Текст книги "Двадцать два несчастья 16 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Интерлюдия 2
Пелагея Эшпаева
К навесу на краю Кужнура Пелагея пришла уже затемно. Пока шла по своей улице мимо колодца, ни одного человека не встретила. Филипп постарался. Он и звонить Епиходову сперва не хотел, все твердил про мать, про крестины. Но передать ее слова согласился: пусть доктор приедет и сам скажет, зачем мешает ей забрать мальчика. Доктор велел выбрать место поближе к дороге и подождать его. Ну, она подождала.
Борька был ее. Не по крови. Кровь тут ни при чем, в Райкиной породе одна гниль. В Борьке был дар, которым он еще не умел пользоваться. Разглядеть его она сумела и потому давно уже считала мальчика своим.
Такое было когда-то и в ней, пока мать не отвела ее, девчонку, к той, что жила за Кужнуром, у самого леса. Пелагея сама попросилась в ученицы. Ей хотелось уметь лечить, чтобы не стоять беспомощно у чужой постели. Мать согласилась оставить ее у старухи, а о цене этой науки никто из них не спросил.
Цену она узнавала потом, год за годом. Она умела снять жар, остановить кровь, поднять на ноги такого, от кого фельдшер уже отказался. Ее звали, ей кланялись, несли яйца и деньги. А в дом к ней не заходили. Однажды, еще молодой, она пришла на свадьбу к соседям.
Разговор за столом оборвался, гармонист доиграл и замолк, ей освободили место на лавке. Она села. С одной стороны от нее лавка осталась пустой, и с другой тоже. Люди ели и смотрели в тарелки. Она досидела до конца и больше по праздникам не ходила.
Тогда ей было больно. Потом боль потускнела, и Пелагея научилась считать страх уважением. Так было легче. А лесное, которое пришло вместе с наукой, уже не отделялось от нее, и уйти от него было некуда. Разве что передать. Кому передашь ношу, тот ее и понесет, а сама станешь обычной старухой и умрешь обычной смертью, в своей постели, и кровлю снимать в избе не придется. Так Пелагея повторяла себе каждую зиму, хотя наставница ничего подобного ей не обещала. Проверить это можно было, только передав кому-то свою науку. Теперь она знала, какую жизнь готовит мальчику, и все равно хотела забрать его.
Детей, которых отдавали ей общинники, она учила травам, но ношу ни один из них не поднял. Не было в них того, что скрывалось в Борьке. Три мальчика, которых она просила у Настасьи, выросли без нее. Райкины родители тоже не отдали дочь. Оставался только Борька.
А теперь Борьку окунули в купель. Чужой бог встал между ней и мальчиком, и Пелагея сама не знала, пройдет ли ее наука сквозь него. Проверять было страшно: что, если и в самом деле поздно? Послала рог с запиской, потом гостинец с чужим человеком, а мальчик не пришел. Отступить мешало одно. Она сказала при Филиппе и его людях, что долго они мальчика не прокараулят, а своих слов Пелагея назад никогда не брала.
Машина Карасева стояла в конце проулка. Сам Филипп ждал рядом. Под навесом горела лампа. Ее свет падал на доски, столб и снег у прохода. Доктор не прятался в темноте, не выставлял перед собой охранника. Говорить он с ней собирался один, и это было хорошо.
Епиходов ждал под навесом, между сложенными досками и крайним столбом. За его спиной, над узким проходом к огородам, под перекладиной висела подобранная кверху сеть. С одного края обыкновенная рыбацкая сеть с грузилами была привязана к столбу. Остальную часть он собрал под перекладиной; вниз, к его руке, свисала веревка. Пелагея усмехнулась, не замедлив шага. Сказку про овду, которую охотник поймал сетью, в Кужнуре еще помнили. Не Элайка ли пересказал ее чужаку? Уж он-то знал, с кем связался. Сеть была старая, местами с разошедшимися ячейками. Неужели он думает, что она не порвет эти нитки?
Значит, йот еҥ[1] боится. Боится – значит, уступит, надо только нажать.
– Здесь поговорим, – сказал он вместо приветствия.
Пелагея остановилась в трех шагах от него.
