Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Напряжение снимается дракой на улице. Я красиво и с удовольствием избиваю двух качков.

Шатов смотрит на меня, раскрыв рот от удивления.

– Лёх, я не знал, что ты умеешь так классно…

Я прерываю его.

– Возвращаю тебе долг, Шатов. Спасибо, что выручил.

– Но тут много, – смотрит мой приятель на сторублёвку как баран на новые ворота.

– Бьют – беги, дают – бери. Мне некогда, я поехал, извини.

На Арбате вижу Аллу Яковлевну. Она оказалась вполне нормальной тёткой, юморной и мягкой в душе.

Вся её грубость была напускной, потому что по Старому Арбату кого только не ходит: и алкаши, и наркоманы, и карманные воришки, попрошайки и просто «неравнодушные» граждане, которым нет дела до того, что тут кто-то прилично зарабатывает.

Я снова легко уговариваю её привести учеников на концерт.

После урока вокала – тренировка.

Сегодня мы с Серёгой разбираем действия на танцполе тех двух охранников из Киева. Возможно, вечером мне придётся с ними снова схлестнуться.

Покупаю «Плаху», облава, менты, бобик, Анатолий.

Поездка на квартиру к спекулянтам шмотками, белый костюм, билеты на концерт Билли Джоэла.

Приведение себя в порядок, душ, советы Горемыкина про обувь.

Марина в вестибюле, рассадка гостей. Я снова сажаю Аллу рядом с Николаем, но уже не из желания насолить, а потому что стараюсь в точности воспроизвести тот день.

Мы едем на концерт, всё повторяется, восторг публики, визги Марины. Когда мы, прогуливаясь, идём обратно, я решаю, что если Марина сегодня снова поведёт себя в номере странно, как в прошлый раз, то я попробую приласкать, поговорить, хотя бы минимально раскрепостить.

Даю себе слово, что если у меня не получится, то я откажусь от близости и просто потащу её ужинать в ресторан.

Когда мы подходим к гостинице, обсуждая персонажей «Плахи», она останавливается, обвивает мою шею руками.

– Ты такой…

– Пойдём ко мне? – тихо шепчу я ей на ухо.

– Нет, Лёш, лучше ко мне! – её глаза уже блестят и горят желанием.

В лифте она всё так же набрасывается на меня, я целую её в шею, в губы, в лицо.

Губы Марины, прижатые к моим губам, оказываются такими же мягкими, как и в тот день.

Я чувствую её дыхание у своего уха, когда пальцы путаются в моих волосах.

Она протягивает мне свой ключ и смеётся, когда я чуть не падаю, толкая открытую дверь плечом, и смеюсь вместе с ней.

Её живой смех словно колокольчик звенит в коридоре.

Когда мы вваливаемся в номер, я понимаю, что мы здесь не одни.

Я различаю широкоплечий мужской силуэт в темноте у окна.

Металлисты, так мог выглядеть Шатов и его друзья

Глава 25

Вышел месяц из тумана

– Здорово, именинник! – слышу я знакомый голос, но не сразу понимаю, что происходит.

Марина затворяет дверь и зажигает свет. И тут я вижу перед собой казачка.

Он полусидит, опираясь на подоконник.

– Давай сразу договоримся: обойдёмся без смертоубийства, – продолжает солист ансамбля казацкой песни и пляски.

Он поигрывает ножом, который вертит в руках. В его глазах стальной отблеск.

Зубы стиснуты в волчьей улыбке, которая бывает только у людей, отбывших срок.

Больше всего меня выбивает из колеи следующая фраза Марины. Она встревожена и из-за моего плеча обращается к нему:

– Гриша, я тебя прошу, только не в моём номере…

Я не верю своим ушам. Что значит «не в моём номере»?

Казачок продолжает сквозь оскал:

– Лёшенька, пассажир, которого ты утром хлопнул у номера, – наш клиент, на него полгода ведём. Вот даже Марина Владимировна спецом по быстрому фестиваль организовала. Так что, мазурик, гони бабки обратно, и с тебя ящик коньяка за моё беспокойство.

Охренеть, вот в чём дело!

Меня физически передёргивает. Осознание того, что Марина в тот самый вечер добровольно играла роль наживки, просто ошарашивает меня. Оглушает.

