Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Мимо проходят люди – кто-то отворачивается, кто-то смотрит с любопытством, но никто не останавливается.

Я приподнимаю голову. Смотрю в сторону метро. Там, в толпе, за стеклянными дверями мелькает джинсовая жилетка со значками.

Кажется, он хочет выйти обратно на улицу, идя «против шерсти».

Ему никак не удаётся протиснуться сквозь плотную толпу, направляющуюся с улицы в вестибюль станции.

Медленно поднимаюсь на ноги. В груди – тупая боль, висок и щека поцарапаны и саднят.

Конечно же моя одежда испачкана.

Жилетка наконец-то находит небольшой пробел в движении людей и выбирается на улицу.

Патлатый парень вроде как спешит мне на помощь.

Отряхиваю штаны, в голове – одна мысль: «Спасибо, дружок. Но уже поздно, раньше надо было бежать мне помогать».

Ищу глазами того, кто мог бы быть похож на Шатова, кто ищет меня.

Люди, видя, что я оклемался, возвращаются к своему привычному движению. Такой мелкой дракой этот великий город не удивишь.

Отхожу в сторонку, присаживаюсь на бордюр и ощупываю губу. На пальцах немного крови.

Вдруг слышу голос рядом:

– А чо ты сразу со мной не сбежал?

Поднимаю глаза… Мать сурка!

Рядом стоит патлатый. Длинные тёмные волосы падают на лицо, он постоянно их откидывает резким движением головы.

На выбеленной и потёртой джинсовой безрукавке, которую называют варёнкой, нашивки и значки разных советских рок-групп: «Кино», «Аквариум», «Алиса» и флаг ГДР.

От его вопроса меня берёт оторопь.

– В каком смысле, чего сразу не сбежал? Ты издеваешься?

– Нет, ну правда, чего ты не сбежал?

Ни хрена себе нахальство. Мне только что отрихтовали рёбра, а он имеет наглость меня в чём-то упрекать?

– Ну вообще-то я за тебя впрягся.

Он хмурится, силясь понять значение последнего слова.

– Я дурак, полез тебя защищать, они меня повалили и хрен знает чем отделали ногами, поэтому я никак не мог «сбежать» при всём желании.

Он виновато извиняется.

– Ты прости, – бормочет он. – Ты же видел, какие они были здоровые? Я же не умею драться. Ты же знаешь.

Так, минуточку, что значит «ты же знаешь»?

Я молчу несколько секунд, переваривая услышанное. А не тот ли это Шатов? Решаю проверить свою догадку:

– Ты Иван Шатов?

Он смотрит на меня в упор, при этом удивлённо приподнимает брови.

– Ты что, вчера перепил? Плохо помнишь?

– Что-то типа того, – говорю я и перехожу к делу, – Шатов, а у тебя деньги есть?

Теперь уже Шатов таращится на меня. Выражение лица у него становится таким, будто я говорю на марсианском языке.

– Что значит «деньги есть»? – переспрашивает он.

Кажется, он туповат. Даже хуже, чем тот Николай с нахмуренной Мариной.

Я вздыхаю и формулирую проще:

– Деньги. Рубли. Есть? Одолжи мне рублей десять.

Шатов смотрит на меня с искренним удивлением.

Он молчит несколько секунд, потом разводит руками:

– Нет, мне кажется, ты точно перепил. Я же приехал, чтобы забрать долг.

– Долг? – переспрашиваю я, пытаясь понять, о чём он говорит. – Какой ещё долг?

Шатов смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.

– Ты издеваешься? – говорит он. – Ты обещал мне, что сегодня вернешь десятку, которую занимал у меня раньше.

Так стоп. Реальность стала поворачиваться ко мне другим боком.

У меня не просто нет денег, я ещё и в минусе?

Похоже, что предыдущий владелец этого тела был ещё тем раздолбаем.

И сейчас мне нужно разгребать его косяки.

– Лех, – продолжает Шатов, подходя ближе, – мне деньги нужны. Мать сказала, что больше до конца месяца ничего не пришлёт. Мне хлеб купить не на что, я со вчерашнего дня не ел.

Здравствуйте, приехали. Я провожу рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.

Что мы имеем? Школу за плечами, диплом о высшем образовании, опыт работы мастером по строительству мостов.