– Ты один, доктор, – негромко сказала она, – и это правильно. Чужие тут не нужны. Слушай меня, йот еҥ. Отступись от мальчика. Райке скажи, чтобы сама мне его привела, а свои бумаги из опеки забери. Тогда разойдемся по-хорошему.
– Не отступлюсь, – ответил Епиходов. – Я вам это сказал у себя в санатории и повторю здесь. Борька останется с матерью и с официальным опекуном Полиной Илларионовной, у которой живет. А вы к нему больше не подойдете.
Он произнес это спокойно и уверенно, и она посмотрела на него внимательнее. Перед ней стоял молодой мужик, ростом выше нее, вот только в глазах его виделся старик. Этого старика она разглядела еще в первую встречу и не ошиблась. Тело у него чужое, возраст чужой, и сам он здесь не свой. Свой здесь у нее был один Борька.
Пелагея вспомнила, как Епиходов застыл, когда она в первый раз предложила вернуть ему умершую жену. О той ей сообщили духи, а они не врут. Духи даже подсказали ей, что душу умершей можно вернуть, потому что ее пока не забрали ни те, ни другие.
– Ты по ней сохнешь, – мстительно сказала Пелагея. – По своей Белле. Я ее слышу и сейчас, йот еҥ. Скажи одно слово, и она придет.
Он вздрогнул и изменился в лице. Она увидела это и обрадовалась, но он не шагнул навстречу и ничего не попросил.
– Не трогайте ее, – проговорил Епиходов. – Белла умерла, не надо порочить ее память. Мой ответ тот же, что и тогда. Нет.
Болело в нем по-прежнему. Значит, живой, значит, можно нажать иначе. Пелагея собрала голос в груди, тот самый, под которым поплыла Райка у калитки, и положила его на чужака всей тяжестью.
Ничего не вышло. Между ней и этим человеком стояло что-то глухое и огромное, и ее слово не прошло сквозь него ни на палец. Такого с ней не бывало. Людей она гнула голосом, кого быстрее, кого медленней, но гнула всех. Епиходов стоял, тяжело дышал, аж на лбу выступила испарина, и, видимо, даже не понял, что она сейчас сделала. Он не сопротивлялся, потому что ему было нечему сопротивляться.
Йот еҥ, подумала Пелагея, чужак. Не из Казани чужак, а чужой этому месту, этой земле, и, может, потому ее наука до него не доставала. Такая защита не давала даже нащупать, за что ухватиться. Откуда она взялась, Пелагея не понимала.
Зато тело у него было здешнее. Она шагнула и схватила его левую кисть поверх рукава. Вывернула наружу, и он вскрикнул. Больно ему было по-настоящему. Епиходов подался к ней, а затем резко потянул руку к себе. Пальцы Пелагеи соскользнули на ткань; в кулаке остался клок рукава. Он попятился к проходу, к своей сети, прижимая левую руку к груди. Пелагея пошла за ним. Пусть от ее слова он защищен, зато руку бережет. До горла она тоже доберется.
Епиходов правой рукой дернул веревку, сеть сорвалась с перекладины и рухнула ей на голову и плечи. Пелагея дернула ее сверху правой рукой, порвала и через дыру достала его за горло. Пальцы сошлись на кадыке. Он захрипел, ударился затылком о столб, и она надавила. Левая рука Пелагеи запуталась в той части сети, что крепилась к столбу. Дернула локтем, но освободить его не смогла. Пока хватило и правой. Она рванулась еще раз, сеть затрещала, столб качнулся.
И тут чужак вдруг выпрямился и шагнул к ней, хотя она все еще сжимала ему горло. Правое плечо развернулось, а рука прошла у нее под левой, по ребрам, под мышку – в то место, которое она всю жизнь прятала от людей. О нем говорилось в сказке, которую знал Элайка. Его пальцы легли точно, и под ними люто обожгло. Пелагея хотела стиснуть ему горло, но кисть ослабела. Тепло уходило из плеча, пальцы разжимались сами, и она ничего не могла с этим сделать.
Епиходов не отпустил. Он навалился всем весом, повалил ее вместе с сетью на снег и держал, не вынимая руки. Пелагея попробовала подняться и не смогла. Над ней хрипел и трясся молодой мужик с глазами старика. Левую руку он берег, не опирался на нее, порванный рукав мотался, по виску бежал пот. Держать ее стоило ему всего, что в нем оставалось, она это видела по стиснутым зубам и дрожи. Но он терпел. А она ничего не могла с ним поделать.
