Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Рост прежний. Тело? Тоже устраивает.

Ни разу не качок, не Геракл, не Аполлон, но стройный, подтянутый.

На мгновение останавливаюсь перед дверью. Пытаюсь себя подбодрить и ищу положительные стороны в положении, в котором оказался.

Как бы там ни было, чтобы меня там ни ждало за дверью, у меня есть два явных плюса: я нашёл одежду и я жив, что само по себе здорово.

Выдыхаю и выхожу в коридор.

Заперев дверь, иду по указателю к лестничному пролёту. Нет, всё же это похоже на гостиницу.

Как узнать, как я сюда попал?

Спросить у дежурной?

Она же назвала меня дебоширом, значит, вчера…

Пока думаю о дежурной, дверь ближайшего номера отворяется, и из неё задом выходит мужик лет шестидесяти.

Он в шляпе, чёрном костюме, с чемоданом в руках. Замечаю его слишком поздно.

Мы сталкиваемся с ним в коридоре.

Он выпускает чемодан из рук. Чемодан с грохотом падает, раскрывается. Слышу звук лопнувшего стекла.

По коридору тут же разносится амбре. Хороший коньяк.

Опускаю глаза и вижу, что разбились две бутылки.

Судя по этикеткам, у мужика понесены безвозвратные потери в виде двух пузырей армянского коньяка «Праздничный».

Готов извиниться, но слова застревают в горле: на полу валяются бумаги, вещи, а ещё я вижу две пачки денег, перетянутых крест-накрест бумажной банковской лентой.

Стою в шоке.

Меня удивляет размер пачек. Они кажутся каким-то игрушечными и миниатюрными. Купюры по сто рублей.

Мужик тем временем успевает облаять меня:

– Смотри, куда прёшь! Ирод! Нарожали идиотов!

Я хочу было присесть и помочь собрать раскиданные вещи, но сосед по гостинице очень нервно отпихивает мою руку, сгребает всё обратно в чемодан и, не поднимая на меня взгляда, посылает меня.

– Иди отсюда!

Пожимаю плечами. Предпочитаю никогда не связываться с неадекватами.

Молча направляюсь в сторону лестничного пролёта и через минуту оказываюсь в вестибюле здания.

Вестибюль гостиницы «Юность» встречает меня тишиной.

Я выхожу из коридора и останавливаюсь, оглядываясь по сторонам.

Просторное помещение, высокие потолки. За стеклом по центру – что-то типа внутреннего дворика.

Слева – длинная стойка администратора, которая отделана тёмным дерево. За ней никого.

На стене – панно с картой Москвы.

На деревянных часах с римскими цифрами – без пяти семь.

Всё выглядит вполне приличным и даже новым.

Тут же на первом этаже расположена парикмахерская, сувенирная лавка, книжный магазин.

Я голоден, растерян и пока не знаю, что делать.

Выхожу в центр вестибюля и вижу женщину в гостиничной униформе у входа в ресторан.

– Ресторан пока закрыт, – говорит дежурная. У неё усталое лицо. – Можете пока посидеть в кресле, почитать свежие газеты.

– Что? – я таращусь на неё. – Почитать? Какие газеты?

В моём мире, где есть интернет и телефон, газеты теперь не нужны.

– А кроссворды там есть? – спрашиваю я неуверенно.

Дежурная смотрит на меня с лёгким удивлением.

– Не знаю, посмотрите вон там.

Я киваю и оборачиваюсь. Стеклянный журнальный стол с аккуратной стопкой газет стоит в углу.

Слышу людские голоса, говорят двое.

– Идём быстрее!

Я собираюсь направиться к столику, но замечаю, что меня опережают, почти бегут, двое – молодые мужчина и женщина, слышавшие мой разговор с администратором.

Он добирается до столика первый.

Женщина, симпатичная блондинка с короткой стрижкой, смотрит, как её спутник ищет газету с кроссвордом.

– Нашёл! Будет чем занять себя. Интеллектуальный труд сделал обезьяну человеком! – говорит ширококостный парень в сером костюме.

Он потрясает над головой газетой, высокомерно глядя на меня.

Вот скотина.

Когда они отходят, я подхожу к журнальному столику и привожу разбросанную стопку в относительный порядок.

Газеты и вправду свежие, от них пахнет типографской краской.

