Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Не то чтобы я хорошо помню давно просмотренный фильм Спилберга, но знаю, что кишинёвскому командировочному не повезло.

В «Челюстях» почти нет обнажённой натуры.

В самом начале акула съедает обнажённую девушку, но на фоне ночного моря её прелести совсем не показаны.

Нагота используется как приём, показывающий беззащитность девушки перед морским чудовищем.

Просмотр начинается.

Первая сцена с пикником, а потом двое бегут купаться nocле. Тревожное звучание тубы, синее море, белый песок, люди на берегу не подозревают о том, что в воде движется что-то огромное и опасное.

Кажется, что эта ускоряющаяся мелодия из двух нот – «та-та та-там, та-та та-там» – здесь, в видеосалоне, звучит иначе – более зловеще, почти угрожающе.

Девица плывёт, «та-та та-там, та-та та-там», резкий поворот головы – ничего, только тёмная водная гладь. Потом опять музыка, но уже более настойчивая и быстрая: «та-та та-там, та-та та-там».

Чувствуется, как зрители в тёмной комнате ожидают чего-то неприятного, поднимается волна напряжения.

Девчонки, сидящие на полу, подобрав колени, смотрят на экран с широко раскрытыми глазами.

Когда акула впервые показывается на поверхности, одна из них хватает подругу за руку.

«Ой, мамочки!» – слышится шёпот, и я чувствую, как это беспокойство передаётся второй.

Даже командировочный дёргается.

Улыбаюсь, потому что знаю, что фильм не идеален.

Прекрасно вижу, что акула – механическая, я вижу швы на резине.

Но это не имеет значения. Важно то, что здесь, в этой комнате, в этой темноте, это работает.

И я не хочу портить им впечатления от просмотра.

Слышу, как командировочный тяжело дышит, как кто-то бросает нервное напряжение – хруст суставов на пальцах после очередного страшного эпизода.

Девушки реагируют на каждую сцену. Когда акула атакует лодку, они практически подпрыгивают на своих попках на полу.

В сцене, где шериф пытается успокоить людей, они выдыхают с облегчением.

– Ну слава богу!

Их эмоции настоящие, и это подогревает мой собственный интерес. Я перестаю замечать огрехи кинопроизводства.

Смотрю на экран и, несмотря на ужасное качество картинки, полностью погружаюсь в атмосферу фильма.

«Та-та та-там, та-та та-там», потом быстрее «та-та та-там, та-та та-там». По мере того как акула приближается, звук становится насыщеннее. К основной теме подключается контрабас.

И вот уже я ловлю себя на ощущении, как холодок пробегает по коже.

В какой-то момент одна из девушек падает мне на колени от страха и, обвив мою талию руками, крепко прижимается.

Я улыбаюсь и глажу девчонку по голове.

– Чего ты? Страшно?

– Ой! Прости! Я не хотела!

– Всё нормально! Можешь остаться.

Ловлю завистливый взгляд командировочного.

Девушка возвращается на своё место.

Смотрю назад. Похоже, что с парочкой произошло примерно то же самое.

Только девчонка оказалась на коленях у спутника.

Встречаюсь взглядом с мужиком из парочки. Он показывает большой палец. Читаю по смеющимся глазам, что он прекрасно меня понял.

Оказывается, фильм ужасов – нормальный ресурс. Можно платить рубль, приводить впечатлительных девочек на «Челюсти» и тискать.

В финальном эпизоде девчонка снова хватает меня за руку и на этот раз прижимается грудью к плечу.

Раненая акула с бешеной скоростью тянет за собой судёнышко.

Лодку мотает по волнам, акула бросается на неё в атаку.

Страшные удары сотрясают её, выходят из строя её механизмы.

Судёнышко начинает тонуть. В этот момент акула высовывает из воды свою гигантскую пасть, и зрители впервые видят её.

Кажется, у командировочного трясутся поджилки от напряжения.

Главный герой бросает в чрево рыбины баллон со сжатым воздухом…

Бабах! И гадину разносит на куски вдребезги пополам!

Занавес!

На лицах зрителей – счастье. Они рады, что остались целы и невредимы, практически побывав в чреве морского чудовища.

Мы начинаем собираться на выход. Проходя мимо кухни,

замечаю, что на полу стоит целая батарея стеклянных бутылок из-под пепси.