Я действительно на некоторое время перестаю слышать звуки из внешнего мира.

Это что же получается? Она была против меня заодно с этим казачком с самого начала?

Нет, стоп. Не с самого начала, а с того утра, когда я впервые экспроприировал деньги снабженца.

Теперь понятно, что она не случайно уходила из зала с этим ублюдком.

Она была приманкой, а я – добычей.

А то, что было до того, как мы зашли в номер?

Я уверен, что страсть в лифте была настоящая, она дала себе волю, но всё изменилось в тот момент, когда мы зашли в номер…

В прошлый раз в её гостиничном по какой-то причине не оказалось Гришеньки, который теперь стоит передо мной.

Именно это стало причиной смены её поведения. Она рассчитывала, что заманит меня в номер, а дальше её приятель должен был разобраться со мной.

Но его там не оказалось!

Она думала поиграть со мной, распалить, расслабить, одурманить – и в этом она была абсолютно искренна, но потом она намеревалась бросить меня в пасть этому шакалу.

Но всё сложилось немного иначе.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Она была шокирована тем, что в номере никого не оказалось.

Казачок где-то заплутал. Она поначалу растерялась, но взяла себя в руки и начала «импровизировать».

Ей было не всё равно, перед глазами всплывала картинка, как трепетно дёрнулось её тело, она была возбуждена и хотела меня, об этом говорили её торчащие соски и влага.

Но…

То, что я принял за подавленную чувственность, на деле оказалось концентрацией самки богомола.

Марина оказалась не комсомолкой с правильным воспитанием, а расчётливой девицей на уме.

Хладнокровной хищницей.

«Выключи свет»…

Во время секса в прошлый раз она ждала, что в номер войдёт он.

В момент наивысшей человеческой уязвимости.

Ведь близость – это момент крайней уязвимости для мужика.

Как физической, так и духовной.

Подло пользоваться таким моментом. Будет «всё-всё». Ну и дураками же бываем, мы, мужики…

Вот что ввело меня в ступор в первые секунды, а не оскал и нож в руке у Гришани.

Какая ирония. Я, кажется, совсем недавно говорил, что хотел бы встретить Гришана, чтобы понять, кто из нас сильнее.

Так вот он, прямо перед тобой, господин хороший, товарищ мой закадычный, Лёха Кириллов.

Этот самый Гришенька.

Понимаю, что попал в лапы недоделанных «Бонни и Клайд».

И если во время прогулки в беседе с Мариной я немного сомневался, что пылкую комсомольскую комсоргшу притягивают такие мрази, как Гришан из «Плахи», то теперь мой скептицизм растаял как дешёвый сахарный леденец.

Марина подталкивает меня сзади рукой в спину к Гришану:

– Ты что, онемел? Или язык проглотил? Слышал, бабки гони!

Я никогда не переваривал всех этих блатных жиганчиков, но ещё большее, поглощающую брезгливость вызвали у меня их подруги.

Ситуация заставляет вернуться в реальность, в которой Марина оказалась двурушной ехидной, подколодной змеёй.

Наклоняю голову и смотрю на Гришана. В первый момент я действительно немного испугался, чего врать себе.

Холодный блеск клинка, его уверенная небрежная поза, превосходство в весе, Марина, включающая свет за спиной, – всё это работало на образ пугающего мачо.

Но только этот урод не учёл одного…

– Слышь, фармазон, недоделанная звезда советского шоу-бизнеса, с чего ты взял, что я стал бы с тобой делиться, если бы, как ты выражаешься, я подрезал бабки у того пассажира?

– Марина Владимировна, вы слышите? Это слова не мальчика, но мужа! Дорогой именинник, я совсем не хотел тебя задеть. Прости меня, грешного… не сердись на меня. Ты же не сердишься? – он мило улыбается.

– Гриша, что-то мне не спокойно, давай с этим заканчивать…

Я оборачиваюсь и вижу глаза не женщины, а стервятницы.

– Да, Гриша, давай заканчивать. Я лично у тебя что-то брал?

Казачок понимает, куда я клоню:

– Ты, фраерок, где чалился? Где тебя так учили с уважаемыми людьми разговаривать?