Но названия…

«Известия», «Правда», «Советская Россия», «Коммунист»…

Я даже не знаю, печатаются ли такие.

Погружённый в свои мысли, беру верхнюю – «Известия».

Так какой сегодня день?

Опускаю взгляд и смотрю на лицевую страницу, ищу взглядом дату. И застываю.

Вверху, под названием газеты, чёрным по белому отпечатано:

«26 июля 1987 года, воскресенье».

Я застываю. Дежурная бросает на меня беспокойный взгляд.

Хочу закричать, но голос пропадает…

Глава 3

Яйцо с икрой

– Вы себя хорошо чувствуете, молодой человек?

Бормочу, что всё нормально, что я в полном порядке, отхожу от столика с прессой, хотя я себя так не ощущаю.

Если сегодня 26 июля, то на вчерашней газете с кроссвордом должна стоять дата 25 июля.

Будто бы случайно иду в направлении парочки, перехватившей кроссворд.

Они расположились неподалёку в креслах вестибюля. Им примерно лет по тридцать – тридцать пять. На их фоне я вообще желторотый юнец.

Девушка в строгой светлой летней юбке ниже колен и блузке, в белых туфлях, подчёркивающих загорелые ноги.

Мужик в костюме нервно трясёт концом карандаша, что-то бормочет, пытаясь разгадать слово, девушка заглядывает в газету через его плечо.

Не могу сказать, что она прям красива, но вполне мила.

Она сидит чуть наклонясь, сдвинув колени и сложив на них руки.

Судя по всему, её спутник туповат, и этот кроссворд ему не по зубам. Пока не отгадано ни одного слова.

Он уже запрашивал у вселенной ответы на вопросы: недостаток времени на ход и обдумывание в шахматной партии, и название самой удалённой точки орбиты Луны.

– Марин, город в Ленинградской области, девять букв… – мужик смотрит в потолок, пытаясь там найти ответ.

Бросаю украдкой взгляд на дату в их газете. 25 июля 1987 года. Ещё раз смотрю на лицевую номер «Известий» в своих руках. 26 июля…

Ощущаю неприятный холодок в области желудка. Писец! Неужели я действительно оказался в прошлом?

Ну бред же… Бред? Бред! На сто процентов!

Я обращаюсь к этой паре:

– Извините, – говорю я, голос получается хрипловатым, – вы не подскажете, какое сегодня число?

Мужчина поднимает на меня злобный взгляд и смотрит так, будто я его личный враг, пришедший отбить у него любимую женщину.

– Ты что, заболел? – говорит он с вызовом. – Ты сегодняшнюю газету в руках держишь! Глаза лень разуть?

Скотина, я бы тебе хлебало расквасил. Похоже, он принял мой вопрос за издевку.

– Ах, да. Простите… – как бы растерянно отвечаю я и ещё раз смотрю на дату в газете.

– Прощаю, двигай поршнями, не задерживайся…

Вот ушлёпок!

Выражение лица девушки меняется, ей становится стыдно за поведение спутника.

– Коль, перестань. Зачем грубить? Мало ли что, может, парень влюбился! – она одёргивает своего кавалера, а потом улыбается мне. – Не обращайте внимания, молодой человек, сегодня 26 июля, воскресенье.

Я натянуто улыбаюсь в ответ, хотя мне совсем не до улыбок. Отхожу с газетой в руках, потом останавливаюсь и оборачиваюсь к грубияну:

– Город в Ленинградской области, девять букв – это «Кронштадт». Недостаток времени на ход и обдумывание в шахматной партии, семь букв – это «цейтнот». Самая удалённая точка орбиты Луны, шесть букв – это «апогей».

Блондинка с короткой стрижкой чуть щурится и заинтересованно смотрит на меня.

Её задумчивый взгляд скользит по моей фигуре, мужик рядом, замечая её интерес, скрипит зубами.

– Ну и ну, – говорит она с нотками восхищения в голосе, – а вы, оказывается, эрудит, молодой человек.

Мужик зло сверкает глазами.

Надеюсь, что он выглядит полным идиотом в её глазах.

Отхожу в сторону.

От того, что я вышел победителем в этой дурацкой истории с перехватом газеты с кроссвордом, мне нисколько не легче.

Я чувствую себя абсолютно разбитым.

Моя уверенность, что всё будет хорошо, мгновенно улетучивается.