Филипп бросился от машины к навесу, но Епиходов крикнул:
– Филипп Петрович, стойте там! Я ее держу!
Тот остановился в десяти шагах. Подходить больше не стал.
– Пелагея, – зло сказал Епиходов, – я отпущу вас, если вы оставите Борьку. Навсегда. Перестанете звать его, посылать подарки, просто забудете о нем.
Он закашлялся и прижал ее плечо коленом. Под ее левой рукой нажим не ослабел.
– Не станете принуждать его учиться у вас, – нажав голосом, добавил он. – Ни теперь, ни когда вырастет. И через Райку его не получите. От опеки откажетесь сами.
Пелагея лежала и смотрела на него снизу. Вот сейчас он мог дожать. Мог потребовать Беллу, науку, службу до смерти, деньги, славу, здоровье… Что угодно мог попросить – у него было все, что для этого нужно. Он знал, куда лезть, не растерялся, когда она взяла его за руку, и победил.
Но остановился. Даже теперь просил только то, ради чего пришел.
Сильный, подумала она. И не шояк[2]. Достойный.
– Чего еще хочешь, йот еҥ? – хрипло спросила она, признавая поражение. – Говори все сразу.
– Чтобы вы не мстили мне и тем, кто мне помогал, – ответил он. – Полине Илларионовне, Прохору Евграфовичу, Райке. Деду Элаю и Филиппу Петровичу. И всем, кого я не упомянул. И к нашим близким не лезли.
– Элайке, – сердито повторила она. – Понятно теперь, откуда сеть.
– Его тем более не трогайте, он до последнего вас защищал, – повторил Епиходов. – Если согласитесь, я вас отпущу. Нападать на вас не буду и никого на вас не натравлю, пока будете держать слово.
– А если с чужими людьми у меня дело будет? – спросила Пелагея. – Ты и за них пойдешь?
– Если станете им вредить, заступлюсь, – ответил Епиходов. – Разрешения мучить других я вам не дам.
– А моих учеников оставишь в покое? – спросила Пелагея. – Они среди вас живут. Такие же люди.
– Ни их, ни ваших близких я не трону, – пообещал он. – И нападать на них никого не пошлю. Но договор у нас о ненападении. Если они сами на кого-то нападут, я стану защищать людей.
Она помолчала. Снег таял у нее на щеке, рука под сетью затекла.
Неужели до конца дней останется одна? Без ученика, которому сможет передать то, от чего сама уже устала. Пелагея посмотрела на его дрожащую руку. Он не вымаливал у нее уступку, а предлагал закончить войну. С таким человеком можно было договориться.
– Твоя взяла, йот еҥ, – тихо сказала Пелагея. – Борьку я оставлю. Насовсем. Ни звать, ни учить, ни подарками приманивать больше не стану. И никого к нему не пошлю. От опеки откажусь. Тебя, твоих помощников и близких трогать не буду. Райку, Элайку, охранника твоего и Филиппа тоже.
Ей хотелось отвести глаза, но она удержала его взгляд.
– Слово даю, – добавила она. – Теперь отпусти меня. Мы с тобой больше не враги.
Епиходов посмотрел ей в глаза, вынул руку и откатился в сторону. Поднимался он долго, держась за столб.
Пелагея села, стянула с себя рваную сеть, встала и поправила платок. Голова кружилась. Тепло в тело возвращалось медленно, по капле, и возвращалось не все. Она перешагнула сеть и, шаркая ногами, направилась к своей улице. Филипп отступил с дороги, пропуская ее, и тут же пошел к Епиходову. Пелагея ничего ему не сказала и даже оглядываться не стала.
Возвращаться за мальчиком она не станет. Ни теперь, ни через год. Дар так и останется при ней, и что с ним делать дальше, ей придется решать теперь самой. А времени все меньше осталось.
Разве что… отдать этому йот еҥ Епиходову?
[1] Чужой человек (мар.).
[2] Лжец (мар.).
Глава 12
Карасев помог мне дойти до машины и сам сел за руль. Я, сжав зубы, устроился рядом и провел самодиагностику.
