Мы киваем.

Кто-то садится на диван, кто-то – на кресло, мест немного. Я с девчонками сажусь на пол и оглядываю комнату.

Я в таких квартирах никогда не бывал. Она старая, ещё дореволюционная.

Мне кажется, что она должна принадлежать какому-нибудь профессору.

Квартира будто хранит в себе тихий, размеренный ритм профессорской жизни – в ней нет показной роскоши, но ощущается интеллигентность.

Высокие потолки с чуть пожелтевшей от времени лепниной словно приподнимали пространство над суетой улицы.

Старый скрипучий паркет.

Тяжёлые деревянные двери со стёклами и латунными ручками.

Похоже, что наш «кинозал» когда-то служил кабинетом.

Здесь стоит массивный книжный шкаф, до отказа набитый томами в тёмных переплётах; корешки местами стёрлись от частых прикосновений.

Пахнет книжной пылью, бумагой и табаком.

На стене висят настенные часы с маятником, который неторопливо раскачивается, подчёркивая вневременной дух этого дома.

У окна – письменный стол с зелёным сукном и лампой: на нём – стопка книг, и чернильница с пером, впрочем без чернил, остро заточенные карандаши.

На этажерке теснятся журналы с пожелтевшими страницами.

Наконец парашютист – так я окрестил парнишку, который привёл нас сюда – включают телевизор, задвигает плотные шторы на окнах.

В комнате воцаряется полумрак, мы сидим в тусклом отсвете от экрана, на котором мерцает «белый шум».

Парашютист предлагает сигареты и прохладительные напитки.

– Есть «Мальборо», двадцать за пачку, есть «Пепси» по пятёрке, вкус Америки! Кто-нибудь желает? – негромко спрашивает он.

Командировочный кривится:

– У нас в Кишинёве это «Мальборо» по рубль пятьдесят никто брать не желает, а ты за двадцать толкаешь!

Парень в ответ отшучивается:

– Цена не приговор, можно и поторговаться. Вся прибыль – голодающим детям Африки. Я никого не заставляю.

Но никто не желает.

– Свои курить здесь нельзя, если приспичит – выходите по одному на площадку ниже. Фильм не останавливаем. С соседями не болтать, ни в коем случае не рассказывать, что пришли фильм смотреть, бычки не бросать, там есть пепельница.

– Давайте уже начинать, – подаёт голос девушка, пришедшая с парнем.

– Сейчас начнём, – говорит парашютист и извлекает из бумажного футляра чёрную видеокассету с белыми пластмассовыми бобинами.

Кассета крупная, почти как стандартная книга. На торце на этикетке от руки написано название фильма: «Челюсти-Ужасы».

Пока он вставляет кассету в видеомагнитофон,

одна из девчонок хвастается, что прочитала роман «Челюсти».

Он был напечатан в журнале «Иностранная литература» за 84-й год.

За номерами с романом в библиотеках стояли огромные очереди, потому что там есть места «про это».

– Про что «про это»? – краснея, интересуется командировочный. – Пфф, про трахание, что ли?

«Трахание» звучит с пренебрежением, будто эта часть человеческой жизни совсем не достойна ни грамма его внимания.

Девчонки замыкаются и отмалчиваются.

Меня забавляет, что люди не готовы произнести слово «секс».

Похоже, что тут оно под запретом.

На самом деле я знаю таких мужиков. Они так пренебрежительно говорят о сексе только потому, что у них самих жуткий «недотрах».

И командировочный пришёл на просмотр скорее всего для того, чтобы увидеть и запечатлеть в памяти хотя бы пару «клубничных» образов.