Спрашиваю у парашютиста, что он делает с пустыми бутылками.

Парашютист пожимает плечами, отвечает, что просто выкидывает, потому что их не принимают в пунктах приёма стеклотары.

На мой вопрос, могу ли я их забрать, предлагает забрать всё, что имеется, прямо сейчас, но я отказываюсь.

В основном потому что буду выглядеть полным идиотом в глазах соседа-следователя по особо важным делам с кучей пустых бутылок в номере.

Прошу его не выбрасывать и обещаю завтра с утра заехать за стеклотарой.

Прикидываю в уме, что тут примерно пятнадцать-шестнадцать бутылок – рубля на два, два с половиной.

Конечно, это очень мелкий бизнес, но я рассчитываю покрыть за счёт него как минимум издержки на просмотр только что закончившегося фильма.

А потом уж я в этом времени как следует развернусь.

От десятки Шатова у меня остаётся ещё девять рублей. Может быть, кроме стеклотары, я успею завтра закупить и толкнуть какой-нибудь товар типа книг или той же газировки.

Если бизнес не пойдёт, то в самом крайнем случае временно устроюсь на какую-нибудь стройку.

Вовсе не потому что воспылал пролетарской любовью к труду.

А просто потому что более-менее хорошо понимаю, как там всё устроено, где могут возникать излишки бетона, арматуры, инструмента без ущерба для качества строительства со всеми вытекающими и втекающими.

Пора возвращаться в свою «Юность». Прощаюсь со всеми, девчонки с грустью смотрят мне вслед.

Дохожу пешком до гостиницы.

На улицы уже опустился вечерний покой воскресенья, машин очень немного, можно сказать, что движение замерло.

Изредка проезжают городские троллейбусы с одинокими пассажирами за окнами.

Воздух становится разрежённее, не так жарко. Я не спеша прогуливаюсь, переваривая увиденное за день.

Интересное время. Людей уже немного коснулась жажда свободы и наживы, но всё равно такое ощущение, что они наивны и чисты как дети.

Гостиница, в которую без блата не заселиться. Суета Арбата, милицейские облавы на книжных дельцов, бомж-художник, видеосалон – всё это вначале вызывало у меня лёгкий шок, но вместе с тем ощущение, что эти люди имеют что-то такое, что мы безвозвратно потеряли в прежней жизни.

В вестибюле, у колонны, встречаю Марину. Светло-кремовая юбка чуть ниже колен, обтягивающая бёдра, белая блузка, белые туфли. Она радуется нашей неожиданной встрече, будто ждала именно меня.

– Привет! – говорит она, будто мурлыкает. Её голос звучит мягко, почти интимно. – Послушай, какие у тебя планы на вечер? Ты же Алексей?

Чувствую, как внутри поднимается волна. Моя рыбка сама плывёт в сети.

Я ведь собирался пригласить её на ужин.

Улыбаюсь, стараясь выглядеть спокойным.

– Верно. Хотел пригласить тебя на ужин в ресторан, – говорю я, понимая, что завтра с утра Шатову не видать денег как своих ушей.

Марина смотрит на меня с лёгкой смешинкой в глазах.

– Прости, – говорит она, – я бы с удовольствием, но не могу.

– Николай?

– Нет, ты что? Работа! У меня есть для тебя предложение получше…

Её глаза сужаются. Блин, в теле начинает бушевать кровь.

– Какое? Я весь внимание, – говорю я, стараясь не показать своего волнения.

– Нужна твоя помощь. Больше половины зрителей, которые приехали на концерт фольклорной музыки, сбежали. У нас пустой зал. Приходи в восемь часов. Послушаешь музыку.

Я чувствую, как её голос проникает в меня, и её рука на мгновение касается моего запястья.

Она наклоняется ближе и шепчет почти в самое ухо, так что я чувствую тепло её дыхания и лёгкий запах духов:

– А вот потом… – продолжает она, – я тебя непременно отблагодарю. Мне нравятся молодые мужчины с… высоким уровнем интеллекта.

Так. Моё тело хочет прыгать от радости, сдерживаю себя из последних сил.

– А танцы будут?