Последнее можно смело отбросить – в Советском Союзе восемнадцатилетнего пацана никто не поставит мастером.

Первые два пункта – школу и строительный университет – тоже можно отбросить, потому что деньги нужны сегодня, чем быстрее, тем лучше.

Во-первых, нужно расплатиться в ресторане, во-вторых, с этим трусливым почитателем советского рока.

И тут меня осеняет гениальная идея.

– Слушай, – говорю я, глядя на Шатова, – ты любишь рок?

Он удивлённо поднимает брови.

– Ну да, ты же знаешь.

– Ты петь умеешь?

– Ну да. Немного умею. Странный вопрос.

– Есть хоть какие-то деньги?

Шатов колеблется, потом протягивает ладонь. На ней лежат несколько медных монет.

– Десять копеек, – говорит он виновато, – это всё, что есть…

Я резким движением отбиваю его ладонь снизу вверх, перехватываю монетку.

– Поехали, – говорю я.

– Куда? – настороженно спрашивает он.

– Увидишь!

Мы подходят к автомату. Размениваю монетку на два пятачка.

Потом подхожу к турникету, засовываю одну монетку в прорезь приёмника, вторую отдаю Шатову.

Резиновые клыки разъезжаются в стороны.

Московский спрут, раскинувший свои щупальца глубоко под землёй под великим городом, впускает нас в своё чрево.

Я знаю, как легко заработать 26 июля 1987 года

Глава 5

Сукины дети Арбата

Мы спускаемся вниз. На платформе ощущается высокая влажность.

Гул московского метро, который ни с чем не спутать, нарастает – сначала далёкий, потом он слышен всё ближе и ближе.

Поезд прибывает на платформу и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.

«Уууу-ууу-уу-у»

Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.

Внутри вагона тусклый свет, исходящий из плафонов, похожих на перевёрнутую женскую шляпку. Кожаные сиденья вдоль стен заняты.

Много свободных мест. Народу в поезде не много. Я прохожу в середину вагона, Шатов плетётся за мной.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Фрунзенская».

Поезд трогается, снова появляется монотонный гул по нарастающей.

Я поднимаю глаза и вижу её.

Она стоит у двери, держится за поручень. Девушка лет двадцати, со светлыmi вьющимися волосами и большими голубыми глазами.

В руках – носовой платок, она то и дело прижимает его к уголкам глаз.

Слёзы катятся по лицу, она пытается их сдерживать, но не может.

У неё красивое лицо – мягкое, но в то же время с чёткими скулами.

Глаза блестят от слёз, и в них столько боли, что я невольно задерживаю на ней взгляд. Я перевожу взгляд чуть ниже – и на мгновение теряю себя.

Шея, ключицы, белая блузка, которая облегает грудь. Талия узкая, бёдра – плавные, женственные линии.

Пипец, какая привлекательная!

Она ловит мой взгляд, и на секунду я чувствую себя неловко. Может, стоит подойти, спросить, что случилось, предложить помощь.

Но я отворачиваюсь, смотрю в окно, в чернеющую темноту тоннеля.

На сегодня с меня хватит приключений. Тем более, что моя физиономия не в лучшей форме после того, как меня отдубасили качки.

Шатов что-то лопочет.

Я плохо слышу его голос сквозь шум движущегося поезда.

В тоннеле вагон раскачивается из стороны в сторону.

Сквозь открытые форточки доносится оглушающий свист, режущий барабанные перепонки, словно кто-то выдаёт по нескольку громких нот на свирели или флейте.

Половину слов Шатова я по-просту не разбираю.

Но потом до меня доходит – он рассказывает о рок-музыке.

У моего знакомого бредовые идеи.

О том, что перестройка и гласность – это шанс на светлое будущее, но старшее поколение всё ещё боится, а молодёжи уже всё равно.

О том, что комсомол, партия, карьерные лестницы – всё это ложь, а правда – в музыке. Он говорит так, как будто читает лекцию.

– Понимаешь, – говорит он, – они боятся рок-музыки, потому что она говорит правду. Она о свободе. Она о том, что можно быть собой, а не тем, кем тебе приказали быть.

Млять, что за труха у него в голове?