Диагностика завершена.
Объект: носитель.
Повреждения: растяжение связок левого лучезапястного сустава без разрыва; ушиб мягких тканей шеи; ушиб затылочной области. Признаков повреждения сосудов шеи и внутричерепной травмы не выявлено.
Глюкоза крови: 3,5 ммоль/л. Последствия повышенного энергопотребления: слабость, тремор.
Боевой модуль помог, когда Пелагея сдавила мне горло, и, честно говоря, я бы, наверное, не справился со старухой без помощи Системы – сила в ней обнаружилась нечеловеческая. На то, чтобы дожать ее после схватки, сил хватило впритык. Откуда в ней это? Тут хочешь не хочешь, а поверишь во всю эту чертовщину! Вот только что мне с этим делать? Можно ли как-то изучить и найти применение на благо людей? Вопросы, вопросы…
В общем, пакт с Пелагеей заключил, а об остальном подумаю потом.
В санатории я выпил две чашки сладкого чаю, поел и зафиксировал кисть эластичным бинтом. Оттуда позвонил Полине с Райкой, рассказал о словах Пелагеи, потом Наилю, которого попросил проверить ее отказ, как только она обратится в опеку.
Ко сну дрожь прошла. Горло все еще побаливало, да и поворачивать левую кисть я старался пореже.
* * *
На следующий день до обеда мы дорабатывали штатное расписание, маркетинговую стратегию (вернее, я просто ознакамливался и утверждал то, что уже проработали Ева, Наиль и Сашуля) и полную программу метаболического оздоровления и долголетия (здесь уже я презентовал, а коллеги задавали уточняющие вопросы, выступая в роли критиков).
После обеда я решил прогуляться и прошелся до озера и обратно, а у ворот меня перехватил наш сторож Юрий Иванович. Он вышел из будки в одном свитере и замахал мне рукой.
– Сергей Николаевич, к вам тут человек приехал, – сообщил он. – За ворота я его не пустил, вы же сами велели без вас посторонних не пускать. А на морозе держать не стал, посадил у себя. Из Москвы. Говорит, вы его лично сюда звали.
Гостей, являющихся без предупреждения, я с некоторых пор разлюбил, поэтому в будку вошел, заранее прикидывая, кого и от чьего имени принесло на этот раз.
– Я никого не звал, Юрий Иванович, – сказал я, а потом припомнил и исправился: – Хотя нет, приглашал.
Совсем из головы вылетел разговор с московским биохакером.
– Ну, вот и он так говорит, – ответил сторож и распахнул передо мной дверь будки.
Возле обогревателя сидел парень в длинном светлом пуховике и грел руки о большую кружку. У его ног стояли синяя холодильная сумка и черный кофр, а на запястье, под сбившимся рукавом, сидели массивные часы-трекер. Это был Гекс, биохакер Глеб из январского эфира программы Таисии Милославской. Там он обозвал меня динозавром доказательной медицины, а потом побелел прямо под софитами, потому что после полутора суток голода уколол себе инсулин, и сахар у него упал до двух и шести.
– Динозавры тут пациентов принимают? – белозубо улыбнулся он и поднялся.
Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет
3-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Настороженность.
Сокрытое: Страх.
Биологический возраст: 36 лет.
– Здравствуй, Глеб, – сказал я. – Как доехал?
Из-за осиплости приветствие вышло хриплым. Гекс с любопытством взглянул на бинт на моей левой руке, но расспрашивать не стал.
– Без приключений, – отмахнулся он.
– А в кофре у тебя что?
– Камера, – ответил Гекс. – Я ее всегда с собой вожу. Сегодня еще не включал. Хотите, оставлю здесь.
– Бери с собой, – сказал я. – Только людей без спроса не снимай.
– Не буду, – пообещал он.
Гекс повесил сумку на плечо, подхватил кофр, и мы пошли к корпусу по расчищенной дорожке между елями.
– Ты когда ел в последний раз? – спросил я, потому что в студии он на такой же вопрос с гордостью ответил, что не ел тридцать шесть часов.
– Утром еще, дома, – сказал он. – В самолете не стал, там еда стремная. Да и… Я что-то сглупил, забыл, что вы просили кровь сдать.