Вкладываю в голос максимум мужского обаяния

– Непременно будут, и не только танцы. Будет всё.

– Всё?

– Всё-всё!

Она едва касается губами моей шеи, но меня тут же бросает в жар.

– Понимаешь, о чём я говорю?

Что это, если не толстый намёк? Толстенный!

Я чувствую, как кровь приливает к паху, дыхание перехватывает, в штанах мгновенно встаёт. Она улыбается.

– Понимаю.

– Придёшь? – спрашивает она.

– Приду, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Обязательно приду.

Она кивает, мельком смотрит на мою ширинку и отступает.

– Приходи, а мне нужно набрать ещё людей.

– Хорошо, – отвечаю я и уже представляю, какая она в постели.

Марина упархивает, как белая бабочка в вестибюль.

У кого-то сегодня будет секс – думаю я.

Нужно успеть привести себя в порядок.

Я, мурлыкая под нос песню про город-сказку, город-мечту, поднимаюсь на свой этаж, подхожу к двери 6.09, прислушиваюсь.

За ней тихо. Открываю. Следователя нет. Комната пуста. На столе – его бумаги, портфель, на кровати – смятая простыня.

Вытаскиваю из-под кровати чемодан, достаю из него свою рубашку.

Вспоминаю, что где-то на этаже есть бытовая комната. Выхожу в коридор.

Вяжущая за своим рабочим столом дежурная, кивком показывает на дверь в конце коридора.

– Там электрический утюг, на столе – байковое одеяло. Гладить умеете? – спрашивает она не гляда на меня. Видно, что она всё ещё обижена на мои утренние слова.

Утвердительно киваю и отправляюсь в указанном направлении.

Тяжёлый утюг не слушается и никак не хочет разглаживать помятости на рубашке.

Через полчаса мучений кое-как справляюсь с задачей и возвращаюсь в номер.

Горемыкина всё ещё нет. Я подхожу к его тумбочке. Там лежит бритвенный станок.

– «Ленинград», – читаю вслух название лезвия.

Рядом – крем для бритья, кисточка, стаканчик. Мне никогда не приходилось бриться такой. Но я видел, как это делали в фильмах.

Иду в санузел.

Я взбиваю кисточкой крем в стаканчике, помещение наполняется приятным запахом, наношу на лицо.

Потом беру бритву, подношу к подбородку. Первое движение – и я чувствую, как лезвие впивается в кожу. Порез. Чёрт. Нужно поучиться.

Я быстро зажимаю рану пальцем. Кое-как добриваюсь.

Рану заклеиваю кусочком бумаги, отмываю кисточку, стаканчик, бритвенный станок и кладу на место.

Интересно, а где у Горемыкина одеколон? Надеваю рубашку, смотрю на себя.

И в этот момент открывается дверь.

Входит Горемыкин. Короткий взгляд на тумбочку, на мой порез.

– А тебя не учили, что брать чужие вещи нехорошо? – спрашивает он, – на свиданку собрался?

– Павел Дмитрич, так это… У нас, кроме собственных писюнов, всё общее – социалистическое!

Один-один, дедуля!

Я быстро застёгиваю рубашку, поправляю воротник и, стараясь не смотреть на него, проскальзываю мимо.

– Я на концерт вниз, не хотите фольклорную музыку послушать?

– Спасибо, да уж как-нибудь обойдусь…

– Буду поздно, не ждите меня, Пал Дмитрич!

Он лишь ведёт головой, цокает, мол, молодёжь совсем не та пошла.

Сбегаю вниз по лестнице.

Так, где ты, моя ненаглядная, где…?

А вот где! В первом ряду, в полупустом зале, рядом с Николаем.

Марина оглядывается при моём появлении, машет пальчиками и посылает воздушный поцелуй…

Эмануэль, Крестный отец, Брюс Ли

Глава 11

Дельтаплан

Ухх! Какая! Сердце снова бьётся в груди при виде пламенной комсомолки.

Рядом Николай, второй секретарь райкома комсомола Калуги. Он сидит с каменным лицом, старается выглядеть важным.

Марина всем своим видом показывает, что она не в его власти.

Я хочу помахать ей, привлечь внимание. В какой-то момент они с Николаем оборачиваются назад.

Но она резко отворачивается и делает вид, что не замечает меня.