Набитый опилками, как Винни-Пух, Шатов монотонно бубнит про то, что он видит, чувствует, что рок станет новой религией Советского Союза.

В Бога уже почти никто не верит, в коммунизм и коммунистическую партию тоже, а рок несёт новые смыслы.

Он продолжает, а я слушаю его и понимаю, что он ужасный зануда.

Он говорит о музыке, о Цое и Кинчеве как о пророках, о кассетах и магнитофонах как о священных артефактах.

Он меня бесит. Мне деньги нужны, а не идиотские размышления про барабаны и гитары.

– Умрёт твой Цой! – зло сообщаю Шатову, когда вагон стоит на перроне и мы можем слышать друг друга.

– Как это умрёт?

– Вот так! Разобьётся на машине!

– Когда? – у Шатова глаза лезут на лоб, ему трудно переварить услышанное.

Пытаюсь вспомнить, кажется, в 90-м году.

– Года через три примерно.

– Не может быть! – Шатов явно расстроен. – Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать, что будет через три года.

– Могу…

Я понимаю, что сболтнул лишнего, но объяснять ему, что я из будущего, себе дороже.

– Как у тебя с учебой? – спрашиваю я его, чтобы сменить тему.

Он таращится на меня.

– Учёба? – переспрашивает он. – Ты о чём? Учёба же в сентябре. Зачем о ней сейчас думать?

Я киваю.

Девушка с платком уже успокоилась и проходит к выходу. Блин, очень хороша. Если бы не Шатов и его долг, я бы с ней познакомился.

Мы втроём выходим на станции «Арбатская». Шатов идёт рядом, продолжая говорить о чём-то своём, но я почти не слушаю его.

Ласкаю взглядом стройный стан незнакомки, ушедшей вперёд.

Когда мы выходим на Старый Арбат, я окончательно теряю её из виду.

Теперь я иду и думаю о том, как заработать денег. Здесь просто море возможностей!

Денежка мне нужна для того, чтобы поскорее расплатиться с официанткой в гостинице, отдать долг Шатову, ну и свалить от него и его дурацких идей.

Желательно сегодня.

Когда мы идём по пешеходному Арбату, я смотрю и не узнаю его.

Не тот Арбат, который я помню в будущем – причёсанный, дорогой, с подсветкой и брусчаткой.

Здесь всё по-другому. Немного грязновато, нелепо – и при этом по-своему мило и душевно.

Много обветшавших и заколоченных зданий. Везде происходит бойкая торговля со столиков.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят трое панков.

Ирокезы на головах, цепи, нашивки, кожаные жилеты. Они лениво переговариваются между собой, иногда смотрят на прохожих с вызовом, но никто не обращает на них внимания.

В толпе много иностранцев. Западные туристы.

Их видно сразу – по одежде и манере держаться. Они отличаются от нас во всём: в походке, в выражении лица, по тому, как они держат руки в карманах.

Мозг сам, без моей воли, выхватывает их из общей массы и помечает туристов.

Впрочем, ни благоговения, ни интереса я к ним не чувствую.

Наоборот, ловлю себя на том, что они вызывают у меня лёгкое раздражение. Слишком нарядные, слишком сытые, слишком довольные. Одним словом, слишком нездешние.

Один из панков – высокий, худой, с цепочкой из скрепок – вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Две девушки, проходя мимо, решаются подойти. Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить.

Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, потом отвечает так, что его слышит половина улицы:

– Был папирос, да и тот прирос.

Дружки его мерзко смеются.

Девушки отворачиваются, уходят быстрее, не оборачиваясь.

Идём дальше. Переполненная. Рядом с ней валяется вафельный стаканчик – фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.

Видимо, кому-то показалось невкусным.

Дальше – галерея шаржистов. Прямо на тротуаре мольберты, художники сидят на раскладных стульчиках, предлагают прохожим нарисовать карикатуру за несколько рублей.

Один из них уже рисует, с улыбкой, глядя на свою модель – мужчину в кепке, который сидит на стуле и пытается сохранять серьёзное лицо.

Книжные развалы чередуются с лотками с матрёшками, значками, продаются шапки-ушанки, тельняшки. Шумно. Многолюдно.

И тут слышу – звуки музыки, которые постепенно нарастают откуда-то сбоку.