Выходит, я не в дурке? Для дурки не будут печатать такой разнообразный ассортимент газет сорокалетней давности.

Жёваный сурок! Охренеть не встать.

Это типа сейчас рулят Горбачёв и Компартия? В хоккее Третьяк, в роке Цой, в попсе Ласковый май?

Мы воюем в Афгане, а за окном Перестройка и Гласность?

Неужели я в том самом «Совке»? Где пионеры, коммунисты, профсоюзы, КГБ и дефицит?

И так настроение дрянное – теперь оно падает ниже плинтуса.

Я почти в отчаянии.

Так, стоп. Успокаиваю я себя.

Прихожу к выводу, что лучше самое дрянное настроение, чем вообще никакого настроения. Я жив! И это сейчас самое важное.

А мог бы кормить рыб. Тяжело осознавать, что я в прошлом?

Да, но, может, не всё так плохо.

Человек ко всему приспосабливается. У меня в жизни были более дерьмовые ситуации.

Это факт.

Эти мысли немного меня приободряют.

Чтобы отвлечься, пытаюсь читать газету.

На последнем развороте натыкаюсь на заголовок, выделенный крупным шрифтом: «МИЛЛИОНЫ, УКРАДЕННЫЕ И ВОЗВРАЩЁННЫЕ».

Углубляюсь в чтение. Генерал-майор Костерин рассказывает журналистам про борьбу с преступлениями и злоупотреблениями в народном хозяйстве.

Офигеваю, когда натыкаюсь на абзац про махинацию с кофе на Украине… «Львов, кофейная фабрика».

Тут «мастера бизнеса» технологично воровали. Сокращая время и температуру при обжаривании кофе (а часто просто заменяя его злаковыми культурами) и доливая воду, сумели украсть и перепродать 40 тонн кофе. Так похищено 689 тысяч рублей…

Ни хрена себе! Сорок тонн кофе!

Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть… И тут братья-славяне отличились!

Это сколько же баблища они скоммуниздили?

Этих денег, наверно, может хватить на десять жизней в СССР.

Читаю дальше и узнаю, что воруют везде, особенно в общепите и строительстве.

Генерал рассказывает, что милиция борется с несунами, как я понял, это такие мелкие воришки, которые могут спереть с завода даже пару гвоздей.

Борется со спекулянтами, которые расплодились как тараканы у магазинов «Берёзка».

Особое место занимает государственный транспорт, там воровство просто зашкаливает. Топливо, масла, запчасти.

Перепродажа спиртного – отдельная боль…

Но дочитать газету я не успеваю, потому что дежурная открывает ресторан. * (эту статью, напечатанную в газете «Известия» за 26 июля 1987 года можно найти в конце главы)

– Завтрак начался, – говорит она громко. – Заходите, товарищи.

Я поднимаюсь с кресла, забираю газету с собой.

Дежурная ждёт у входа. Когда я подхожу, она просит:

– Карту гостя, пожалуйста.

Я лезу в карман рубашки, достаю карту, протягиваю ей. Она смотрит на неё, сверяет с чем-то в своей папке, кивает:

– Проходите.

Я первым вхожу в зал ресторана.

Сразу чувствую запах еды – тёплый, маслянистый, с нотками жареного лука и хлеба.

Где-то на кухне шипит сковорода. В помещении тихо, только слышно, как позвякивает посуда.

Прохожу мимо колонны, мимо пустых столов с белыми скатертями, с газетой под мышкой.

Свет падает из больших панорамных окон, за которыми виден внутренний дворик – деревья, кусты, аккуратные дорожки.

Паркет в ресторане блестит, всё очень чисто.

Выбираю столик у колонны, сажусь спиной к входу, чтобы видеть зал. Вокруг пусто.

Официантка в синей форме и белом фартуке стоит у входа в кухню и тихо переговаривается с поварихой.

Я не слышу слов, но вижу, как она кивает, как поправляет чепец на голове.

За соседний столик садятся мои недавние знакомые – Николай и Марина.

Он всё ещё злой, она спокойная, задумчивая. Они ждут. Проходит минута, две.

Николай начинает нервничать, крутить головой, искать глазами официантку.

Та продолжает стоять у кухни и разговаривать.

Николай не выдерживает, приподнимается, машет рукой, кричит громко, на весь зал:

– Товарищ официант! Можно вас?