Я понимаю: не хочет раздражать своего спутника. Ну и ладно.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на сцену, в мечтах представляю то, что будет происходить после концерта.

Какой у неё возбуждающий голос!

Вспоминаю её «будет всё-всё», когда Марина обещала меня отблагодарить.

Тем временем концерт начинается. Зал полупустой, несмотря на то, что сюда загнали партию старушек, школьников и студентов.

За сценой – кулисы с флагами мира. Удивлён, что там есть флаги не только соцстран.

Вижу флаг США и ФРГ.

Первым выступает казачий ансамбль. Девушки на подпевке и подтанцовке, парни в основном поют, разводя руками и держась за ремень,

ходят важно туда-сюда.

Но главный на сцене – солист. Казак с закрученными усами, этакий добрый молодец. Широкоплечий, голос зычный.

Он поёт страстно, с вызовом. И я замечаю, что его взгляд направлен прямо на Марину.

Она улыбается ему в ответ и смотрит с интересом.

Николай нервничает.

Видно, как он сжимает подлокотник, как его лицо становится красным.

Но Марине плевать на ревность второго секретаря зае… какого-то райкома комсомола.

Признаться, мне тоже неприятно наблюдать за тем, как они друг на друга смотрят, но успокаиваю себя тем, что она явно в конфликте с Николаем и явно хочет вывести его из себя.

Номера сменяются один за другим. Мне скучно. Фольклорные изыски не для меня. Но мужественно я терплю ради ночи с Мариной.

Был прикольный русский народный танец, где партнёры вращали как юлу девушек в сапожках и коротких юбках.

А в остальном – страшная тагмотина.

Наконец-то чёртов концерт заканчивается.

Я уже хочу подойти к ней. Но вижу сцену, от которой у меня всё внутри переворачивается.

Атаман – тот самый казак – подходит к Марине с букетом цветов.

Он протягивает их ей, она принимает. А потом он медленно берёт её руку и с достоинством целует.

Так значит, тут можно и по-дореволюционному?

Они о чём-то мило беседуют, она смеётся.

Николай подлетает к ним, берёт Марину под руку, пытается увести. Но она резко вырывается.

Её голос звенит на весь зал:

– Ты мне никто! Нечего мне указывать, как себя вести и с кем общаться!

Николай стоит, как оплёванный. Он в шоке. Я вижу его лицо – оно белое, как мел. Атаман улыбается, отступает на шаг, явно довольный.

Так-так, у меня неожиданно нарисовался конкурент.

Как там пелось? 'И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди… И Ленин такой молодой…' Сердце стучит в груди.

Неужели мои шансы тают на глазах?

Я жду, когда казачок отвалит.

Но внезапно Марина решает по-другому.

Она берёт его под руку и направляется к выходу, сейчас они пройдут мимо меня и тю-тю: Лёшкин поезд Москва-Воркута стоит на запасном пути…

Я не выдерживаю, выхожу к ним навстречу.

– Марина, можно тебя на секунду? – окликаю я.

Она останавливается, поворачивает ко мне голову. Взгляд недовольный, колючий.

– Ну что ещё? – спрашивает она как капризная принцесса.

– Мы же договорились после концерта… Я хотел узнать, когда ты освободишься?

Казачий атаман разглядывает меня с лёгкой усмешкой. Марина отворачивается и даже не смотрит на меня.

– Слушай, мне некогда, давай не сегодня, – говорит она. – Давай завтра. Я занята.

Она берёт атамана под руку и направляется в сторону выхода. Шок.

Я стою, как вкопанный, не могу пошевелиться.

В голове – шум. Я никак не соображу, что же только что со мной произошло?

Мне не верится, что она меня продинамила. Просто кинула. Использовала, чтобы заполнить зал?

Пообещала, поманила, заранее зная, что не пойдёт со мной?

Я чувствую себя полным идиотом.

Наивный и доверчивый, как Иванушка-дурачок.

– Ну и ладно, – бормочу я себе под нос.

И иду на выход в вестибюль.

По пути мне снова встречаются болельщики «Динамо» Киев. Они стоят в очереди в ресторан.

Меня узнаёт тот, который предлагал билет.

– Эх, хлопчик! Зазря ты с нами не поехал. Такой матч пропустил.