Она ритмичная, монотонная одновременно. Я поворачиваю голову. Теперь вижу их.

Шествие кришнаитов. Человек десять, все в оранжевых одеждах – длинные просторные облачения, похожие на рясы, головы выбриты, у некоторых крошечные хвостики на затылке.

Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся какой-то странной, восторженной улыбкой.

Впереди колонны – высокий парень чуть старше меня возрастом, с мощным торсом, его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот.

Он бьёт в двусторонний барабан – что-то вроде небольшого бочонка, подвешенного на ремне через плечо.

Стучит то по правой, то по левой стороне, и звук разносится по улице.

Сразу за ним – женщина с бронзовыми тарелочками в руках. Она ударяет ими друг о друга в такт барабану, издавая звонкий, острый звук, который пронзает воздух.

Остальные кришнаиты идут следом, хлопают в ладоши и громко поют:

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Мы с Шатовым пропускаем людей в оранжевых одеждах мимо себя.

Один из карикатуристов хватает меня за рукав.

– Молодой человек, не желаете дружеский шарж? – спрашивает он с улыбкой, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

Там узнаваемые лица – советские знаменитости, актёры, политики, нарисованные в стиле карикатурных шаржей.

Я смотрю на рисунки, потом на него. Он чувствует моё сомнение и сразу предлагает:

– Садитесь, это всего пятнадцать минут и совершенно не дорого!

– Не дорого – это сколько? – интересуюсь я.

– Всего пятнадцать рублей! По рублю за минуту, разве это дорого?

– Это очень дорого, папаша, – отвечаю я художнику-коммерсанту.

– Тогда давайте за десять, – не сдаётся он.

– Нет, спасибо.

– Пять!

Я машу рукой, и мы с Шатовым двигаемся дальше.

В уме я прикидываю: средняя зарплата по стране – насколько я помню, рублей сто тридцать, что-то около того.

Рубль в минуту – шестьдесят рублей в час. За два часа работы – сто двадцать.

Он получает почти месячную зарплату. Недурно. Может, научиться рисовать карикатуры?

Конечно, он загружен не каждую минуту, но, скорее всего, пять-шесть карикатур за день нарисовать умудряется.

Вспоминаю, что мой счёт в ресторане гостиницы составил меньше двух рублей. Настроение снова улучшается.

Думаю, что на еду я здесь смогу заработать.

Вдруг чуть впереди кто-то переворачивает лоток с матрёшками. Спорят и ссорятся два продавца.

– Ты что делаешь, баран! – кричит один, высокий, с красным лицом.

– Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? – отвечает второй, коренастый, с короткой стрижкой.

– Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя целых десять минут тёрся. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?

Тот, чей прилавок был опрокинут, пытается вернуть упавший столик в исходное положение и снова выставить на них товар, но его оппонент пинает повторно стол ногой, и матрёшки разлетаются по брусчатке.

Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.

– Пошли, Шатов, не будем терять время, – я слегка подталкиваю своего спутника вперёд, лишая его удовольствия от созерцания этого дурацкого эпизода.

Мы проходим мимо подворотни, из которой несёт мочой.

– Фу, мля, ну и духан, – констатирую я, стараясь проскочить это место как можно скорее. Шатов молча вышагивает за мной.

Вдруг он ни с того ни с сего ускоряет шаг и сообщает:

– Лех, ты иди, я тебя догоню.

Он смотрит в сторону, где у одного из лотков стоит компания металлистов – несколько парней в кожаных куртках и джинсовых жилетках, с длинными волосами и нашивками на спинах.

Шатов чуть ли не бегом направляется к ним.

Я хватаю его за руку и останавливаю.

– Стой! Куда? Мы сюда не просто так пришли. А кто будет работать?

– Кто будет работать? – тупо переспрашивает Шатов, удивлённо хлопая глазами.

– Как кто? Ты, конечно!

– Я буду работать? А ты что будешь делать?

Мне кажется, ему не очень нравится идея работать. Но придётся постараться, чтобы вернуть свою десятку.

– А я… Я буду твоим продюсером, – уверенно говорю я.

Шатов хлопает глазами. Он явно в ступоре.

– Что значит «продюсер»?

Я сам не силён в шоу-бизнесе, чтобы сейчас объяснять Шатову смысл термина.