Всем этим словечкам я научился у одного из моих рабочих в Мостострое, там, в моём прежнем прошлом, которое для этих людей – будущее.

Я вспоминаю известный мем, развожу руки в стороны и оборачиваюсь как Траволта из фильма Тарантино.

– А где ты здесь видишь уважаемых людей? Решил подложить под меня свою мазу, взять на пушку, думаешь, я лапки кверху, хенде хох? Тьфу.

Я знаю, что плевок на территории оппонента является жёстким вызовом.

Ну а что мне терять? Я уже не чувствую страха.

Потому что я точно знаю: он не может мне навредить. Ни он, ни его нож, ни его угрозы.

Завтра я проснусь в той же кровати, под тем же гимном, с той же трещиной на потолке.

А вот большой вопрос: где будет он, Гришан.

И я смотрю на него с лёгкой, почти дружеской усмешкой. Он стоит передо мной, крутит нож, пытается казаться опасным.

А мне вообще не страшно.

Я вижу в нём не опасного хищника, а статиста, который слишком уверен в своей роли.

В моём завтра я могу превратить его в моего союзника и учителя по криминалу, как Аллу-аккордеонистку.

Могу сдать прямо с утра ментам.

Могу освистать его выступление с десантурой и устроить свои песни и пляски прямо на сцене. Ведь друзья у Серёги, пришедшие сегодня на концерт, как на подбор, здоровенные широкоплечие русские красавцы.

– Гришан, – говорю я, и голос звучит спокойно, даже лениво. – Ты знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что ты меня пугаешь и имеешь надо мной власть. А на самом деле ты просто часть моего дня. Ты просто очередная декорация. Я забуду о тебе через пару дней. А ты – нет.

Он долго щурится, разглядывая меня, и я вижу, как его пальцы сжимают рукоятку ножа.

– Ты думаешь, ты сильный? Ни хрена. Попробуй заставь меня сделать то, что у тебя на уме. Ну давай. Хочешь денег? Много денег? Ну так возьми! Заставь меня отдать их! Не можешь?

Я смотрю на него и чувствую, что он всего лишь фигура на доске моей жизни, которую ты уже переиграл и съел.

– А вот я могу заставить тебя сделать то, что у меня на уме. Сегодня был длинный и, как выясняется, совершенно катастрофический день. Марина, во многом благодаря тебе. Ты раскрыла мне глаза на кое-что.

Встречаюсь с её холодным взглядом.

– Я не знаю, Марин, где ты проснёшься завтра, но знай: всю свою оставшуюся жизнь мне важно, что ты чувствовала в лифте и в тот день. Мне важно и то, что, увы, ты не смогла почувствовать сегодня со мной.

Я киваю в сторону Гришана:

– Он тебя до добра не доведёт. В итоге в лучшем случае тебя найдут закопанной где-нибудь в чемодане на Кипре.

– Да что ты за чушь несёшь? – казачок уже кипит и держит нож наготове.

– Чувак, ты думаешь, сила в страхе? Или в ноже, который ты сжимаешь? Я уже умирал много раз. Сила в любви! Которой ни у меня, ни у тебя в настоящее время нет.

В его глазах я вижу секундную растерянность, он не отводит глаз от моей груди.

Я будто обнажил его, он не смотрит на Марину, чтобы не выдать правду, не выдать то, что у него на душе.

Гриша направляет остриё кинжала в сторону моего сердца.

Он не любит Марину – просто трахает и использует в своих схемах.

А Марина…

Марина рада быть рядом с таким самцом. Тёмная сторона её сердца зачастую подсознательно толкает Гришаню на безумные поступки.

Он хочет удовлетворять её хотелки. И она принимает это.

– Заставь меня отдать тебе деньги, или покажи Марине своё истинное лицо…

– Да ты уже заколебал! – Гриша бьёт меня в грудь своим ножом.

На самом деле я знаю, что он не сможет остановиться даже в том случае, если бы я отдал ему всё, что он требовал.

Марина кричит:

– Нет! Неееет! Что ты наделал, Гриша!

Я падаю назад на неё и через пару мгновений ощущаю, как лежу на её коленях, её руки держат мою голову.

Марина время от времени пытается зажать ножевые раны на моей груди, из которых проступает кровь.

