Текст книги "День Советского Сурка (СИ)"

Автор книги: Адам Хлебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Алексей Кириллов погиб, спасая рабочего.

Очнулся – в 1987 году. Снова восемнадцать лет. Молодость. Гостиница «Юность».

И повторяющийся один и тот же день. Снова и снова 26 июля . Петля времени.

Вокруг – СССР, который не отпускает: комсомол, очереди, видеосалоны, КГБ, Перестройка.

А ещё – девушки, которые смотрят так, что забываешь, зачем хотел выбраться.

Алексей не святой. Он – продукт нашего времени: немного эгоист, раздолбай, человек, который хочет всё и сразу.

Он быстро понимает, что петля времени даёт много возможностей.

Но ему придется прожить не одно 26 июля 1987 года, чтобы понять:

некоторые удовольствия – это ловушка. А его действия имеют последствия.

День Советского Сурка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

День Советского Сурка

Глава 1

Наряд-допуск

Все персонажи вымышлены, но не случайны.

Ни одно из событий никогда не

происходило в реальности.

© Все права защищены. Копирование,

публикация произведения или его части

без разрешения автора запрещены.

Дождь идет вторые сутки.

Я смотрю в окно бытовки и вижу, как вода стекает по стеклу сплошными водопадами.

За ним – серое небо, серый мост, серые леса.

Всё сливается в одну сплошную водяную массу, и кажется, что другого ничего в мире не существует. Только вода, ветер и бетон.

Я сижу небольшим за столом с самого утра. Передо мной – листок наряда-допуска.

Мы простаиваем и сильно отстаём от графика. В штормовой ветер нельзя проводить работы.

Во время строительных работ наряд-допуск выписывают на время.

В графе «Срок действия» вписано от руки: до 20:00. Сейчас 17:43.

Я знаю, что, если не закончить работу до истечения срока, придётся оформлять всё заново.

Это значит – куча бумаг, согласований, подписей.

Не хочу этим заниматься. Но ещё больше не хочу, чтобы у кого-то были проблемы.

Интуиция подсказывает, что моё непосредственное начальство в ярости, и скоро оно вероятно тут появится.

Меня зовут Алексей Кириллов, мне тридцать девять лет. Я простой мастер участка в крупной компании, которая строит мосты.

После того как я закончил строительный институт, я мог бы добиться большего.

Наверно, мог бы быть большим начальником, мог бы сидеть в тёплом кабинете, составлять планы, орать на людей и получать значительно больше денег.

Но мне это не нужно. Я устал от тех людей в моём окружении, которые хотят, чтобы я чего-то добился.

Денег, карьеры, статуса.

А я хочу покоя и тишины. Мне на участке комфортно. Принял бетон, швеллер. Залил, сварил, смонтировал по чертежам. Проверил качество работ, отчитался, сдал. Свободен!

Я не гонюсь за званиями. Мне не нужен кабинет и секретарша. Мне нужно, чтобы меня не трогали.

Ветер за окном гудит так, что жестяной лист на крыше бытовки ходит ходуном, и его звук легко спутать с раскатами грома.

Выходить на строительные леса в такую погоду – чистое самоубийство.

Мы все теряем деньги из-за ливня, но мужики в бригаде не спорят. Они меня уважают.

Не за понты, не за связи – я так себе начальник, я такой же работяга, как они, и никогда их не подставлял.

Просто я делаю то, что должен. И всегда стараюсь быть на стороне коллектива.

Они сидят сейчас в углу бытовки – тремя фразами, курят, пьют чай из алюминиевых кружек.

– Ну твою ж мать, под конец смены… – выглядывает в окно и разочарованно тушит окурок один из них. – Начальство пожаловало.

Я как спинным мозгом чувствовал.

Пётр Степанович Верховенский. Собственной персоной!

Двадцать пять лет. Назначен начальником участка по протекции отца, который высоко сидит в управлении аж на четвёртом этаже.

Пётр Степанович ни черта не понимает в строительстве. Он не отличит винта от шурупа, если ему не подскажут.

Но он умеет кричать, угрожать и раздавать обещания, которые никогда не выполняет.

Я просто его презираю. Большего он не заслуживает.

И он знает это. Он чувствует моё презрение, и оно бесит его больше, чем если бы я ему грубил.