– Ну, пусть не продюсер. Импресарио! Не важно. Пошли, сначала заработаем денег, а потом иди к своим друзьям, они никуда не денутся.

– А что надо делать? – наконец спрашивает он, с опаской поглядывая то на меня, то в сторону своих друзей-металлистов.

Боится упустить.

– Как что? Петь! Я же у тебя спрашивал, ты петь умеешь. Ты сказал, что да.

– А-а-а-а. Я тогда не понял, – говорит Шатов, почёсывая затылок. – Ну я не то чтобы умею петь. Просто знаю мотив и слова.

– Это и называется петь.

– Где я должен петь?

Как же он меня бесит!

– Ты правда дурак или прикидываешься? Здесь, на Арбате, конечно.

Шатов смотрит на меня так, будто я предложил ему выйти на сцену Большого театра.

– А, нееее, – говорит он, отступая на шаг. – Я не могу. Я тебя не так понял. Я не умею на публику.

– Тут не важно уметь! – почти кричу я. – Споешь как-нибудь. Твою десятку отработаем за пару часов! А всё, что сверху, – пополам.

Шатов хмурится, снова опускает взгляд в землю.

– Я петь не буду. Извини.

Он разворачивается и почти бежит к компании металлистов, даже не оглядываясь.

Я остаюсь стоять на месте, провожая его взглядом. Мой план разваливается на глазах.

Этот трус, этот недотёпа, этот зануда, который только что рассуждал о рок-музыке как о религии, – он просто сбежал при первой же возможности это доказать.

Я смотрю на прохожих, и внутри что-то щёлкает.

На хрен я вообще полез его защищать? Сделал бы лицо «я вас не знаю».

Мой долг из одиннадцать рублей пятидесяти шести копеек был бы на десять рублей меньше.

Я зол и на себя, и на Шатова, и на весь этот грёбаный мир одновременно.

– Ладно, – говорю я себе, – я сейчас сам спою. Ты ещё охренеешь, Шатов.

Я сжимаю зубы, выдыхаю и делаю шаг вперёд, в самую гущу арбатской толпы.

Передо мной Арбат. Гудит, смеётся, дышит. А я стою и пытаюсь понять, могу ли я вообще спеть. В голове пустота – ни одной мелодии, ни одного текста.

Только обрывки чужих песен, которые я слышал по радио, в машине, в наушниках, но никогда не запоминал. Я не певец, я тоже, как и Шатов, никогда не пел на публику.

Сосредоточься, Кириллов!

Одна песня всплывает в памяти. Откуда-то из глубин, из глубин подсознания появляются мотив и слова «Знаешь ли ты» – песни певицы Максим.

Я помню её наизусть от начала до конца.

И почему-то сейчас, в этой толпе, на Арбате, я мысленно вижу лицо той девушки из метро – её мокрые глаза, её платок, её силуэт.

Она похожа на Максим, только намного моложе, красивее и фигуристее.

Выбора нет. Других песен я не знаю.

Я выхожу на середину улицы, на брусчатку, и встаю. Мимо меня идут люди, никто не обращает на меня внимания.

Я делаю глубокий вдох, считаю про себя: 1, 2, 3, 4 – и собираюсь начать петь.

Но голос не слушается меня.

Из горла вырывается только хрип. Я открываю рот, но голос застревает где-то в груди.

Люди проходят мимо, кто-то бросает быстрый взгляд, кто-то улыбается, но никто не останавливается.

Чувствую себя идиотом.

Я сжимаю кулаки и снова пытаюсь петь. Ничего не выходит.

Нужно распеться. Нахожу небольшую арку, за которой видно маленький дворик.

Захожу туда, останавливаюсь в центре, закрываю глаза.

Представляю ту девушку из метро, бегущую мне навстречу в полупрозрачном белом хитоне.

Я набираю воздуха в грудь и во весь голос пою гимн этой неземной красоте.

И вот в моём воображении мы уже поём вместе:

– Знаешь ли ты, знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног…

– Сердце его теперь в твоих руках, не потеряй его и не сломай…

Я слышу себя. У меня здорово получается.

Я набираю воздух, продолжаю, чувствуя, как в груди рождается звук.