– Какой счёт?

– Два-ноль, мы ЦСКА обыграли!

Они явно в хорошем настроении после победы.

Второй комментирует:

– Но самый смак – это была дивчина, которая по полю бегала.

– Почто в чём мать родила! Менты долго за ней бегали, потом всё же поймали, скрутили.

Пропускаю эту информацию мимо ушей.

– Может, это… пойдём с нами отметим?

Мне не хочется стоять с ними в длинной очереди, да и после поступка Марины совершенно нет настроения обсуждать футбол.

– Спасибо, но меня уже ждут в ресторане.

Пожимаю им руки и отправляюсь в начало очереди.

У входа люди стоят, переговариваются, кто-то уже раздражён.

Время уже за восемь.

Я пытаюсь пройти, объясняю, что за мной зарезервировано место.

Но никто не хочет меня пропускать. Сотрудник ресторана, контролирующий поток на входе, вообще меня игнорирует.

В какой-то момент он окидывает меня беглым взглядом.

– Мне держат место! – кричу я, подпрыгивая на месте и вытягивая руку вверх. – Я резервировал место. Наташа должна была сказать.

Вроде бы никакой реакции, показное равнодушие, но в какой-то момент он указывает глазами на вход в заведение.

Это сигнал. Видимо, он не хочет, чтобы его разоравли разъярённые посетители.

Я вспоминаю: Наташа говорила про банкет!

– Пропустите, товарищи, я на банкет.

С трудом протискиваюсь между людьми. На входе упираюсь прямо в грудь метрдотелю. Он молча смотрит мне в глаза.

Денег хочет? Точно. Здороваюсь с ним ладонью, в которой зажата пятёрка.

Мне страшно, потому что я боюсь, что толпа сейчас начнёт гудеть и волноваться.

Но метрдотель как иллюзионист резко водит пальцами.

Купюра моментально перекочёвывает к нему и исчезает где-то в рукаве.

Он отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Вхожу в зал с чувством облегчения.

Надо было догадаться и протиснуться к нему раньше.

Оглядываюсь. В ресторане – дым коромыслом. Свободных мест нет. За столиками сидят люди, официантки снуют между ними, кто-то уже танцует на танцполе. Наташи не видно.

Половину помещения занимают люди, пришедшие на банкет в честь шестидесятилетия какого-то учёного.

Много болельщиков. Несколько человек из выступавших на фестивале.

Я осторожно касаюсь плеча официантки, которая идёт мимо с пустым подносом подмышкой.

– Простите, не подскажете, а где Наташа?

– Наташа? Ушла домой. У неё закончилась смена, она сегодня официально до семи, но из-за банкета задержалась до восьми.

– Но она обещала мне место оставить. Она вам ничего не говорила? Я Алексей.

Она качает головой:

– Ничего она не говорила. Извините, молодой человек, я тороплюсь. Поищите свободное место.

Официантка исчезает.

Я оглядываюсь. Полная посадка, только один столик на четверых с одним свободным местом.

Я вспоминаю слова Горемыкина: «У нас в стране всё общее, кроме собственных писунов». Значит, и столы у нас общие. Если можно подселять людей, значит, можно и подсаживаться.

Я внаглую иду к столику.

– Здесь свободно? – спрашиваю я.

Даже не дожидаясь ответа, плюхаюсь на кресло.

Троица командированных, которые сидят за столом, недовольно смотрит на меня.

На столе стоит закуска, початая и разлитая до половины бутылка «Золотого Кольца».

Мимо на огромной скорости проносится парень-официант с меню.

Я ловко выхватываю у него книжицу, так что он округляет глаза.

– Подожди, дружище, прими заказ, я не обижу!

Троица молча наблюдает за сценой и, вероятно, поражается наглости этого щенка, то есть меня.

Пробегаюсь по меню, останавливаюсь на спиртном.

Бутылка водки «Экстра» стоит шесть рублей. А сто грамм – рубль двадцать.

– Водки принеси, родной, – говорю я.

– Сколько?

– Триста!

Он поднимает брови:

– А закуску?

– Только водку.

Трое командировочных приходят в себя и понемногу возобновляют свой разговор.

Они празднуют «большое дело» и поднимают тост за то, что один из них, бывший инженер-электронщик, открыл кооператив по ремонту бытовой техники.