Марина пытается его одёрнуть, кладёт руку ему на локоть, но он отмахивается.

– Девушка, вас долго ждать?

Официантка медленно поворачивает голову. Ей чуть меньше сорока. Она ещё сохранила черты былой красоты – высокие скулы, ясные глаза, припухшие губы.

Она смотрит на Николая равнодушно, будто он часть интерьера.

– Можно вас⁈ Мы опаздываем!

Официантка цокает и одновременно закатывает глаза.

Читаю у неё по губам расхожую армейскую фразу: «Можно Машку за ляжку…»

Но вслух она громко сообщает:

– Щас иду.

И снова поворачивается к поварихе. Продолжает разговор. Николай краснеет, сжимает зубы, привстаёт, но Марина шепчет ему что-то, и он садится обратно.

Официантка наконец заканчивает разговор, поправляет фартук и медленно идёт в зал.

Сначала подходит к моему столику. Останавливается напротив.

– Здравствуйте, молодой человек.

Ей примерено лет тридцать-тридцать пять. На пальце нет кольца, значит она не замужем.

Ещё раз подмечаю, что она довольно симпатичная.

– Чай или кофе? – спрашивает она.

Я немного теряюсь.

– А поесть?

Она смотрит на меня чуть прищурившись.

– На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.

– А что такое у вас вкусное на кухне шкворчит? Уж не сало ли? А может быть, шпик? – тихонько спрашиваю я.

– У нас вечером банкет, повара с самого утра готовят. Так чай или кофе?

Голос у неё ровный, отстранённый, но не грубый. Я понимаю, что уточнять меню не имеет смысла. Над брать то, что предлагают.

– Тогда кофе.

Она кивает, записывает в блокнот.

От взгляда Марины не ускользает, что меня обслуживают первым. Она слушает треп своего спутника, но то и дело поглядывает в мою сторону.

Официантка, заметив это, чуть прищуривается, и когда наши глаза встречаются, она едва заметно подмигивает мне – чувствуя во мне союзника.

Потом медленно, как бы нехотя, отрывается от моего стола и вразвалочку направляется к Николаю и Марине.

Николай желает выставить себя хозяином положения и берёт быка за рога.

– Что у нас на завтрак? – напускает на себя важность. – Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?

По лицу официантки пробегает торжествующая улыбка. Преисполненная чувства собственного достоинства, она выдерживает паузу и сообщает:

– На десерт у нас свежий воздух. А на завтрак – яйцо, бутерброд, чай или кофе.

Николай зависает. Он пытается проанализировать услышанное, но мозг явно отказывается обрабатывать эту информацию.

Он в шоке от такого обращения.

Пока мой конкурент по кроссворду всё это переваривает, Марина, более сообразительная, вежливо интересуется:

– А у вас есть меню?

Официантка переминается с ноги на ногу, потом кончиком ручки показывает на стену над стойкой, где висит скромный листок с перечнем блюд на завтрак.

– Но там всё то же самое, что я вам перечислила, – безразлично бросает она.

Марина спокойно кивает:

– Тогда мне яйцо, бутерброд и чай.

Николай багровеет.

– Минуточку! – рявкает он. – А вы знаете, кто я такой?

Официантка отлично играет в наивность.

Она пожимает пухлые губы, смотрит на него с притворным любопытством и медленно мотает головой.

Мол, не знаю, просвети меня, мил человек.

– Я второй секретарь Заелабужского комитета ВЛКСМ! – выпаливает он, подаваясь вперёд. – Если я просто намекну вашему начальству…

Официантка тут же приосанивается, лицо её меняется.

Я с удовольствием разглядываю её фигуру, и на мгновение задумываюсь: у кого фигура привлекательнее – у Марины или у этой женщины в синей форме?

Официантка расплывается в улыбке:

– Простите. Раз вы второй секретарь… Тогда другое дело! Для вас – перепела, севрюга, осетрина, икра красная, икра чёрная…

Я офигеваю. В мгновение ока отношение к Николаю меняется на сто восемьдесят градусов.

Тот удовлетворённо откидывается на спинку стула, явно прикидывая в уме, что лучше – перепел или севрюга на завтрак.

Я смотрю на Марину. Она опустила глаза.