Я почти верю, что люди на Арбате будут останавливаться и плакать, слушая моё пение и слова…

– Чтоб не нести вдоль ночных дорог…

Но не успеваю я допеть эту строчку, потому что меня прерывает мужской крик с верхнего этажа:

– Да вы заебали! Чтобы вы сгорели уже на хрен с этим Арбатом!

А следом через секунду на меня обрушивается поток ледяной воды.

Я зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи, не совсем понимая, что происходит.

Я выхожу из подворотни, проклиная всё на свете, толкая прохожих. С меня ручьём течёт вода.

Мне неприятно, мокро и обидно.

Но я всё же решаю попробовать ещё раз.

Нахожу себе место и набираю воздуха в грудь, но тучная женщина средних лет останавливается, раскладывает прямо рядом со мной складной стул, достаёт аккордеон из футляра и недобро зыркает на меня.

– Шагай, давай! Это мое место!

Глава 6

Три батона

– В каком смысле «моё место»? – спрашиваю я, вынужденный защищаться. – Вы что, прикупили здесь квадратный метр брусчатки или землю?

– Ты что тут мне умничаешь? – говорит она, поднимая одну из бровей. – Сказала – моё место! Я сейчас на аккордеоне играть и петь буду, а ты проваливай отсюда, сопляк!

Я чуть не теряю дар речи от такой наглости.

– Не уйду, – отвечаю я. – Сама вали! Я сейчас сам тут петь буду.

– Ну-ну, – ехидно улыбается гармонистка, – спой, светик, не стыдись…

Я набираю воздуха в грудь.

Как только я выдаю первое слово первого куплета, она разводит меха аккордеона левой рукой, зажимая кнопки так, что звучит громкая дисгармоничная какофония.

Я пробую ещё раз – всё повторяется.

В общем, ознакомить уважаемую арбатскую публику с бессмертным шедевром Максим в июльский воскресный день 1987 года мне не удалось.

Потому что мой голос оказывается тише и слабее звучания аккордеона.

После двух провальных и унизительных попыток спеть, которые заглушала аккордеонистка, я решаю поискать другой способ заработка.

С пением не получилось, получится с чем-то другим.

Арбат большой! И не теряю надежды быстро подзаработать.

Нужно ходить, смотреть, искать и не сдаваться.

Ведь это ещё даже не 90-е, я подбадриваю себя мыслью, что возможности заработка сейчас просто безграничны.

Пока ещё нет бандитов и налоговых проверок.

На Арбате полно выносных лотков.

Недалеко от кафе «Берёзка» стоит очередь, торговли пока нет. Интересуюсь, за чем стоят.

В одной очереди люди ждут бананов и мороженого. Я даже не представляю, как потом между собой уживаются мороженщики и любители бананов.

На картонных листах, настеленных поверх брусчатки, несколько парней сварганили импровизированную сцену.

Рядом – кассетник на батарейках. Играет Пресняков-младший.

Тот самый, с писклявым голосом. Из динамиков несётся: «Зачем не знааааю… ей снятся островааа…»

Парни в узких чёрных очках танцуют.

Изображают роботов-андроидов – движения ломаные, но пластичные. Они правда похожи на механизмы. И у них это вполне сносно получается.

Люди собираются в круг. В коробку, стоящую рядом, летят монетки. Танцоры сменяют друг друга, переходят на нижний брейк.

Вертушки, мельницы, вращение на голове – акробатика, от которой захватывает дух.

Публика в восторге, особенно молодые девушки – их глаза горят, и они не скрывают восхищения.

В коробке уже виднеются рублёвые купюры. Прикидываю, что за полчаса они собрали рублей пятнадцать.

Недурно. Тут полно денег, только успевай загребать. Я ещё не знаю, как обстоят дела с хлебом, но народ явно хочет зрелищ.

Иду дальше. Брейк-данс – это круто, но чтобы сносно станцевать, нужны месяцы тренировок.

У меня нет столько времени.

У магазина «Часы и ручки» – выступление то ли факира, то ли иллюзиониста в чалме.

Он глотает шпаги, выдувает огненные шары.

Рядом с ним ассистентка, тётка лет сорока с лишним весом, в синем цирковом купальнике и белых рейтузах.

Она размалёвана как Киркоров в лучшие времена.