Слышу, как хлопает дверь. Я не поворачиваю головы. Кто-то из рабочих выдыхает тихое: «Ну, пиздец».

Верховенский входит без стука. Лицо у него красное, злые глаза бегают. Он не здоровается.

– Кириллов, – лает он, – ты что здесь устроил?

Я поднимаю на него глаза. С него вода течёт ручьями, хотя от машины до бытовки всего несколько метров, но похоже, что он промок до нитки.

– А что я устроил?

– Это я тебя спрашиваю! – он шагает ко мне. – Почему работы стоят? Я что, зря наряд-допуск тебе оформлял?

– Погода, – пожимаю плечами.

– Что «погода»? – он кривится. – Вы прохлаждаться пришли в компанию или строить? Синоптики хреновы!

Я указываю пальцем на брошюру с техникой безопасности.

– Ветер двадцать пять метров в секунду, – говорю я. – Порывы до тридцати. Я не могу допустить, чтобы кто-то пострадал из людей.

– А ты что, Гидрометеоцентр что ли? Ты пальцем или членом скорость ветра замеряешь? А, Кириллов?

Ну что этому идиоту можно ответить. На нем природа явно отдохнула.

– Правила проведения работ запрещают в штормовой ветер выходить на участок. МЧС присылал оповещение.

– Да мне похрену, кто и что присылал! – он наклоняется ко мне, и от него пахнет дорогим парфюмом. Работяги пахнут по-другому. – А тебе МЧС не присылало, что у меня отставание от графика трое суток? Ты знаешь, что сверху имеют? Звонят каждый час и спрашивают, почему мы не сдаём?

Я молчу.

– А знаешь почему у нас отставание?

Я отстраняюсь от запаха его одеколона и морщу нос.

– Потому что ты – трус! – говорит он, и голос его становится громче, он уже почти орёт, играя на публику. – Ты мне не морщись! Ты боишься, Кириллов. Ты сидишь тут и трясёшься, и яйца греешь! Вместо того чтобы работать! Тебе наплевать на результат, на то, что люди премии недополучат! Ты – раздолбай, Кириллов. Нормальный мастер давно решил бы вопрос с отставанием от графика!

Ага, знаем мы эти способы. Нет уж, Петенька. Тебе надо – ты сам и решай. А я людьми рисковать не стану!

– Кириллов, ты просто не хочешь работать! Хочешь сидеть и протирать свои штаны.

Потом он поворачивается к бригаде.

– А вы? Хотите, чтобы вам деньги за воздух платили? Нет, дорогие мои, так не пойдет! Деньги нужно отрабатывать!

Мужики за моей спиной молчат. Я знаю, что они злятся, но они не пойдут ему наперекор.

Не осуждаю.

Никто не хочет терять работу и деньги. Всем нужно кормить семьи.

Верховенский – сынок начальника, себе дороже с ним спорить.

Он снова поворачивается ко мне:

– Короче, ты, – Верховенский тычет в меня пальцем, – с этой минуты снят с участка, уволен.

Я поднимаюсь из-за стола. Напугал ежа голой жопой. Мне плевать на его слова. Смотрю ему в глаза:

– Пётр Степанович, вы не можете снять меня. Нужно оформлять приказом в управлении. Пока вы мне приказ не покажете, не выпущу людей на леса. Хоть нож к горлу приставляйте.

Меня не так-то и просто отстранить от работы, а тем более уволить

Верховенский бледнеет от злости. И я вижу – его трясёт. Он понимает, что я прав, сжимает кулаки, делает шаг назад, смотрит на часы.

– Хорошо, – говорит он вдруг тихо, почти ласково. – Будет тебе приказ. А сейчас я без приказа решу вопрос. А ты – сиди и смотри.

Он поворачивается к рабочим из моей бригады:

– Мужики, тем, кто выйдет прямо сейчас, плачу месячную зарплату за сегодняшнюю смену. Наличными.

Двое молодых, Коля и Максим, поднимаются на ноги.

Я смотрю на них. «Старики» хмуро молчат, но дураков среди них нет. Все понимают, что это авантюра Верховенского.

– Стоять, – говорю я.