Официант пожимает плечами, уходит.

Я же слушаю стандартные тосты:

– Большому кораблю – большое плавание!

– Семь футов под килем!

К этому времени официант возвращается с графином и рюмкой. Наливает.

Хоть меня никто не просил, я поднимаю тост за новоиспечённого кооператора:

– Чтобы у тебя всё было и тебе за это ничего не было!

Я опрокидываю рюмку на голодный желудок. Приятное тепло разливается в груди. Продолжаю:

– Мужики, я вот что вам скажу. Уже сейчас вам надо заниматься импортом PC. То есть персональных компьютеров. Вы озолотитесь. Ремонт – это хорошо, но беспонтово.

Я наливаю себе вторую и отправляю вслед за первой.

Они поворачиваются ко мне с подозрительными выражениями на лицах.

– Между первой и второй перерывчик небольшой. Я вам дело говорю, потом локти кусать будете, если не послушаете меня.

– Парень, с чего ты взял, что твоё мнение кому-то тут интересно? – начинает возмущаться один, но второй придерживает его за руку.

– С того, что мне всё известно.

– Что тебе известно? Пришёл, сел без спроса внаглую, подслушиваешь, теперь ерунду пореш? – начинает возмущаться один из них, но второй придерживает его за руку.

– Пусть говорит. Почему ремонт – это, как ты выразился, «беспонтово»?

– Потому что там денег нет. Ну, точнее есть, но их мало, а геморроя много. Ну, работы много!

Они качают головами, смотрят на меня с неприязнью.

– По-твоему, выходит, много работы – это плохо?

– Да нет, это не плохо, это нормально, но зачем идти напролом, если можно проще деньги заработать?

– Как это проще?

– Так я и объясняю – нужно торговать компьютерной техникой. Через год-два будет бум! Заработаете много денег, потом можете акций купить и всю жизнь жить на проценты.

– Что-то я не понимаю, какие акции? – интересуется тот первый, агрессивный.

– Ну, почти любые. Купите акции Эпл, ну если Эпл не нравится, то купите акции Газпрома, Сбербанка. Тесла очень круто вырастут. Ну про биток вам рано…

– Ты что, белены объелся или опьянел? Какие акции Сбербанка? Где их купить?

– Ну как где? На бирже, естественно.

– Что-то не нравится мне этот гусь, и разговоры у него странные, – говорит третий, молчавший до этого момента.

Я снова выпиваю.

– Вот тебе я по-дружески просто скажу, каким бизнесом тебе… – оглядываю всех троих, – да и вам тоже не стоит заниматься. Не лезьте в нефть, оружие, спиртное, мутные схемы, ну там криминал, наркотики, девочки. Остальное можно, главное – ментам и бандитам на глаза не попадаться. Во все времена банки – нормальный бизнес. А можете вообще

Тот, который был заинтересован в моей информации, разочарованно опускает глаза и подвигает тарелку с мясными закусками.

– Закусывай, парень. Ты уже лыка не вяжешь.

Меня такое отношение оскорбляет.

Я накалываю вилкой большой кусок буженины, выпиваю очередную рюмку:

– Вот ты мне не веришь, а мои советы миллионы стоят.

Они громко смеются.

– Рублей?

– Долларов. Если вы не будете дураками и внимательно меня сейчас послушаете, то станете миллиардерами.

Они смеются надо мной ещё громче. Мне хочется сделать им больно. За их тупизну, за неудачный первый день в новом теле, за отказ Марины.

– Вот вы ржёте, но потом вспомните этот разговор. Наши выведут войска из Афгана в 89-м году, в 91-м СССР развалится и Ельцин придёт к власти, всё распродаст Западу, в 93-м он расстреляет парламент…

Лица у них становятся серьёзными. Меня перебивают.

– Что ты мелешь? Какой Афган, какой Ельцин, какой парламент? У него белая горячка. Может, тебе скорую вызвать, парень?

– Вы просто глупые. Что будет после Ельцина, я вам не расскажу. Вот из-за него… – я тыкаю пальцем в того, кто с самого начала сказал, что моё мнение тут никого не интересует. – Не верите – ну и хрен с вами. Когда вы поймёте, что я реально знаю, о чём говорю, будете биться головой о стену из-за того, что оборжали меня. Я пошёл танцевать!