Сначала я думаю, что ей стыдно передо мной за незаслуженные привилегии второму секретарю Заелабужского комитета ВЛКСМ.

Но потом замечаю: дело не в этом.

Она чувствует неладное.

Она одна понимает, что официантка просто стебётся, троллит Николая, которого распирает от гордыни.

Но спектакль длится недолго.

Официантка перестаёт улыбаться, возвращает Николая с небес на землю, рубя фразой:

– Яйцо, бутерброд, чай или кофе?

Её слова звучат как молот, забивающий гвозди в гроб самолюбия комсомольского вожака на минималках.

Николай багровеет, почти срывается на крик:

– Вы издеваетесь⁈

– Нет, – холодно отвечает официантка, и я чувствую в её голосе стальные нотки, – это вы издеваетесь, товарищ второй секретарь зае… мухосранского комитета ВЛКСМ. У нас все граждане равны. С чего вы решили, что к вам будет особое отношение? Яйцо, бутерброд, чай или кофе?

Она явно недолюбливает комсомольских деятелей типа Николая.

И сейчас она наслаждается моментом, спуская на землю с его пьедестала.

В этот момент дверь ресторана распахивается. В проёме появляется тот самый мужик, у которого я случайно выбил портфель в коридоре.

Я тут же прикрываю лицо газетой.

Уверен, что как только он меня заметит, то начнёт приставать и требовать компенсацию за разбитый коньяк.

Но, к моему удивлению, сосед по этажу либо реально меня не видит, либо делает вид, что не замечает меня.

Он усаживается за свободным столом.

Хм.

В глаза снова попадается статья про украденные и возвращённые миллионы. Хлопок…

…Вот только один пример пресечения наиболее опасных преступлений нашей службой. Колхоз «Красный Октябрь» из Марыйской области. Здесь группа руководителей хозяйства составляла документы на подставных лиц и похитила таким путём 10 миллионов рублей, из которых два миллиона пошли на взятки материально ответственным и должностным лицам хлопкозаводов. Основные участники преступления арестованы, работа по делу продолжается…

Колхоз «Красный Октябрь»? Что-то знакомое… И тут я вспоминаю пачки денег, которые вывалились у «соседа».

Точно! Вместе с деньгами из чемодана выпали бланки каких-то ведомостей, накладных, актов.

Я видел это название там. Непроизвольно опускаю газету, чтобы разглядеть лицо «соседа».

Он это замечает, но старательно делает вид, что ему нет до меня никакого дела. Странное совпадение.

С другой стороны, мало ли в Союзе «Красных Октябрей». В сельском хозяйстве название «Красный Октябрь» должно встречаться в СССР через раз.

Кажется, страх перед «новой» жизнью отступает, и я постепенно прихожу в себя.

Чего я, собственно, боюсь?

КГБ? Милицию? Разоблачения?

Так я ничего плохого и не делал. Может, прежний владелец тела делал?

Помню ли я что-то из его жизни? В голове пустота. Я напрягаюсь, закрываю глаза, пытаюсь нащупать хоть какой-то след.

Ничего.

А что я вообще знаю об СССР? Откидываюсь на спинку стула. Снова закрываю глаза.

В памяти возникают только обрывочные картинки из чужих рассказов.

Семейные байки о покупке цветного телевизора, поездки родителей в пионерлагеря, учёба в ВУЗах.

Ну, ГУЛАГ всякий, конечно. Война, революция.

Сталин, Брежнев, Горбачёв. Понимаю, что толком ничего и не знаю.

Я открываю глаза и понимаю, что вокруг СССР. И мне нужно будет здесь как-то жить.

Для начала нужно изучить страну и людей.

Выходит, что я типа туриста из другой страны. Турист, который случайно вошёл не в ту дверь или сел не в тот поезд.

Пока я размышляю об этом, официантка приносит мне на тарелке бутерброд с твёрдым жёлтым сыром, яйцо с красной икрой и чашку кофе.

Потом приносит завтрак советскому дельцу из «Красного Октября», при этом абсолютно игнорируя комсомольского вожака и его спутницу, которая продолжает поглядывать в мою сторону время от времени.

Второй секретарь сидит красный как рак от злости, но молчит.

С аппетитом принимаюсь за еду.

Сначала яйцо. Потом бутерброд.