– Кириллов, – Верховенский перебивает, – ты забыл, кто здесь начальство. Завали ебало.

Коля и Максим берут каски. Они виновато смотрят на меня.

– Всё нормально, Нилыч, – говорит Коля. – Мы быстро обернёмся. Ничего не случится.

– Что, совсем сдурели? – говорю я. – Двадцать пять метров.

Они в нерешительности застывают.

– Парни, месячный оклад за пару часов работы…

– Ты же пацанов загубишь! – я начинаю закипать.

– Завали ебало!

Я встаю с места, чтобы врезать в эту мерзкую рожу, но «старички» преграждают мне путь и оттаскивают от Верховенского.

– Человек – царь природы. Не нужно бояться какого-то дождика, Кириллов. Потом спасибо скажешь, я тебе уроки мужества даю!

Я не двигаюсь с места, меня держат.

Петечка уже повернулся к Максу и Коле.

– Смелее, парни! Не впервой! – усмехается Верховенский. – Наши отцы и деды строили и в дождь, и в стужу. Целую страну отстроили. Неужели мы хуже?

Коля и Максим выходят из бытовки, ветер такой сильный, что они с трудом затворяют за собой дверь.

Бригада молчит. Я слышу только, как мужики переступают с ноги на ногу, в бытовке скрипят половицы.

– Ну, – говорит Верховенский, и в голосе его звучат победные нотки, – вот и всё. Видишь, Кириллов? Ты им не нужен. Они сами выбрали деньги и работу.

Я не отвечаю. Бесполезно. Он круглый идиот.

Ему нравится чувствовать власть над людьми, показывать, «кто тут главный».

Пример двадцатипятилетнего морального урода, с папиным мерседесом и влиянием, дутым самомнением.

Он подходит к столу, берёт мой наряд-допуск, просматривает его, бросает обратно.

– До двадцати ноль-ноль, – говорит он, щурясь. – Два часа. Твои пацаны всё успеют.

Я смотрю на него и молчу.

Верховенский садится напротив меня, закидывает ногу на ногу, засовывает руки в карманы своей дорогой куртки и смотрит на меня с лёгкой, почти дружеской улыбкой.

– Ты знаешь, Кириллов, – говорит он теперь другим тоном – тише, почти доверительно, – я ведь тебя не хочу увольнять. Ты неплохой мастер. Ты качественно работаешь. Проблема в том, что ты – не командный игрок. Ты одиночка. А мне нужна команда. Если ты не можешь подчиняться – ты становишься лишним. Понимаешь?

Я не отвечаю.

– Я, может, ещё передумаю тебя увольнять, – продолжает он, упиваясь властью. – Я посмотрю на твоё поведение.

– Верните людей, Пётр. Не дай бог что-то случится.

Верховенский кривится. Ему не нравится такой поворот.

– Не случится, – говорит он. – Ты дуешь на молоко, Кириллов. Ты вечно накручиваешь себя. Это твой недостаток – ты всё измеряешь, просчитываешь, боишься. А надо просто брать и делать.

Я смотрю на часы. 18:15. Слышно, как ветер гуляет между стальными балками.

Где-то стучит молоток – Коля усиливает крепления, Максим стоит рядом, подаёт ему инструмент.

Жестянка на крыше дребезжит от порывов ветра.

– Что, сыкотно? – Верховенский самодовольно улыбается. – Не переживай, всё под мою ответственность…

Максим и Коля уже работают под мостом прямо над речкой.

Теряю счёт времени. Не знаю, сколько прошло времени – может, минут десять, а может, полчаса.

Снаружи раздаётся крик. Мне кажется, что я слышу звук, похожий на удар, – что-то тяжёлое бьётся о металл.

Я встаю и быстро иду к двери. Ветер распахивает её передо мной, и я выхожу наружу.

Ливень стоит стеной.

Мост напоминает огромное серое, мокрое чудовище.

Леса скрепят, каждая балка вибрирует под натиском непогоды. Ветер гуляет по конструкциям, на которых я ищу взглядом двоих рабочих.

И вдруг вижу их на самом нижнем ярусе. Коля стоит, держится за перила, но даже отсюда видно мертвецкую бледность его лица.

Он протягивает руку своему товарищу, который сорвался с настила.