Я наливаю снова. Моя водка кончилась. Встаю, выпиваю. Достаю из кармана все деньги, кладу на стол.

Чувствую, что я уже изрядно пьян.

Это раскрепощает.

Двигаюсь в сторону танцпола.

Вокально-инструментальный ансамбль играет песни восьмидесятых. Мелкий мужичок с лысиной и патлами, торчащими в сторону, похожий на Джузеппе из советского фильма «Буратино», поёт «Дельтаплан».

Пошатываясь, направляюсь на танцпол.

– Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

Уж зовёт меня в полёт

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

Расставляю руки, как крылья. Имитирую полёт. Мне кажется, я плыву.

– Вот я надену два крыла

И ближе ты, и ближе ты.

Меня любовь оторвала

От суеты, от суеты.

Мне кажется, я плыву словно в небе, закрываю глаза.

Спотыкаюсь. Лечу и врезаюсь в танцующую толпу, задеваю кого-то рукой.

– Аккуратнее! – говорит кто-то.

Меня толкают в спину. Я поворачиваюсь, пытаюсь понять, кто. И вижу того самого болельщика «Динамо» Киев, который толкал меня днём!

Ох, и зря же ты меня толкнул ещё раз, дядя! Гнев застилает мне глаза.

Волна злобы, смешанная с желанием расквасить ему нос, накрывает меня с головой.

Замахиваюсь.

И… Кто-то хватает меня за руку, разворачивает и бьёт прямым в челюсть! Перед глазами вспыхивают звёздочки, всё вращается, плывёт, затем мир вокруг мгновенно потухает. Последнее, что чувствую, – это то, что я больно бьюсь головой о пол. Теряю сознание.

День 2

Гимн Советского Союза врывается в моё сознание как звук сотен иерихонских труб!

Сначала совсем не понимаю, где я, не понимаю, что со мной происходит.

– Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Я открываю глаза и вижу потолок. Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

Кажется, такое я уже видел.

Гимн давит на барабанные перепонки!

– Единый, могучий Советский Союз!…

Я лежу голый. Под простынёй. Простыня – грубая, колючая, пахнет как у бабушки в детстве.

Я провожу рукой по телу – сухой, целый, без ран.

Блин! Я же вчера набухался, подрался с двумя хлопчиками из Киева, которые защищали мужика, пихнувшего меня в спину!

Откуда они появляются? Словно вырастают из-под земли. Это его сыновья? Охрана? Мужик слишком уверен в себе, он будто специально провоцировал меня на драку в обоих случаях.

В вестибюле при заселении и в ресторане на танцполе.

Я рывком сажусь на кровати.

Гимн всё ещё звучит:

– В победе бессмертных идей коммунизма…

Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к рукоятке и выключаю звук.

На кровати, где вчера лежал мент по особо важным, никаких следов его пребывания.

Получается, он съехал ночью?

И тут я слышу стук. Короткий, настойчивый, почти агрессивный: три удара, пауза, ещё три. Стучат в дверь.

Я замираю на секунду, потом смотрю вниз на себя. Я голый.

– Чёрт, – говорю я вслух.

Я оглядываюсь, не понимая, где моя одежда. Её нет – ни на стуле, ни на подоконнике, ни на полу.

Я хватаю простыню, обматываю её вокруг бёдер, как римский патриций, и выхожу в небольшой коридорчик в номере.

Я поворачиваю задвижку и открываю дверь.

На пороге стоит та же женщина, что и вчера. На этот раз я успеваю прочесть надпись на значке: «Дежурная».

Строгое лицо, высокие скулы, глаза смотрят так, будто я уже в чём-то провинился.

В руках она держит мой паспорт в мягкой обложке – потёртой, с загнутыми углами.

Ну как мой. Наш. Наш паспорт с Алексеем Кирилловым из 1987 года

Из паспорта торчит небольшой листок, сложенный вчетверо.

– Проснулся, дебошир? – говорит она…

Гостиница Юность. Универсальный зал.

Номер и санузел в гостинице Юность:

Танец Вертушка

Глава 12

День второй. Снова 26 июля

– Проснулся, дебошир? – говорит она.