Он вполне съедобен. Сыр с мелкими дырками, скорее всего костромской или голландский, обладает приятным ароматом, кусок белого хлеба рассыпчат и мягок, хотя немного влажноват на мой вкус.

А вот с кофе просто беда. Кофе похож на какую-то мутную разбавленную бурду, слишком сладкий и невкусный.

Жалею, что не заказал чай. Приходится залпом выпить то, что в стакане, иначе получится совсем всухомятку.

А от сухомятки у меня всегда начинается неизменная икота.

Икаю в таких случаях очень громко и тонко, и ничего с этим поделать не могу. Обычно это вызывает смех у окружающих.

В мои планы не входит веселить или становиться посмешищем. Николай этого не дождётся.

Закончив с едой, рывком встаю, направляюсь к выходу. Через пару секунд внезапно ощущаю руку на своём плече.

– Стоять! Куда? А кто счёт оплачивать будет?

Глава 4

Шатов

Честно говоря, хлопок меня так напугал, что я даже вздрогнул, несмотря на то что я тут же узнал голос.

Обернувшись, я вижу официантку, которая строго смотрит на меня. Так что это ещё за хрень? Платить?

– А разве у меня не ол-инклюзив?

– Чего? – официантка непонимающе морщится от услышанных незнакомых иностранных слов, – какой ещё клюзив?

– Ну, всё включено…

– Что ты мне дурочку валяешь? Что включено?

Наш разговор явно привлёк внимание Николая и Марины.

– У тебя что, денег нет? – официантка всовывает мне в руку листок со счётом, – оплачивай!

– Почему нет, есть, конечно, только…

Я смотрю на счёт – сумма просто умопомрачительная: кофе – двадцать четыре копейки, яйцо фаршированное зернистой икрой – рубль четырнадцать копеек, бутерброд – восемнадцать копеек.

Итого: один рубль пятьдесят шесть копеек.

– Только что? – не дожидается моего ответа официантка.

– Я забыл деньги, сейчас принесу! – я уже собираюсь к выходу, но она делает шаг в сторону и загораживает мне проход.

– Карту гостя оставь!

Меня задевает её недоверие, и вообще раздражает вся ситуация в целом.

Кажется, что мой рейтинг в глазах Марины, заработанный интеллектом, рухнул в мгновение из-за отсутствия денег.

Девушка смотрит на меня немного разочарованно и насмешливо.

Мол, хорош гусь, пришёл поел, а деньги забыл. Восторг в её глазах несколько тускл, и меня это задевает.

Я густо краснею и выхожу из зала ресторана в вестибюль, где дежурный администратор просит меня вернуть газету на место.

Дурацкий день! Дурацкое утро! Дурацкое место!

Делать нечего, стискиваю зубы и под ехидным взглядом «соседа», торжествующего Николая, возвращаюсь за газетой.

Марина на меня теперь совсем не смотрит.

Ещё раз понимаю, что это всё не сон. Кладу газету в фойе на столик, отправляюсь в номер.

– Сука! – выдыхаю я, когда захлопывается дверь номера.

Стою посреди комнаты, пытаясь унять дрожь в руках. Чёртова официантка.

Чёртов счёт. Чёртовы деньги, которых у меня нет. Говорили – коммунизм, каждому по потребности? Ага, как же.

Начинаю лихорадочно шарить по карманам. Брюки – пусто. В рубашке – только карта гостя.

Вот куртка, которую я не взял. Выворачиваю карманы, будто надеясь, что там завалялась купюра.

Ничего.

Ни копейки.

Алексей, ты идиот! Ты попал в прошлое, где без денег ты никто. О чём думал, когда ходил в ресторан?

И видимо, заработать их не так просто. Устроиться на работу? Какую?

С моим дипломом строителя? А где он, тот диплом? Без прописки, без трудовой книжки, без комсомольского билета?

Бизнес? Какой на хрен бизнес в 1987-м? БХСС положит меня на лопатки за первую же спекуляцию.

А спекулянтов сажают – я читал в газете.

Я мечусь по комнате, заглядываю под кровать, в шкаф, даже за занавески.

В отчаянии я снова открываю чемодан. Перетряхиваю вещи – бельё, носки, рубашка. И на самом дне натыкаюсь на записную книжку.

Маленькая, в кожаной обложке, потёртая по краям. Я открываю её наугад и вижу записи, сделанные шариковой ручкой.