– Ясно. Что с сахаром?
Он на ходу вытянул из кармана телефон и показал мне экран. Датчик глюкозы на его предплечье передавал пять и шесть.
– Ладно, сдадим кровь и накормим, – пообещал я. – А почему ты собрался именно теперь приехать? После эфира от тебя не было ни слова. Не то чтобы я был против, просто у нас тут сейчас аврал: готовимся к запуску, есть юридическая волокита, плюс коллеги женятся, свадьба у нас завтра уже, считай.
– Херово мне, Сергей, – сказал он прямо. – Инсулин я убрал в тот же вечер после эфира, – ответил Гекс. – Написал наставнику. Он ответил, что я сам виноват, не добрал углеводов перед уколом. И предложил поправить протокол – добавить еще одну ампулу, тринадцатую.
– И ты добавил?
– Как тебе сказать… то есть вам… – сбивчиво сказал он. – Я, в общем, открыл свои записи и отмотал назад, – сказал он. – Там каждый раз одно и то же, Сергей Николаевич. Мне становится хуже, я ему пишу, он добавляет еще какую-нибудь ампулу. За три года он ни одной не убрал. Я смотрел на это… смотрел… и решил позвонить вам.
– А почему надумал обратиться именно ко мне? – спросил я.
– Да достали все эти мега-эксперты, хотелось человека с критическим мышлением послушать вроде вас, – глухо сказал Гекс и перехватил кофр другой рукой. – И потом, я же видел выпуск. Меня там нет. В студии я плохо соображал, но запомнил, как вы сказали, что человек в беде не контент. Мне это понравилось. Достойно.
– Вырезала тебя Таисия, – сказал я. – Это было ее решение.
– Но попросили вы, – возразил он.
На это я только открыл перед ним дверь корпуса.
На кухне хозяйничала тетя Нина. Гекса она оглядела еще с порога, от красного носа до мокрых ботинок.
– Джимми, ты откуда такого замерзшего вытащил? – спросила она. – Из-под елки?
– Это Глеб, тетя Нина. Он приехал из Москвы и поживет пока у нас, – сказал я. – Ему бы согреться.
– Согреем, – пообещала она и подвинула к столу табурет. – Садись, Глеб. Есть каша с тыквой, пирожки с капустой, сырники еще теплые. Ты что будешь?
– Спасибо, я пока ничего не буду, – сказал Гекс и сел.
Тетя Нина перевела взгляд на меня.
– Ему, может, еще кровь сдавать придется, – объяснил я. – Чаю ему пока налейте, только без сахара. А пирожки заверните нам с собой, он поест в Морках после забора анализа.
– Вот это другой разговор, – одобрительно сказала тетя Нина и пошла за пакетом.
Гекс отогрелся над кружкой и сам спросил, где можно разложить стек своих пептидов. Я повел его в свой кабинет.
Там он расстегнул холодильную сумку. Внутри, в гнездах из серого поролона, стояли десять ампул с белым порошком и аптечный флакон с каплями в нос. На каждой ампуле от руки были подписаны название и доза. Сверху лежал планшет. Гекс включил его и развернул ко мне: на экране была таблица на сотни строк, где по дням стояли дозы, показатель сахара и короткие заметки о самочувствии.
– Я веду ее с первого укола, – сказал он. – Три года, ни дня не пропустил.
– Таблицу посмотрим, – пообещал я. – Сначала скажи, ради чего все это. Только назови не молекулы, а задачи. Что ты хочешь получить?
– Здоровые сердце и сосуды, – сразу ответил он. – Потом – качественный сон и ясную голову. Еще восстановление после зала.
– Тогда разложи свой стек по этим трем задачам, – попросил я. – Что из них для чего.
Гекс вынимал препараты по одному и расставлял на столе в три ряда. За сердце отвечали две ампулы, за сон – одна и флакон с каплями. Под восстановление ушли четыре. Еще три ампулы он подержал в руке и поставил отдельно, на край стола.
– А эти для чего? – спросил я.
– Эти наставник добавлял для синергии, – сказал Гекс и задумчиво потер шею. – Если по-простому, я не знаю, для чего они. Не спрашивал.
Пока он выравнивал ряды, я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет.
Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 62, АД 116/70, ЧДД 14.
Обнаружены аномалии:
– Снижение чувствительности тканей к инсулину; уровень гормона роста и ИФР-1 выше возрастной нормы.
– Хронический генерализованный пародонтит легкой степени: воспаление и кровоточивость десен, зубные отложения.
– Хронический периодонтит нижнего правого моляра под пломбой, вне обострения.
– Множественные подкожные уплотнения передней брюшной стенки в местах инъекций.
– Признаков атеросклеротического поражения коронарных и сонных артерий не выявлено.
Сердце, ради которого Гекс все это затеял, оказалось самым здоровым местом в списке. Сказать ему об этом я пока не мог, потому что сослаться мне было не на что. Зато его деснами я решил заняться сегодня же.
– Сергей Николаевич, я вам одну вещь покажу, – сказал Гекс и подвинул ко мне планшет. – Нашел, пока отматывал таблицу. Вот утренний сахар по датчику. До октября он у меня четыре и семь, четыре и восемь. В октябре наставник добавил вот эти две, для гормона роста. – Он коснулся двух ампул в ряду восстановления. – CJC, два миллиграмма раз в неделю, и ипаморелин, двести микрограммов на ночь. Через месяц сахар по утрам стал уже пять и шесть. Я ему написал, и в ноябре в моем стеке появился инсулин. Наставник сказал, типа для чувствительности к углеводам. Это как-то связано?
Я посмотрел на обе ампулы, потом на все ряды разом, и «Природа веществ» развернула схему.
Анализ схемы воздействия на объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет
Компоненты в поле зрения: CJC-1295; ипаморелин; BPC-157; TB-500; эпиталон; GHK-Cu; MOTS-c; тимозин альфа-1; семакс; глутатион; NAD+.
Совокупное действие схемы для данного организма: уровень гормона роста круглые сутки удерживается выше возрастной нормы; чувствительность тканей к инсулину снижена, глюкоза натощак выше исходной.
– CJC-1295 длительного действия, 2 мг раз в неделю: заставляет гипофиз выбрасывать гормон роста. Период полувыведения 6–8 суток; при еженедельном введении накапливается.
– Ипаморелин, 200 мкг на ночь: усиливает тот же выброс через другой рецептор, действует несколько часов. Обнаружено взаимное усиление с CJC-1295.
– «Семакс», капли в нос: кратковременно повышает концентрацию внимания…
– Уверен, что связано, – сказал я, убедившись в своей правоте. – Гормон роста работает против инсулина, это знает любой врач. Он в том числе для того и нужен, чтобы ночью, пока человек не ест, сахар в крови не падал. Ты поднял его двумя ампулами сразу, клетки стали хуже воспринимать инсулин, и твой сахар пополз вверх.
– То есть инсулин мне наставник назначил, чтобы нивелировать две другие ампулы… – медленно проговорил Гекс. – Получается, моя схема лечила саму себя.
– Похоже на то. И еще, Глеб. Таких аккуратных записей я и у врачей почти не встречал. Без твоей таблицы мы бы сейчас гадали, что да как, а с ними все намного понятнее. Ты молодец.
Он довольно кивнул, глядя в планшет, и уши у него аж покраснели.
– Теперь про первую задачу, – продолжил я. – Тебе двадцать девять. Почему сердце у тебя идет первым?
– Мотор же, – ответил Гекс и невесело засмеялся. – Встанет мотор, остальное не понадобится.
Я запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет.
Доминирующие состояния:
– Страх (82%).
– Надежда (61%).
– Стыд (44%).
Дополнительные маркеры:
– Смех при неподвижном лице, взгляд на часы.
– Дыхание поверхностное, с задержкой на вдохе.
– Реакция на слово «сердце»: усиление страха.
– У тебя в семье кто-нибудь болел сердцем?
Гекс перестал улыбаться и суетливо поправил ампулу в ближнем ряду.
– Да, отец, – сказал он. – Инфаркт. Утром он собирался на работу, сел в прихожей зашнуровать ботинки и уже не встал. Мне было тринадцать, а ему сорок один.
– Ты был рядом? – спросил я.
– Да, как раз стоял с рюкзаком и ждал, когда он отвезет меня в школу, – медленно ответил Гекс и гулко сглотнул. – Мне до его возраста осталось двенадцать лет… Уже даже меньше.