Гриша нависает надо мной и злобно смотрит на меня.

Он убил бы меня, даже если бы я не произнёс ни одного слова.

Умирать от удара ножом – не то же самое, когда тебя вырубают ударом и отправляют в нокдаун.

Сначала я испытываю дичайшую боль в области груди, потом чувствую прям горячую кровь, расплывающуюся по одежде, а потом быстро нарастающую слабость, мне трудно пошевелить даже пальцем руки.

Нет, ну его на хрен, это одна из самых неприятных смертей. Больше ни за что не буду подставляться под нож.

А дальше сознание меркнет, и я вырубаюсь.

День Десятый.

– … свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Я просыпаюсь голый под простынёй, вставать нет никакого желания.

Я всё ещё под впечатлением предательства со стороны Марины.

А ещё от того, какую неприятно умирать от удара ножом.

За окном наверняка опять 26 июля. Вчера утром я назвал его проклятым.

Он таким и вышел.

Поостерёгся сегодня от подобных оценок…

Дежурная уже ломится в дверь. Но мне сейчас всё по барабану.

Я натягиваю на свою голову простынь.

Стук становится более требовательным, а потом я слышу, как в прорезь замка вставляется ключ.

– С вами всё в порядке, молодой человек?

Дежурная наверняка стоит в дверном проёме.

Я что-то мычу из-под простыни.

Параллельно звучит радио.

– Счастье народов – надёжный оплот… Партия Ленина – сила народная… Нас к торжеству коммунизма ведёт!

Просто показываю пальцем на стол, мой жест означает, что она может там оставить паспорт.

– Я вам паспорт принесла…

Я отворачиваюсь к стене.

– Может вам врача вызвать?

– Спасибо, не надо, я в порядке, – впервые за утро я подаю голос.

– Вообще-то вам должно быть стыдно за своё вчерашнее поведение в вашем возрасте.

Я ничего не отвечаю, жду, когда она свалит из номера.

Она ещё минут пять читает мне нотации, поэтому я начинаю имитировать храп.

– Вот хамло поганое, – констатирует дежурная, – С таким всё ясно, товарищи. Такие далеко пойдут. Ну в том смысле, что не заметят, как покатятся по наклонной.

И вам доброго утра, дорогая дежурная. Она уходит из номера.

Я даже не встаю. Пробую заснуть. Просыпаюсь от голоса советской дикторши:

– … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

Тягучие клавишные воем боя заполняют пространство номера. Охренеть, что за драматическая музыка.

Она будто написана для меня, для этого утра.

Рахманинов на пятьдесят второй секунде помогает мне почувствовать, что у любого человека есть надежда.

Даже если он попал в самую безвыходную ситуацию…

Даже если он застрял в бесконечной петле времени.

Но сегодня у меня совсем нет сил заставить себя встать.

Поэтому я с утра до поздней ночи валяюсь в своём ложе, то просыпаясь, то засыпая снова.

И мне, если честно, хорошо…

День двадцать второй.

Я уже три недели с хвостиком провёл в 26 июля 1987 года.

Все предыдущие дни, как я и предполагал, смешались у меня в голове в кашу. Я уже не помнил точно деталей того или иного дня.

Сначала я пытался как-то фиксировать прошедшие сутки: делал зарубки на кровати, записывал номера на денежной купюре, пытался делать себе татуировки.

Но ничего из этого не помогло. Всё это стиралось, исчезало.

Оказалось, что в моём случае ничего надёжнее человеческой памяти не существует.

Кто из толпы будет помнить какого-то случайного парня, поющего на Арбате, покупающего книгу у спекулянта или смешно танцующего под песню «Дельтаплан»?

Правильно. Никто. Только сам парень и будет. А больше никто.

Поэтому я завёл привычку каждое утро вспоминать нумерацию, какой день по номеру был вчера. А также я старался перебрать в уме события дня минувшего.

Может, я и забыл пару-тройку дней, но по большому счёту это не имело никакого значения.

Счёт я вёл для себя.

Моя теория насчёт навыков и того, что если ты их не практикуешь и не развиваешь, то незаметно утрачиваешь их, нашла подтверждение.

После того как казачок воткнул мне в грудь двенадцать раз свой нож, я провалялся в депрессии в номере около недели.