Адреса, телефоны. Строчки, которые я не узнаю. Я пролистываю страницы.

Потом вижу: «Встреча с Ваней Шатовым. 26/07. 8:00. Метро Спортивная».

Я смотрю на часы, которые висят над кроватью. Без десяти восемь. Чёрт! Это прямо сейчас.

Я захлопываю книжку и уже бегу к двери, на ходу засовывая её в карман брюк.

Выхожу в коридор. Дежурная по этажу стоит на своём посту, у окна. Она провожает меня взглядом и говорит:

– Ключ сдаём администратору на первом этаже!

Киваю на ходу, не оборачиваясь. В голове одна мысль: Шатов, этот самый Шатов, может быть единственным, кто сможет мне помочь.

Надо успеть до восьми.

Я сбегаю по лестнице на первый этаж и влетаю в холл. Здесь уже много людей – какие-то мужчины в костюмах, женщины с сумками, у стойки администратора очередь.

Я сую руки в карманы и пытаюсь юркнуть мимо швейцара.

– Молодой человек! – раздаётся за спиной.

Я замираю. Администратор – женщина лет пятидесяти, в очках, с высокой причёской – смотрит на меня поверх стойки.

Взгляд цепкий, как у сыщика.

– Не забудьте сдать ключ, молодой человек.

Я вздыхаю, подхожу, кладу ключ на стойку. Она берёт его, аккуратно вешает на крючок за спиной.

– Карту гостя не потеряйте, – напоминает она. – Без неё ключ вам не отдадут.

– Хорошо-хорошо, – говорю я, похлопывая себя по нагрудному карману, – она у меня, всё в порядке.

Поворачиваюсь к выходу – и вижу, как из зала ресторана выходит моя официантка.

У неё взволнованное лицо, она оглядывает холл, явно кого-то ищет. Скорее всего меня.

Я приседаю, делая вид, что завязываю шнурок. Сердце колотится.

– У вас всё в порядке? – слышу голос администратора.

Какие они заботливые, когда не надо!

– Да, да, – бормочу я, не поднимая головы. – Шнурок развязался.

Я кошусь в сторону ресторана.

Официантка проходит мимо, не замечая меня, она ходит по холлу, заглядывает в книжный, в сувенирную лавку.

Я смотрю на неё в отражение на окне. Администратор недоумевающе косится на меня, пытаясь угадать, куда я так уставился.

Наконец официантка разворачивается и идёт обратно в ресторан. Я выдыхаю, смотрю на часы над стойкой администратора.

У меня две минуты на то, чтобы попасть к метро.

Пока официантка не вышла обратно в холл, я проскальзываю мимо толпы у дверей и в три секунды оказываюсь на улице.

На стене гостиницы «Юность» – барельеф с Олимпийским Мишкой.

Трогаю его нос на удачу.

Московское солнце бьёт в глаза. Я щурюсь и спешу к вестибюлю станции метро «Спортивная».

Московская толпа конца восьмидесятых обволакивает и принимает меня, как своего.

Я замечаю, что многие одеты примерно так же, как и я.

Люди делятся на тех, что идут спокойно, не торопясь, никуда не бегут.

И тех, кто спешит, обгоняет, уклоняется от встречных прохожих.

Асфальт в некоторых местах влажный, значит, тут проезжала поливальная машина.

Я догадываюсь об этом, ощущая специфический запах влажной пыли.

Времени мало, часто схожу с тротуара на проезжую часть, чтобы обгонять прохожих.

Наконец вижу прямоугольный павильон с колоннами, надписью «М» на крыше и тут же «Спортивная» на фасаде.

Это вход в метро.

Я стою и смотрю на проходящих мимо москвичей и гостей столицы.

Из прямоугольного воздуховода воздух обдает лицо запахами тормозных колодок, машинного масла и чего-то ещё, что ощущаешь только в московском метро.

Москва проснулась. Люди-человеки бесконечно ныряют в стеклянные двери вестибюля станции, спешат по своим делам.

Всё движется, всё куда-то устремляется.

Кроме дворняги, которая лежит на боку и также, как и я, наблюдает за этим столичным мельканием ног.

Кто-то выходит из метро, на секунду замедляется, оглядываясь по сторонам, выбирает нужное направление и начинает энергично вышагивать навстречу сегодняшнему дню.