Максим висит на руках, теперь держится только за скользкий металлический брус.

Почему без страховки? Верховенский – урод!

Бегу и не чувствую ни дождя, ни ветра, ни холода. Добираюсь до лесов, которые скрипят и раскачиваются под моими ногами.

Я слышу, как Верховенский что-то кричит мне вслед про увольнение, про то, что я нарушаю приказ.

– Ты, Кириллов, – орёт он, – будешь отвечать. Ты нарушил приказ. Я запретил вам всем выходить на леса! Вы сами полезли, сами рисковали. Я снимаю с себя ответственность. Ты будешь уволен!

Вот урод! Переобулся в воздухе и подставил меня! Он прекрасно понимает, что формально я всё ещё начальник участка и отвечаю за людей.

Ну и чмо!

Я не оборачиваюсь, мне не до его игр.

Наверху на лесах – всё плохо.

Настил мокрый и скользкий, как лёд.

Коля стоит на коленях и тянется к Максиму, но не может дотянуться – его руки слишком коротки, он боится, что сорвётся сам.

Максим висит над водой. Под ним – река.

– Держись! – кричу я, но голос заглушает ветер.

Я падаю на колени рядом с Колей и хватаю Максима за запястье. Он тяжёлый, мокрый, его руки скользят. Я чувствую, что моя хватка слабеет.

Максим поднимает на меня глаза – я вижу в них страх.

– Я не умею плавать, – говорит он, и голос у него тихий, почти безразличный, как у ребёнка, будто он уже смирился.

– Держись, – говорю я. – Держись, не смей отпускать! Сука!

Я держу его руку изо всех сил. Чувствую, как мышцы горят, как руки немеют, как подошвы скользят по мокрому настилу.

Коля хватает его за вторую руку, и вместе мы тянем. Дождь заливает глаза, Максим пытается перехватить выше, но срывается и летит вниз в реку.

Я поворачиваю голову и вижу Верховенского. Он стоит внизу, у основания лесов, и смотрит на нас снизу вверх.

В руках у него пожарный багор.

Счёт идёт на секунды, я прыгаю в воду за Максимом в одежде и обуви.

Погружаюсь в мутную воду, видимость нулевая, чувствую, как течение сносит меня под мост.

Шарю под водой руками, ищу Максима, если сейчас не найду, то всё…

И вдруг касаюсь непонятно чего. Волос? Одежды? Сразу перехватываю второй рукой. Кажется, это его ворот!

Тяну на себя, свободной рукой и ногами гребу вверх! К поверхности.

Только моя голова появляется над водой, как чувствую, что Максим хватает меня двумя руками и тянет вниз.

Я даже не успеваю набрать воздуха, такое ощущение, что стенки лёгких просто слипаются.

Сука! Он не даёт мне вынырнуть! Его действия бессознательны. Максим не контролирует себя.

Мы поднимаем целый водоворот, речная вода пенится и взбивается от нашей борьбы.

Пытаюсь отцепиться от него, чтобы перехватить под водой, но он намертво прижимает меня и вдавливает грудную клетку.

У меня один шанс из миллиона: скидываю с себя верхнюю одежду так, что она остаётся в руках у Максима.

Сам уже обессиленный заныриваю ему за спину, хватаю сзади за волосы и снова гребу вверх. Воздуха нет совсем.

Сил тоже.

Но внезапно, оказавшись у поверхности, прямо перед носом вижу протянутый багор.

Пётр стоит на берегу, перед тем как снова уйти под воду, умудряюсь зацепить строительный жилет за крюк на багре.

Верховенский тащит бездыханного Максима к берегу, я ухожу под воду.

Срываю штаны, ботинки, тянущие вниз.

Сознание мутнеет, но теперь меня никто не тащит на дно, и есть вероятность, что я сумею оттолкнуться от дна. Его всё нет и нет.

Тогда из последних сил делаю гребок – тело медленно поднимается к поверхности.

Выныриваю, и последнее, что вижу, это как Верховенский стоит на берегу, опершись на багор, рядом на коленях стоит Максим.

Верховенский смотрит мне в глаза и улыбается. Он не собирается протягивать мне багор. Машет ручкой, как бы на прощание.

Я погружаюсь в темноту.