Потом я решил просто пройтись и снова увидел, как качки измывались над Шатовым.

Я бы прошёл мимо – чем больше раз я проживал 26 июля 1987 года, тем безразличнее мне становился Шатов и его судьба.

Но в тот раз качки делали это с особым цинизмом, не просто вышибая из него дух ударами в солнышко, они хватали и зажимали ему нос, таскали за волосы и давали пенделей на потеху агрессивной толпы.

Дружбы между мной и Шатовым не было никогда, а приятельские отношения растворились в советской действительности ещё до того, как казачок Григорий ухандокал меня клинком.

Просто мне стало по-человечески жалко Шатова, поэтому я, уверенный в своих силах, требую, чтобы его оставили в покое.

– Отстаньте от него.

Это было большой ошибкой.

Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне и подходят ближе.

– Ну, давай, вали, заступник, – говорит он, толкая меня в плечо.

Я не успеваю ответить.

Первый из них хватает меня за рубашку, второй замахивается. Я пытаюсь увернуться, но лысый быстрее.

Удар приходится прямо в губы, и я падаю на асфальт, больно стукаясь локтем.

Теперь они оба меня мутузят.

Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они бьют ногами – по рукам, по бокам, по спине.

Надо было бить их сразу, не вступая в разговоры и не давая возможности атаковать меня.

Я ощутил себя так же, как и в первый день. Совершенно беспомощным перед их наглостью и силой.

С тех пор я снова стал самостоятельно регулярно тренироваться по утрам после пробуждения вместо завтрака.

Иногда я езжу тренироваться на Арбат к Серёге, когда у меня заканчиваются заученные и отработанные с ним удары и комбинации.

Особое место занимает работа против противника, вооружённого ножом.

Воскрешение после встречи с Гришей я пережил, но простить его у меня так и не получилось.

Через пару дней ко мне возвращается форма, и я снова могу ломать этих двух уродов.

Пару раз ради развлечения я убираю за спину правую руку и луплю качков одной левой.

Нужно сказать, что я вполне насобачился в уличных драках с двумя качками настолько, что даже бабулька, наблюдающая за побоищем, устроенным мной, пару раз просто забывала выкрикнуть своё традиционное «милиция-милиция».

В те разы качки сваливали, потому что понимали, что если они продолжат раскаяться, то останутся калеками.

Я долго не ходил на завтрак, потому что не представлял, как смогу встретиться с Мариной и сделать вид, что ничего не произошло.

Но моя душевная травма со временем подзатянулась, и я решил просто навестить Наташу.

Ровно в семь я у входа в ресторан, совершенно не обращая внимания на Николая с Мариной.

От ресторана уже веет чем-то привычным и одним.

Подхожу к Наташе. Приветствую её и поваров, сую деньги и прошу простую кашу.

Наташа теряется, не ожидает такого заказа, но быстро берёт себя в руки:

– Гречка устроит?

– Отлично!

– Котлетки положить?

Мммм, я тут ни разу не пробовал котлет. Мы как-то легко переходим на ты

– Ммм, обожаю! Конечно положить.

Усаживаюсь за прежний столик спиной к Марине и Николаю.

Это не ускользает от внимания Наташи.

Она спрашивает у меня, выкладывая завтрак с подноса на стол:

– Вы сели спиной, потому что они вам неприятны? Если что – они мне тоже не нравятся, – сообщает она мне.

– Нет, просто эта девушка захочет меня вечером убить.

Она думает, что я шучу.

– Вы с ней встречаетесь? – интересуется официантка.

– Уже нет…

В глазах Наташи играют смешинки… Она ласково улыбается:

– Знаете, тогда можно сбежать до наступления вечера, если хотите остаться живым…

Глава 26

Дуть на воду

Перед тем как принять заказ у Николая с Мариной, Наташа ставит передо мной чашку ароматного кофе, сваренного в турке.

Я смотрю на неё и удивляюсь. Я ведь её не просил.

Приятный сюрприз, она ждёт моей реакции.

– Спасибо огромное, я даже не ожидал, что это мне! Аромат кофе сводит с ума! Вы просто меня сразили наповал.

Она улыбается:

– Давай на «ты», я рада, что тебе понравилось, честно говоря, наше кофе – такая бурда! – глаза у неё живые, тёплые.