На душе теплее, эта Москва больше напоминает ту, к которой привык.

Да, я не знаю, как выглядит Шатов. Я никогда его не видел.

Но он знает меня. Надеюсь, что он меня узнает и сам подойдёт.

План такой: займу у него денег, вернусь в гостиницу, расплачусь с официанткой, заберу карту гостя, а там решу, что делать дальше.

Встаю у колонны, скрещиваю руки на груди и смотрю на поток людей.

У входа в метро замечаю интересную сценку. Двое качков в клетчатых штанах терроризируют парня в джинсовой жилетке.

Один почти лысый, с толстой шеей, тычет пальцем ему в грудь. Второй широкоплечий, пониже ростом – держит руки в карманах, ухмыляется, широко расставив ноги.

Парень стоит боком ко мне. Длинные тёмные волосы падают на спину.

На шее – металлическая цепочка. Он сутулый, плечи опущены, руки безжизненно висят.

Над губой тонкие усики, больше похожие на юношеский пушок. Парень смотрит в асфальт, боится поднять глаза на тех, кто его задирает.

Судя по всему, помощи ему ждать неоткуда.

Мимо проходят люди. Старуха в платке останавливается, качает головой.

– Ишь, разоделся как клоун! – бросает она, не скрывая презрения, – запустил себя, ходит как лахудра!

Мужчина в пиджаке, с портфелем, оборачивается, бросает коротко:

– Не поймёшь – парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет.

Никто не вмешивается в конфликт. Те, кто смотрят, относятся к парню с осуждением.

Качок с толстой шеей хватает парня за жилетку, тянет на себя.

– Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Парень не сопротивляется, просто стоит, опустив глаза. Качок с усами запускает пальцы в его волосы, мнёт их, ухмыляется.

– А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться дятлом.

Парень молчит. Он бросает взгляд в мою сторону.

В глазах – мольба о помощи. Он словно просит, чтобы я вмешался.

Но я отвожу взгляд. Я не хочу в это лезть. У меня своих проблем хватает.

Смотрю в сторону, но краем глаза замечаю, как один из качков бьёт его под дых. Жертва складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

Старуха в платке цокает:

– Так его, так! А то распустили молодёжь, ходят как чучела!

Я стискиваю зубы. Мне противно и страшно одновременно. Но я не могу смотреть на это.

– Э, ну хорош! – вырывается у меня.

Коренастый качок, что пониже, оборачивается, смотрит на меня, сужает глаза.

– Тебе-то что? Иди куда шёл.

Я смотрю на парня.

Он поднимает голову, в глазах – надежда на спасение. Я понимаю, что не могу отступить.

Или я вмешаюсь, или я буду ненавидеть себя потом за трусость.

– Отстаньте от него.

Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне и подходят ближе.

– Ну, давай, вали, заступник, – говорит он, толкая меня в плечо.

Я не успеваю ответить.

Первый из них хватает меня за рубашку, второй замахивается. Я пытаюсь увернуться, но лысый быстрее.

Удар приходится прямо в губы, и я падаю на асфальт, больно стукаясь локтем.

Теперь они оба меня мутузят.

Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они бьют ногами – по рукам, по бокам, по спине.

Я краем глаза замечаю, как парень в джинсовой жилетке, вместо того чтобы помочь мне, разворачивается и бежит в сторону метро.

Вот говноед!

Он бежит быстро – несмотря на свой высокий рост и широкую кость, продирается сквозь толпу, не оглядываясь.

А я остаюсь один против двоих. Некоторые люди замедляют шаг, разглядывая меня, лежащего на земле, но никто не хочет связываться с качками.

Где-то рядом слышен старушечий голос:

– Милиция! Милиция!

Это кричит та самая старуха, которая обозвала жертву качков лахудрой.

Ни хрена себе, получается, что она осталась досмотреть, как качки замордуют «рокера»?

После окрика эти тупые ублюдки перестают меня избивать, переглядываются.

Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок и сплёвывает:

– Ещё раз здесь увижу – убью.

– Пошёл ты! Ублюдок! – отвечаю ему и всё ещё лежу на асфальте, в ожидании удара.

Но они разворачиваются и уходят быстрым шагом, растворяясь в толпе.

Чувствую боль в рёбрах, в руках, в спине. Губы саднит, во рту вкус железа.