Мне неприятно слышать её сухой голос.

Я перехватываю простыню поудобнее и чувствую, как внутри нарастает раздражение.

Тётя, да ты уже достала!

– Да что вы меня каждое утро приходите воспитывать? – отвечаю я с вызовом. – Мадам, вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она укоризненно качает головой и смотрит исподлобья:

– Эххх, – тянет она, – такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

Чёрт побери, это что, дежавю?

– Залил, залил. Вы мне паспорт принесли? Вот и давайте.

Я пытаюсь вспомнить, где я мог его вчера посеять.

Женщина замирает на секунду. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

– С тобой всё ясно, далеко пойдёшь. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудь.

Я задумчиво смотрю ей в спину, и в голове проносится мысль: «Не забудь карту гостя? Похоже, у тебя пластинка заела, вчера ты говорила то же самое».

Возвращаюсь, заглядываю под кровать и достаю оттуда кожаный кофр.

Внутри – одежда. Аккуратно сложенная стопкой.

Тёмно-бежевые брюки, рубашка в клетку тех же тонов, пара носков, трусы, майка-алкоголичка.

Под ними – лёгкая куртка. Всё чистое, с твёрдыми сгибами, отглаженное. Мне кажется это немного странным, но гудок проезжающего за окном поезда отвлекает меня от этих мыслей.

Проверяю карманы, но они пустые. Ах, да, я же вчера всё пропил и оставил последние четыре рубля официанту.

Одеваюсь, подхожу к приёмнику.

Кручу шляпку-регулятор. Из динамика доносится приятный женский голос.

– … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

Горемыкина нет. Съехал. Хотя бы этот больше не будет мне мозги выносить своими нотациями.

В голове – каша из вчерашних событий.

На этот раз мелодия кажется мне даже прикольной. Но нет, жалеть себя не стану. Я ещё найду Марину и проведу с ней ночь! Я буду не я! Она не отвертится.

Вчерашний день всплывает в памяти кусками.

Шатов, Арбат, видеосалон.

Марина, концерт, надежда на секс.

А потом – она берёт под руку этого казачка, смотрит сквозь меня и говорит: «Ты кто такой? Давай до свиданья! Не сегодня, давай завтра».

Я, как дурак, повёлся.

С горя пошёл в ресторан. Напился. Пытался кооператорам объяснить, что зарабатывать нужно на компьютерах, они меня оборжали, разозлили, пошёл танцевать. Потом подрался с украинцами. Получил в челюсть. Больше ничего не помню. Только темнота.

Перед выходом заглядываю в зеркало в санузле.

Я уже привык к новой внешности. Нормальный симпатичный парень. Не красавец, но и не Квазимодо.

Никакого особого уродства я не обнаруживаю. Замечаю, что все вчерашние «боевые» раны – ссадины и разбитая губа – зажили как на собаке. Хорошо иметь молодое тело!

Бросаю взгляд на паспорт, открываю его. На развороте – чёрными чернилами красиво выведено: «Кириллов Алексей Нилович». Год рождения – 1969. Национальность – русский.

Я захлопываю паспорт и убираю его в кофр, чтобы потом не искать. Карту гостя беру себе.

Мыслей о сумасшедшем доме больше нет. Это не бред. Это реальность. И она такая же настоящая, как этот паспорт в моей руке. Меня зовут Алексей Кириллов. Я в 1987 году. И мне нужно идти завтракать.

Пойдём и проживём этот день!

Первую серьёзную тревогу я начинаю испытывать, когда выхожу из номера и захлопываю дверь.

Шестой этаж, коридор, утро. Денег нет в кармане, но я уверен, что как-нибудь договорюсь с официантами в ресторане.

Делаю пару шагов и натыкаюсь на соседа.

Он выходит из соседнего номера – тот самый мужик в шляпе и чёрном костюме, с чемоданом в руках.

Мы сталкиваемся, чемодан падает на пол, крышка распахивается, одновременно слышу хлопок. Это лопаются бутылки со спиртным. По коридору разносится запах армянского коньяка.

На полу валяются бумаги, какие-то папки, две толстые пачки денег, перетянутые бумажными лентами.

– Смотри, куда прёшь! Ирод! – орёт мужик. – Нарожали идиотов!