– Хорошо, на «ты» так на «ты». У меня маленькая просьба, если можно, не скандаль сегодня с гостями за тем столиком, – говорю я.

– Они мне конечно не нравятся, но с чего ты взял, что я собралась скандалить?

– Я чувствую, как они тебя бесят.

Она удивлённо смотрит на меня, но я поднимаю палец, чтобы она не перебивала.

– Предлагаю пари: если я угадаю, что закажет тот мужик, который представится вторым секретарём комсомола, то ты позволишь мне проводить тебя после работы. Если нет – я выполняю любое твоё желание.

Она улыбается, качает головой, но в глазах уже загорается азарт.

– И что же он закажет?

– Яичницу с ветчиной. И спросит, что у вас на десерт. Требовать будет громко, нагло, с пафосом. Постарайся не закатывать глаза и не отвечать колкостями.

– Ну ладно…

Она отправляется к их столику. Через минуту слышу громкий требовательный голос Николая:

– Что у нас на завтрак? – он верит в свою исключительность. – Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?

Наташа оборачивается ко мне, и я вижу в её глазах неподдельное удивление – как?

Я скромно улыбаюсь.

Развожу руками – а вот так…

Потом встаю, выхожу из ресторана. Подхожу к стойке администратора и прошу разменять сто рублей на десятки.

Администраторша разменивает без особых проблем. Даёт полтинник, четыре десятки, две купюры по пять.

За эти две недели я много думал о том, как Гришан меня вычислил.

Пришёл к выводу, что я сам себя «сдал».

Всё просто: я швырялся крупными купюрами в ресторане.

Пытаясь пустить пыль в глаза Марине. Затея отпраздновать мой «день рождения» теперь выглядела глупостью.

После того как они понимают, что их «пассажир» пуст, Марина рассказывает, что видела, как я совал Наташе сторублёвые купюры.

Гришан – не дурак. Он не поленился проверить. Узнать у администраторши номер моей комнаты проще простого.

Вскрыть гостиничный номер, обладая элементарными навыками, тоже.

Он залез, нашёл паспорт. Убедился, что я не именинник. Посмотрел, что мы с колхозником соседи, наши номера рядом.

И понял: это я утром экспроприировал у снабженца чёрную кассу колхоза «Октябрьский».

Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

Теперь мне стоит быть осторожным.

Марина пока не знает, что их «клиент» остался без денег.

Если я буду вести себя скромно, не разбрасываться деньгами, не стану угощать всех шампанским с ананасами, то она с Гришаном так и не узнает, кто их опередил.

Снабженец меня не видел, по голосу он меня не узнает.

Даже если они станут допрашивать его с пристрастием, ничего толкового он им не скажет.

Я уже свыкся с тем, что Марина действовала по указке Гришана.

Мало ли как он её заставил.

Может быть, не хотела мне зла. Всё-таки она плакала, глядя мне в глаза, когда пыталась остановить кровотечение.

Моя голова лежала у неё на коленях в последние секунды.

Но разбираться в её чувствах нет никакого желания, наоборот, я хочу забыть о том дне поскорее.

Я не то чтобы скрываюсь от неё, но и не лезу на рожон.

Пусть гадают с Гришаней, кто их обошёл на повороте.

А с ним я ещё рассчитаюсь… За мной не заржавеет.

Когда я подхожу к Наташе, чтобы расплатиться, она не хочет брать денег и напоминает, что я выиграл пари.

Я киваю, сую ей в карман передника десятку и спрашиваю, когда мне подойти проводить её.

Замечаю, что Марина считывает взглядом купюру.

– К восьми вечера, – отвечает она, – только не опаздывай.

– Буду даже немного раньше.

Выхожу из ресторана и направляюсь к выходу из гостиницы. Яркое московское солнце немного слепит глаза, я на секунду останавливаюсь,

Прищуриваюсь, подставляю светилу лицо. Мне дышится легко. Сегодня будет хороший день.

У меня отличное настроение. Несмотря на всё пережитое за последние три недели.

Проходя мимо Олимпийского Мишки, тру его на удачу и пружинистым шагом направляюсь в сторону метро.

С удовольствием разглядываю прохожих по дороге, каждому встречному придумываю какую-то историю.