Глава 2

Почитайте газету

Гимн Советского Союза врывается в моё сознание как звук сотен иерихонских труб!

Я не понимаю, где я, не понимаю, что со мной происходит.

– Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Мелодия та же, что и у нашего российского гимна, – торжественная, тягучая, с медными трубами и ударными, будто вдавливает меня в подушку.

Гимн проистекает откуда-то сверху. Давит на барабанные перепонки!

– Единый, могучий Советский Союз!…

Я открываю глаза и вижу потолок.

Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

А дальше понимаю, что лежу голый, под простынёй.

Простыня – грубоватая, колючая, пахнет свежестью и «Белизной», прямо как в детстве у бабушки.

Я провожу рукой по телу, голове, плечам – сухой, целый, без ран.

Но кожа будто сохранила тот холод, который я чувствовал в воде.

Рывком сажусь в кровати.

Сердце дико колотится. Я оглядываюсь по сторонам и не понимаю, где нахожусь.

Первая мысль – морг. Серые стены, белый потолок, жёсткая кровать, простынь…

Но я вижу жалюзи на окне – металлические, местами помятые, такие сейчас уже и не производят, хрен найдёшь.

В комнате царит полумрак.

Сквозь помятости пробивается солнечный свет, режет темень помещения полосами, и свет даёт надежду на то, что меня всё-таки спасли.

Меня всё-таки не бросили, и Верховенский просто поехал за помощью, которая подоспела вовремя.

Гимн продолжает играть.

Я поворачиваю голову на звук и вижу на стене странный предмет.

Он выглядит как пластиковый прямоугольный динамик с чёрным корпусом и белой лицевой панелью. На ней – единственный орган управления: усечённая конусообразная пирамидка, расширяющаяся кверху.

Такая же белая, с продольными антискользящими полосками на поверхности.

Ага – шляпка-регулятор.

Я не знаю, как эта хреновина называется. Я такого никогда не видел.

Гимн звучит:

– В победе бессмертных идей коммунизма…

Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к этому прибору, дотрагиваюсь до шляпки и поворачиваю её – сначала вправо, потом влево.

Звук становится громче:

– Мы будем всегда беззаветно вер…

А затем пропадает совсем. Я замираю на секунду, прислушиваясь к тишине.

И только теперь я понимаю, что совершенно не помню, как сюда попал.

Сажусь обратно на кровать.

Силюсь вспомнить.

Но в голове – пустота. Воспоминания прерываются примерно на том моменте, когда вода сомкнулась надо мной.

До этого – течение, помню холод, помню, как захлёбывался и задыхался.

Помню, как Верховенский махнул мне рукой на прощание.

Я не помню, как выбрался, как пришёл сюда, как разделся и лёг спать.

Может быть, после того, как меня вытащили, вчера я нажрался?

Пытаюсь вспомнить, где и с кем мог бухать до того, как оказался в этой комнате. Но память снова молчит, будто кто-то стёр плёнку.

Я встаю с кровати, пытаюсь осмотреться.

Комната – примерно семь квадратных метров.

Кровать из ДСП с коричневой лакированной поверхностью.

Напротив – красный диван с деревянными подлокотниками.

У стены – лофтовое кресло на тонких металлических ножках, такое хлипкое, что на него страшно садиться. Рядом – табурет с круглым сиденьем, который держится на трёх изогнутых трубах.

Стол такой же – ножки из труб, столешница из фанеры, покрытая лаком.

На столе – огромная пепельница, хрустальная, тяжёлая, с выемками для сигарет.

У окна – длинный белый подоконник во всю стену.

На нём стоит лампа, которую я бы назвал антикварной. Абажур напоминает женскую косынку – белый, с кружевным краем, чуть выгнутый, как будто кто-то прикрыл лампу платком.

Рядом с лампой – графин. Прозрачный, толстостенный, с притёртой стеклянной пробкой. Внутри – вода.

Рядом с графином – два гранёных стакана.

Смотрю на них и вспоминаю, что такая посуда бывает только в старых фильмах.

Я касаюсь графина рукой. Гладкое прохладное стекло немного успокаивает.

Раз я его ощущаю – значит, я жив. Меня осеняет неприятная догадка.

Больничная палата?

Да нет, на хрен – это не больница. В больницах кровати металлические, сетчатые.