– Он курил?
– Две пачки в день, – ответил он. – И давление не лечил, таблетки называл химией.
– Это важно, – сказал я. – Курение и нелеченое давление бьют по сердцу и сосудам безо всякой генетики. Ты ведь не куришь?
– Никогда не курил, – торопливо заверил Гекс.
– Значит, этого риска у тебя нет, – сказал я. – Что именно привело к инфаркту твоего отца, я не знаю и гадать не буду. Но вот что мне интересно… А наставник про него знает?
– Нет, – сказал он. – Он не спрашивал.
«За двести тысяч рублей в месяц мог бы и спросить», – подумал я.
– А я обязан был спросить об этом первым делом, – вздохнул я. – Из-за отца тебе нужен анализ, которого в твоих сорока маркерах нет. Называется липопротеин «а» малое. Его хотя бы раз в жизни стоит сдать любому взрослому, а тебе с такой историей в первую очередь. Он достается от родителей и с годами почти не меняется. Если окажется обычным, одной тревогой у тебя станет меньше. Если высоким, за сосудами надо начинать следить раньше и строже, причем заниматься этим должен кардиолог, а не интернет-наставник.
– А почему мне этот анализ никто не назначил, раз он такой важный? – спросил Гекс.
– Врач и коммерсант – это разные вещи, – туманно ответил я и снова придвинул к себе планшет.
В последнем столбце таблицы, среди заметок, мне еще раньше попалась строчка: «Десны: кровь на щетке. Добавлен BPC».
Я покопался в памяти, припоминая, что BPC-157 – синтетический пептид, состоящий из пятнадцати аминокислот. Интересно, что его название расшифровывается и переводится как «соединение для защиты организма-157», причем его структура частично копирует последовательность белка, обнаруженного в желудочном соке человека. А рекламируют его в интернете как пептид для ускорения восстановления после травм сухожилий, связок, мышц и костей, а также для лечения проблем с желудочно-кишечным трактом.
– А этот пептид у тебя в стеке с каких пор? – спросил я и показал ему строку.
– С осени, – сказал он. – Наставник говорил, что BPC заживляет все.
– Зажило? – спросил я.
– Кровит, – признал Гекс.
– Покажи зубы, – велел я. – Не улыбайся, а открой рот.
Он послушался. Верхние зубы у него были ровные и белые, зато десны по краю распухли и покраснели, а на нижних передних зубах изнутри желтел камень.
– К стоматологу ты когда ходил? – спросил я.
– Лет пять назад, когда ставил виниры, – ответил он и закрыл рот.
– Сегодня пойдешь снова, – сказал я. – Своего зубного в Морках нет, но как раз сегодня в районной больнице работает выездная бригада из Йошкар-Олы, и с ней приехал стоматолог. Надо, чтобы он тебя осмотрел, пока ты здесь.
О бригаде мне утром сказала Александра Ивановна, посетовав, что нормального зубного она выбивала для Морков годами, еще когда сама была там главным врачом.
– К зубному я вообще-то не собирался, – напрягся Гекс.
– Боишься? – спросил я.
– Не люблю, – ответил он и стал быстро убирать все обратно в сумку.
Забавно: человек, который три года делал себе уколы в живот, боялся зубного кресла. Удивляться тут было нечему: перед стоматологом трясутся почти все.
– Придется потерпеть, – непреклонным голосом сказал я. – Это важнее, чем твой стек. Собирайся.
На выходе нас перехватила тетя Нина. Она вручила Гексу теплый пакет с пирожками, и мы поехали в Морки.
* * *
Во дворе районной больницы стоял белый фургон с флюорографом, и у его лесенки собралась толпа. Старики в очереди мерились операциями.
– Мне желчный еще при Андропове вырезали, – многозначительно и важно сказал дед в ушанке и провел ребром ладони по пуховику. – Шрам вот такой, через весь живот.
– Нашел чем хвастать, – скептически ответила ему соседка. – А вот у меня две грыжи и колено железное.
На крыльце очередью командовала Лидия Павловна Небогатикова, старшая медсестра больницы, которую здесь все звали Лидочкой.