Вот девочка лет десяти прогуливается с болонкой.

У неё заспанный и очень недовольный вид.

Скорее всего, она очень просила у родителей собачку, а теперь вынуждена вставать каждое утро – и в дождь, и в холод, и в зной – чтобы выгуливать питомца.

Вот мужики-пенсионеры в шляпах и кепках на лавочке в скверике шерстят Горбачёва почём свет.

– Он, этот Горбач, всех нас под монастырь подведёт! Попомните мои слова, попомните!

– А может, и хорошо будет… – отвечает второй.

Первый сокрушается:

– Чего хорошего-то? Дожили, уже жратвы в магазинах нет! А мы богатейшая страна! А очереди-то, очереди!

Он машет кистью,

– Э-эх!

Ещё двое играют в шахматы.

Алкаши у подъезда ищут третьего, чтобы догнаться. Надо как-нибудь купить пиво и поговорить о жизни.

Ну а Шатов уже отхватывает свою порцию люлей у метро.

Качки не ожидают, что сегодня я буду испытывать на них приём под названием «ножницы».

Подхожу, подпрыгиваю, хватаю одного руками за плечи, а второго захватываю ногами – за шею и голову второго.

А потом вращаю тело по спирали.

Опрокидываю того, у кого держу ногами, и бью в голову первого.

Качки пикнуть не успевают, как оказываются на земле.

Я опускаюсь коленом на грудь одному, хватаю его за грудки, замахиваюсь и требую извиниться перед Шатовым.

Качок оказывается упрямым и отказывается.

Приходится загасить его боковым ударом в челюсть.

Второй уже на ногах, но я делаю эффектную подсечку – и он тоже оказывается на лопатках. Подскакиваю, держу сжатый кулак наготове:

– Товарищ спортсмен, может, желаете извиниться перед гражданином?

Качок косится на нокаутированного приятеля:

– Хочу, – бормочет он.

Я широко улыбаюсь, рывком поднимаю его на ноги, отряхиваю и ставлю лицом к Шатову.

– Проси прощения.

– Чувак, прости, я не знал, что у тебя такие крутые друзья.

– Скажи ещё: «Я больше не буду обижать неформалов, я люблю русский рок, я не имею ничего против».

Качок мямлит, запинается. Приходится дать ему подзатыльник, чтобы возобновить мыслительный процесс.

Он повторяет всё, что я сказал. Бабка, ошалевшая от этого зрелища, запоздало кричит:

– Милиция! Милиция!

Я отпускаю качка и вежливо напоминаю:

– Если появишься здесь ещё раз – убью. А теперь забирай своего дружка и вали.

Второй уже очнулся и растерянно озирается по сторонам.

– Живее!

Тот, что просил прощения, подхватывает приятеля, и они, хромая и раскачиваясь, удаляются с позором с поля боя.

Шарю по своим карманам и поворачиваюсь к Ивану.

На этот раз у меня душит жаба отдавать Шатову сто рублей.

Честно возвращаю ему десятку, которую он одолжил.

– Спасибо, Лёх! – говорит он, расплываясь в счастливой улыбке. – Охренеть, как ты круто дерёшься! Я никогда такого не видел, даже в кино. Ты прям Брюс Ли какой-то. Или даже Терминатор.

– Брось, Шатов, – отвечаю я. – Лесть до добра не доводит. Никакой я не Терминатор и не Брюс Ли. А тебе бы тоже не мешало научиться за себя постоять.

Он тычет пальцем в значок на своей куртке – «Pacific».

– Понимаешь, Лёх, моя жизненная философия гласит, что лучше слушать музыку, чем драться.

– Ну-ну. Дело твоё. Можешь в следующий раз спеть этим качкам.

Он стеснительно мнётся, потом поднимает глаза.

– Да брось, я сюда больше не приеду, где они меня в огромной Москве найдут? Лёх… Это… Спасибо, что вернул долг. И вообще… я хотел сказать. Мне нужна твоя помощь. У меня большая проблема.

Здравствуйте, приехали. Я только-только освободился от своих проблем, мне ещё твоих, Шатов, не хватало.