Здесь – мебель из ДСП, на стенах блеклые обои с едва заметным рисунком, похожим на цветы.

Скорее, это гостиничный номер.

Слышу стук в дверь.

Короткий, настойчивый, почти агрессивный: три удара, пауза, ещё три.

Замираю на секунду, потом смотрю на себя.

– Чёрт, – говорю я вслух. – Я же голый!

Оглядываюсь, не понимая, где моя одежда. Её нет – ни на стуле, ни на подоконнике, ни на полу.

Хватаю простыню, обматываю её вокруг плеча и бёдер, как римский патриций, и выхожу в небольшой коридорчик.

Я поворачиваю собачку замка на деревянной двери, открываю.

На пороге стоит женщина.

Ей на вид лет сорок.

Строгое лицо, высокие скулы, глаза смотрят так, будто я в чём-то провинился.

На голове – старомодные крупные кудри, которые явно сделаны с помощью бигуди.

Она одета в тёмно-синий халат с белым воротничком, на груди – значок, но я не успеваю увидеть, что на нём написано.

В руках она держит книжицу в кожаной обложке – потёртую, с загнутыми углами.

Из неё торчит небольшой корешок из мелованного картона.

Женщина осматривает меня с ног до головы, задерживается недовольным взглядом на простыне, потом поднимает глаза.

– Проснулся, дебошир? – спрашивает она.

Её неприятный сухой голос, без капли симпатии, коробит меня.

Я перехватываю простыню поудобнее и чувствую, как внутри нарастает непонимание вперемешку с раздражением.

– Почему дебошир? – отвечаю я с вызовом. – Я, между прочим, вчера чуть не умер.

Она укоризненно качает головой:

– Эххх, – тянет она, – такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

Да кто она такая, чёрт побери, чтобы читать мне нотации? Отельная прислуга?

– Мадам, – говорю я и чувствую, что мой голос становится грубее, – вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она открывает рот, но я не даю ей вставить слово:

– И вообще, что вы мне тыкаете? Я с вами детей не крестил.

Женщина замирает на секунду. Потом её лицо меняется. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

– С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

– Не вам судить! – кричу я ей вслед.

Но она уже идёт по коридору.

Я смотрю ей в спину, и в голове проносится мысль: «Карту гостя? В смысле? Я в гостинице?»

Я выглядываю в коридор. Слева – длинный ряд таких же дверей, с бронзовыми табличками на каждой. Я смотрю на свою: «6–09».

Я в номере.

Я хочу спросить у дежурной, что это за гостиница, но она к этому времени скрывается за поворотом.

– Ладно, – говорю я себе и закрываю дверь.

Я смотрю на книжицу в руке. Первым извлекаю листок из книжицы, верчу его в руках.

«Карта гостя». Сверху типографским шрифтом напечатано название: Гостиница «Юность».

Дальше – строки, заполненные от руки шариковой ручкой.

ФИО: Кириллов А. Н.

Этаж: 6. Номер: 09.

Дата заезда: 25.07.

Год неразборчиво – то ли 87, то ли 81. Дата выезда не проставлена совсем.

Внизу мелким текстом напечатано правило:

«Ключ от номера выдается только по предъявлении данной карты».

Я оглядываюсь в поисках одежды. Ничего. Ни штанов, ни рубашки, ни куртки.

Открываю книжицу в кожаном чехле и обнаруживаю, что внутри – паспорт гражданина Советского Союза.

На меня смотрит молодой паренёк, почти мальчишка, с серьёзным, настороженным взглядом. Коротко подстрижен, в пиджаке, при галстуке.

Под надписью каллиграфическим почерком чёрными чернилами выведено:

Фамилия: Кириллов

Имя: Алексей

Отчество: Нилович

Я фыркаю.

– Это что, розыгрыш? – говорю я вслух. – Паспорт из банка приколов?

Я смотрю на следующую страницу. Место рождения – город моего детства. Дата рождения – 14 мая… 1969 года.

– Ха-ха, смешно, конечно.

Даже есть графа «Национальность», в которой указано, что я: русский. Я закрываю паспорт и плашмя кидаю его на кровать.