Её якобы грациозные танцевальные па, балетные позиции стоп, вращательные движения кистей не могут сгладить удручающего впечатления, которое оставляют квадратные ягодицы и исчезнувшая талия.

Она мило улыбается каждому зрителю, собирая деньги после каждого фокуса. Как ни странно, народ раскошеливается даже на такое.

Решаю не задерживаться. Иду дальше, разглядывая толпу. Несмотря на все мои трудности, мне приятно смотреть на лица советских людей.

Кто-то хмурый, кто-то улыбается, но в каждом чувствуется какая-то фантастическая открытость и доброта.

Здесь нет той отстранённой холодности, к которой я привык в Москве 2020-х.

Хрен знает, почему люди хмурятся? Может, чувствуют приближение сложных времён?

Когда всё бесповоротно изменится.

Когда на смену любви, дружбе, развитию придут лозунги: «каждый выживает как может», «если ты такой умный, то почему ты такой бедный»?

Напротив театра Вахтангова – большой круг зрителей.

Время от времени собравшаяся толпа взрывается громогласными раскатами смеха.

Я подхожу поближе, чтобы посмотреть, что там происходит.

В центре круга, образованного зрителями, трое парней рассказывают анекдоты, сменяя друг друга.

Иногда текст анекдота сопровождается небольшой пантомимой.

Решаю присесть у колонны, отдохнуть и понаблюдать.

Лица смеющихся людей – открытые, искренние. Кто-то вытирает слёзы, кто-то хлопает в ладоши, кто-то качает головой, но все улыбаются.

Понимаю, что, наверно, я тоже смогу развеселить толпу.

Представление длится уже полчаса. Парни периодически пускают шляпу по кругу, довольно нагло требуя свой гонорар.

В такие моменты толпа редеет. Многие не хотят платить.

Зеваки похитрее отходят, чтобы чуть позже снова присоединиться к зрителям.

Некоторые из анекдотов очень пошлые. Они смешные, но люди воспринимают их очень сдержанно.

Выступающие честно предупреждают родителей, что будет «горячо», и детям закрывают уши, хотя сами взрослые с удовольствием слушают.

Меня это удивляет.

Чувствуется разница менталитета между мной, человеком двадцать первого века, и теми, кого на западе называют homo soveticus.

Трое выступающих заканчивают номер.

Они собирают последние монеты, кланяются, высокий парень в кепке поднимает руку, успокаивая разочарованную публику:

– Спасибо, товарищи-друзья! Ждём вас каждые выходные, в это же время. Не пропадайте!

Публика хлопает и начинает расходиться.

Я краем глаза замечаю, как троица отходит к колонне у входа в театр и останавливается там.

Они делят деньги. Деловито, без лишних слов.

Высокий парень в кепке, он же, видимо, главный, отсчитывает деньги, купюры.

Ему достаётся половина. Другие двое получают по двадцать пять процентов.

После дележки гонорара парни прячут деньги в карманы, главарь натягивает на голову шляпу и троица направляется в сторону ближайшего бара.

Я смотрю им вслед.

Ощущаю азарт, смешанный с тревогой.

– Ладно, если они смогли, – убеждаю я себя, – я тоже так могу.

Решаю попробовать себя в качестве рассказчика анекдотов. С одной стороны, это кажется простым делом.

С другой – немного страшновато.

Вдруг это опять чьё-то место?

Публика, которая слушала их, ещё не разбрелась – кто-то стоит, разговаривает, кто-то уже уходит, но толпа ещё не рассосалась полностью.

Я смотрю на пустую коробку из-под обуви, стоящую у урны. Беру её, переворачиваю, ставлю в центр площади перед театром Вахтангова.

Собрать зрителей оказалось проще, чем я думал.

Когда встаю перед коробкой, то впадаю в ступор.

Стою как стойкий оловянный солдатик по стойке смирно, руки по швам. Просто смотрю перед собой. Молчу.

Люди, слушавшие предыдущее выступление, снова начали собираться в круг.

Проходящие мимо приостанавливаются, спрашивают друг у друга:

– Что тут будет?

– Сейчас начнут рассказывать анекдоты, – отвечают «бывалые».

Круг становится плотнее. Я вижу разные лица – любопытные, улыбающиеся, скептические.