– Э нет, Шатов, – отвечаю я жёстко. – Прости меня великодушно. У меня своих забот выше крыши. Я же с тобой расплатился? Расплатился! Всё! Я тебе больше ничего не должен. Решай свои проблемы сам. Ты уже не маленький.

Он явно расстроен. Но мне по барабану. Ну его нафиг впрягаться в чьи-то проблемы.

Я только вылез из депрессии…

Сегодня я постараюсь прожить хороший день и не портить его чужими проблемами.

Поэтому я разворачиваюсь и со спокойной совестью шагаю в вестибюль станции «Спортивная».

В метро я снова вижу Бэллу.

Не то чтобы хочу к ней подкатить – но понимаю, что как-нибудь надо раздобыть цветов и подарить ей.

Всё-таки она дважды меня спасала от Серёги.

Вагон метро раскачивается из стороны в сторону. Шумит, свистит, колёса стучат по шпалам.

Шатов отвернулся и не смотрит на меня.

Мы выходим из вагона.

– Шатов, ты знаешь кого-нибудь, кто носит красный шарф?

Вдруг за эти несколько недель что-то изменилось?

Он мотает головой.

– Ну и ладушки. Нет так нет. Удачи тебе, Шатов, мне пора. – я хлопаю Ивана по плечу, вставая на эскалатор. А потом скачу наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Он остаётся далеко позади, когда я выбираюсь на поверхность.

Минуя все арбатские завалы, панков, кришнаитов, художников, добираюсь до точки Аллы Яковлевны раньше времени.

Пока жду её, понимаю: мне было бы неплохо освоить какой-нибудь музыкальный инструмент.

Всегда хотел играть на электрогитаре. И наверно достать гитару с деньгами, которые у меня на руках, проблем не составит.

Я заметил, что могу немного влиять на ход событий. Ну как влиять, чуток ускорять.

Для того, чтобы она появилась поскорее, отхожу в подворотню, ведущую в двор-колодец, и начинаю петь песню «Максим».

На место, где я стоял секунду назад, обрушивается ведро воды.

Алла теперь тут как тут.

После репетиции выясняю, что она не готова давать мне уроки гитары, но с фортепьяно – по народному пианино – может вполне.

Вижу Серёгу. Он стоит недалеко от ларьков с матрёшками, курит, оглядывает прохожих.

– Здорово, десантура! Как жизнь?

– Чего надо?

– Надо научиться драться. И не просто драться, а отбиться от чувака с ножом. Поможешь?

– Смотри, – говорит Серёга, когда я сжимаю в руке кусок деревяшки, заменяющей нож. – Первое, что ты должен запомнить: нож – это не шутка. Ты не герой, ты не боец из кино. Ты просто человек, который хочет остаться живым. Поэтому – никаких иллюзий.

Он становится в стойку, слегка сгибает колени, выставляет руки вперёд.

– Защита от ножа – это не про красоту. Это про расстояние, про время и про то, что ты морально готов получить рану, но не смертельную. Усёк?

– Усёк.

– Запомни: ты не блокируешь нож в воздухе – ты контролируешь руку, которая держит нож. Не играй в героя, не пытайся перехватить лезвие – работай по суставам.

– Бей снизу, целься в живот. Не бойся…

Я делаю выпад. Он мгновенно перехватывает мою руку, резко уходит вниз и выводит меня из равновесия.

– Твоя задача – не отбить, а остановить удар. Перехват руки, контроль локтя, и ты лишаешь его сустав подвижности.

Он уже много дней показывает мне эти движения и захваты, сбивы.

Он терпеливо учит и показывает снова и снова.

Я пытаюсь повторить. Серёга останавливает меня, поправляет плечо:

– Ты слишком напряжён. Руки – мягкие, как провода. Жёсткость только замедляет. Дыши.

Он замахивается – я ухожу, перехватываю, пытаюсь провести подсечку. Получается плохо, но это уже намного лучше, чем в первые дни.

– Давай ещё…

Он снова замахивается. Я ухожу в сторону, перехватываю его запястье и пытаюсь ударить коленом в корпус.

– Лучше. Но ты всё ещё думаешь. Если будешь думать – ты труп. Ты просто реагируешь. Тело должно знать, что делать, ещё до того, как мозг поймёт, что происходит. И ещё не стой как истукан в ожидании удара.