– Это какой-то квест? – спрашиваю я себя. – Меня разыгрывают? Кто-то нанял эту женщину, снял номер, отпечатал паспорт? Здорово придумано.

Стараюсь усмехнуться, но в душе ощущается тревога. Что-то я не помню, чтобы соглашался на это развлечение.

Я абсолютно уверен, что никому из моих знакомых не пришло бы в голову заказать мне подобное.

Нужно умыться, одеться и отправляться на поиски тех, кто всё это устроил.

Я прохожу в санузел, отворяю маленькую дверь справа от входа – и замираю на пороге.

Всё какое-то… новое, но с дизайном из семидесятых прошлого века.

Стены выложены квадратной белой плиткой.

На полу – что-то типа метлахской плитки, вытертой до блеска в центре.

Видна дорожка, по которой чаще всего ступали ноги.

Умывальник, над ним смеситель с длинным носиком и двумя отдельными вентилями.

Рядом с умывальником – поддон. На стене – душевая лейка на длинном гибком шланге.

Я таких санузлов даже в старых фильмах не видел.

Но не эта полуантикварная обстановка меня жутко пугает. Дело в том, что я вижу в отражении зеркала другого человека.

Там не я.

Я хочу кричать, но не могу.

Из отражения на меня пялится парень лет восемнадцати – двадцати, больше похожий на того, чью фотографию я видел в паспорте.

Я провожу рукой по лицу. Гладкая кожа, нет щетины. Я касаюсь ладонью макушки – волосы густые, тёмные, без единой седой пряди. Я смотрю на кисти – они кажутся мельче, чем я помню, пальцы тоньше.

На левой руке отсутствует шрам, который я получил в детстве, напоровшись на жестяной лист на крыше.

Внутри меня что-то обрывается.

– Нет, – говорю я, но из горла выходит только сиплое рычание. – Нет, нет, нет!

Я отступаю от умывальника, пятясь назад.

Снова беру паспорт с кровати. Раскрываю. Место рождения – город моего детства. Дата рождения – 14 мая… 1969 года.

Примерно шестьдесят лет назад?

Как такое возможно? Ничего не соображаю, голова идёт кругом.

Бросаюсь к окну, тяну шнурок, поднимающий жалюзи вверх. В глаза бьёт яркий, слепящий, солнечный свет.

Я не чувствую ничего, кроме ужаса, который разливается внутри меня. Он заполняет грудь, поднимается к горлу, будто не даёт дышать.

Я смотрю на свои руки и вижу мелкую противную дрожь.

Бросаю взгляд в окно. За ним – город Москва.

Но она другая…

Понимаю, что это не квест.

Это не шутка. Я вчера не нажрался, а захлебнулся в реке, пошёл ко дну!

И теперь я здесь. Комната начинает плыть перед глазами.

Москва за окном чужая. По тротуару идут редкие прохожие.

Узнаю очертания стадиона «Лужники» – он стоит там же, где и всегда, но без купола.

Прямо напротив окон – железная дорога. Пути тянутся вдоль гостиницы, и по ним идёт поезд.

Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.

Поезд тащится медленно, почти беззвучно, и я слышу только мерный стук колёс.

По дороге едет допотопный самосвал МАЗ.

Рядом – «Жигули», «Москвич». Никаких иномарок. Никакого Третьего кольца. Вместо него – пустое пространство.

Слышу гудок тепловоза.

Я не узнаю этот мир, но понимаю, что это всё – настоящее.

Люди. Машины. Поезд.

Здесь должен быть другой ритм! Москва за окном какая-то сонная, ленивая, неторопливая.

Но так не бывает!

Каждый гражданин России знает, что Москва – сумасшедший город, с вечно бегущими жителями и гостями столицы, стремящимися во все направления вселенной и одновременно в никуда.

Движение в столице не прекращается ни на мгновение.

Здесь должны летать электрички МЦД!

Может, всё это снится? Закрываю глаза. Открываю. Ничего не меняется. Поезд всё так же тащится по рельсам, и стук колёс отдаётся в ушах.

Я вспоминаю Верховенского. Его мерзкую улыбку. То, как он радостно помахал мне рукой, когда я захлёбывался водой.

– Я не должен был выжить, – шепчу я. – Я утонул…

Обхватываю голову, сажусь на стул и пытаюсь думать. Надо найти одежду.