– Сергей Николаевич! – обрадовалась она. – А вас, представляете, тут с утра спрашивают. Рентгенолог из республиканской больницы, он с бригадой приехал. Сидит у меня в кабинете, снимки описывает.
– Зайду, – пообещал я. – Лида, это Глеб, мой гость из Москвы. Ему надо сдать кровь и снять кардиограмму. Еще одну пробирку возьмите на липопротеин «а», у вас его не делают. И ему обязательно надо попасть к вашему стоматологу.
– Кровь и кардиограмму сделаем сейчас, а пробирку отправим в Йошкар-Олу, – сказала Лида и оглядела Гекса. – К стоматологу запись забита до вечера, очередь с шести утра занимали. Но я посмотрю. Пойдемте, молодой человек.
Гекс передал мне пакет с пирожками и пошел за ней.
В Лидином кабинете, за столом, расчищенным от ее гроссбухов, сидел перед ноутбуком грузный седой человек в вязаном жилете. Рядом, на стуле для посетителей, пил чай Самарцев. Николай Борисович, бывший анестезиолог этой больницы, бригаду из Йошкар-Олы знал давно, они, оказывается, регулярно приезжали.
– А вот и он, – обрадованно сказал Самарцев. – Знакомься, Леня, это Сергей Николаевич. А это Леонид Павлович Кугергин, в его лице, можно сказать, представлена вся лучевая диагностика республиканской больницы.
Человек в жилете поднялся мне навстречу, и я запросил профиль.
Кугергин Леонид Павлович, 56 лет
9-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Заинтересованность.
Биологический возраст: 60 лет.
– Вот вы какой, – сказал Кугергин и пожал мне руку. – А я вас по животам знаю.
– По каким еще животам? – удивился я.
– В декабре нам привезли из Морков парня без селезенки, в январе – старика после эмболии. Обоих я смотрел на томографе, – объяснил он. – У старика кишка живая, артерия проходима. Наши сосудистые хирурги сначала не поверили, что такое сделали в вашей райбольнице. Вот я и напросился в бригаду. Захотел своими глазами посмотреть, кто тут оперирует.
– Старика мы оперировали вдвоем с хирургом Изотовой, наркоз давал Николай Борисович, – сказал я. – Как он сейчас?
– Поправляется, – ответил Кугергин. – Подробностей не знаю, я, знаете ли, вижу только снимки.
Вернулась Лида с Гексом, у которого на сгибе локтя белел пластырь.
– Кардиограмма у вашего гостя хоть в космос, – доложила она и включила чайник. – А к стоматологу я его записала. Один из Кужмары не доехал, окно будет сразу после Анатолия.
Я выложил на стол пирожки тети Нины и представил Гекса остальным. Он сел с краю и схватил пирожок еще до того, как Лида разлила чай.
– Вот скажи мне, Леня, – начал Самарцев, принимая от нее чашку. – Ты всю жизнь сидишь в темноте и смотришь картинки. Чем рентгенолог отличается от нормального врача?
– Ты, Коля, с такими вопросами осторожнее, – ответил Кугергин. – Я один такой вопрос на всю жизнь запомнил.
– Расскажите, – попросила Лида.
– Девяносто четвертый год шел, Москва, больница на Яузской, – начал он. – Я там ординатором работал в радиоизотопной лаборатории, самый молодой был в отделении. Заведовал у нас Хазред, заслуженный врач, человек торжественный. У старшей сестры юбилей, стол накрыли в ординаторской…
– Тоже, значит, у старшей сестры, – заметила Лида.
– Тоже, Лидочка, – согласился Кугергин. – И вот, значит, Хазред встает с бокалом. Хочет сказать, какой у нас дружный и душевный коллектив, и заходит издалека. Спрашивает на весь стол: «Чем отличаются сотрудники радиоизотопной лаборатории от сотрудников других отделений?» И молчит, чтобы мы прониклись. А я, молодой дурак, решил, что он ждет ответа…
Я засмеялся раньше, чем он договорил, и Кугергин покосился на меня.
– И говорю ему: «Светятся в темноте?» – закончил он.
Первым захохотал Самарцев, за ним Лида, а Гекс поперхнулся пирожком.




