Надо начинать, а то они сейчас разбегутся. Я глубоко вздыхаю, смотрю на публику и говорю:

– Ну что, товарищи-друзья, попробуем сегодня без представления. Смех продлевает жизнь, а я, между прочим, хочу, чтобы вы жили долго.

Кто-то из толпы одобрительно хмыкает. Я улыбаюсь, чувствуя, как волнение отступает, и начинаю рассказывать то, что помню из советских анекдотов.

Первый про Брежнева в Ташкенте – «Салам алейкум»:

– Брежнев прилетает с визитом в Ташкент. Со всех сторон доносится «Салам алейкум!» Леонид Ильич, как положено, добросовестно всем отвечает: «Алейкум салам!» Вдруг невесть как пробравшийся на встречу диссидент кричит: «Архипелаг Гулаг!» Брежнев, не моргнув глазом, отвечает: «Гулаг Архипелаг!»

Никто не смеётся, никто не улыбается. Только пара человек переглядывается, и я вижу, как кто-то качает головой.

Я, не теряя темпа, собираюсь с духом и рассказываю второй – про Брежнева, Рейгана и последнюю ракету:

– Заключили договор Брежнев и Рейган об уничтожении всех ракет. Все уничтожили, у Рейгана одна осталась, он её и запустил. Брежневу докладывают, что засекли ракету. Он вызывает к себе Устинова, спрашивает: «Что делать будем?» Устинов поднимает трубку и говорит: «Ракетная часть номер 42674, сбить летящую ракету и нанести ответный удар». Брежнев: «Откуда ПВО у нас, на хрен? Всё же уничтожили?» Устинов: «Да вот в тайге одна часть забухала, приказа не слышали». Брежнев: «Дааа, пока пьёт и гуляет русский народ, он непобедим».

…

Несколько человек ухмыляются, но смеха нет. Кто-то разворачивается и уходит. Толпа редеет. Я чувствую замешательство.

Хрен его знает, почему им не смешно, может, про Брежнева не принято? Надо что-то перестроечное. Про Горбачёва.

Вспоминаю анекдот про то, как Горбачёв попадает в ад.

– Попал Горбачёв в ад. А там всё плохо: котлов не хватает, дрова не завезли, спички по талонам, ещё и черти постоянно масло воруют, сатану никто не слушает. Тот сидит грустный, не обращает ни на кого внимания. Горбачёв подходит и говорит сатане: «Плохи у тебя дела. Тут всё перестраивать надо! Поставь меня рулить, я всё налажу, дай время – ты свой ад не узнаешь!» Сатана подумал-подумал, решил, что хуже уже не будет, и согласился. А через шесть лет ад развалился.

…

На Арбате гробовое молчание.

Это фиаско, братан. Люди откровенно скучают. Кто-то зевает, кто-то качает головой.

От толпы остаётся в лучшем случае треть. Коробка пуста, в ней нет ни копеечки.

У меня остаётся последний шанс. Они же смеялись над тем, что рассказывали те трое.

Внаглую пересказываю то, что запомнил с их выступления:

– Приходит мужик к врачу, жалуется: «Доктор, у меня проблемы с памятью». Врач спрашивает: «И давно у вас эта проблема?» Мужик: «Какая проблема?»

Толпа начинает улыбаться, ещё никто не смеётся, но я чувствую себя чуть лучше, чем после анекдота про Горбачёва в аду.

Тогда продолжаю рассказывать анекдоты из репертуара троицы. Толпа снова собирается. Люди возвращаются, останавливаются, слушают, смеются.

А вот и первый заработок.

Кто-то посылает ребёнка с пятнадцатикопеечной монеткой к коробке, я кланяюсь в благодарность и продолжаю рассказывать.

Анекдот сменяется анекдотом, в коробку летят монеты.

Пока не видно ни одной бумажной купюры, но и на том спасибо.

Чувствую, что запас анекдотов понемногу подходит к концу.

Всё время двое молодых кавказцев наблюдают за мной, стоя чуть поодаль.

Один из них, с чёрными усиками, подходит ближе. Смотрит на меня с лёгкой усмешкой, говорит с лёгким акцентом:

– Братан, а ты знаешь что-нибудь про грузина?