Дежурная сказала – завтрак с семи утра. Сколько сейчас времени? Где мой телефон?

Ищу глазами. Ах да… Тут, верно, нет телефонов.

Хорошо, какой сегодня день? Меня осеняет! Радио!

Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.

Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос.

– … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

Тягучая музыка заполняет номер.

Терпеть не могу классическую музыку. Она навевает тоску и вызывает головную боль.

Но сейчас – я не узнаю себя. Я реально слушаю. У меня мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.

Или всё это мне кажется?

Мне почему-то становится себя очень жаль. По щеке течёт слеза. Музыка звучит очень-очень драматично!

Рахманинов помог мне всё понять!

Мне жаль себя, потому что кажется, что я сошёл с ума!

Дежурная по этажу – никакая не служащая отеля «Юность», а дежурная медсестра в психушке.

Да-да, именно так. Моё сознание отказывается верить, что я в дурке!

Поэтому-то мой больной разум и рисует мне картинку того, что я вернулся в юность, в тело этого пацана.

Вот это я попал… Вот попал так попал, полная жопа!

Паспорт снова попадается на глаза, меня накрывает волна гнева, отшвыриваю его в сторону, и он улетает куда-то за кровать.

Выключаю радио. Тишина помогает сосредоточиться.

Ну, ладно. Дурка так дурка. Я вытираю слёзы и беру себя в руки.

Встаю с кровати. Иду в санузел. Нужно умыться и почистить зубы.

Не худа без добра. Зато в дурке можно выспаться и на работу не нужно ездить.

Трёхразовое питание, приятное окружение… Я уже представляю, как буду спрашивать Наполеона, почему он не женился на своей бабе Жозефине.

Ни пасты, ни зубной щётки я, конечно, не нахожу. Нет и полотенца с халатом. Ну правильно, это вам не отель «Националь», господин Кириллов.

Горячей воды тоже нет.

Вытираю руки о простынь.

Отправляюсь на поиски одежды. Подхожу в коридорчике к платяному шкафу, открываю – но меня ожидает разочарование. Шкафчик абсолютно пуст.

Блин!

Неужели я совсем без одежды?

Хотя бы больничную пижаму в психушке должны выделить?

Под кроватью обнаруживаются кеды с носками и кожаный чемодан!

Тёмно-коричневый кофр из кожи на молнии.

В детстве у моих родителей был точно такой же. Тяжёлый, громоздкий, пахнущий пылью.

В последний раз я его видел, когда отец перевозил в нём книги на дачу во время ремонта, а потом он там так и остался.

На верхней части кофра – две широкие ременные стяжки, которые проходят через хромированные пряжки.

Чёрная пластмассовая ручка на металлическом основании. Я вытягиваю чемодан из-под кровати и торопливо раскрываю.

Провожу рукой по поверхности – зернистая, с едва заметной фактурой, похожей на растрескавшуюся землю.

Нажимаю на замки. Один за другим раздаются металлические щелчки. Вытаскиваю пряжки из скоб, откидываю крышку чемодана.

Внутри – одежда. Сложенная стопкой, аккуратно, как будто кто-то готовил этот чемодан специально для меня.

Тёмно-бежевые брюки, рубашка в клетку тех же тонов, пара носков, трусы, майка-алкоголичка.

Под ними – лёгкая куртка. Всё чистое, с твёрдыми сгибами, отглаженное.

Выбор, конечно, небогатый, но всё лучше, чем ходить голышом.

Одеваюсь.

Кладу карту гостя в нагрудный карман рубашки.

Чуть приободряюсь, настроение получше. Чувствую голод. Организм требует своего.

Я всегда завтракаю рано, потому что мне долго добираться до работы.

Объекты-то разбросаны по всему Подмосковью.

Замечаю, что в коридорчике висит бочонок с ключом от номера. Может, всё же гостиница, а не дурка?

Может, всё-таки сон? Вряд ли сон. Во сне люди не сомневаются.

Перед выходом заглядываю в зеркало в санузле.

Начинаю понемногу привыкать к новой внешности.

Лицо не вызывает отторжения. Но если честно, то особо вглядываться я пока боюсь.

Вдруг найду там какое-нибудь уродство?