444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » А. Фонд » Двадцать два несчастья 16 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Двадцать два несчастья 16 (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 12:30

Текст книги "Двадцать два несчастья 16 (СИ)"


Автор книги: А. Фонд


Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Райка уже ждала в коридоре у моей двери. Она стояла у стены в застегнутом пальто, прижимала к себе сумку и оглядывалась на лестницу.

– Никого нет? – шепотом спросила она вместо приветствия.

– Никого, – ответил я, отпер замок, пропустил Райку вперед и закрыл за нами дверь.

В кабинете она нерешительно присела, достала из сумки школьную тетрадку в клетку и положила передо мной.

– Вот, Сергей Николаевич, – сказала она, от волнения перейдя как и в былые времена на вы, хоть после крестин Борьки мы и договорились общаться на ты. – Я все записывала. Как вы с Николаем Борисовичем, когда мне порошок давали: когда началось, что делала, сколько намерила.

Я раскрыл тетрадку. Давление она измеряла по пять раз на дню, благо тонометр в амбулатории был под рукой, и возле каждой цифры стояло время. Цифры были нормальные, только пульс частил.

– Рассказывай, Рая, – сказал я. – Что тогда беспокоит?

– Живот, – начала она. – Как утром на работу собираться, так его скрутит, и бегаю потом до обеда в уборную. В горле как будто ком стоит, только я глотаю, а он на месте. А ночью сердечко шалит. Просыпаюсь, а оно колотится так, что в ушах стучит и воздуха не хватает. – Она перевела дух и выпалила главное: – Это порошок твой вылез, да? Или у меня уже печень отказывает? Сколько мне осталось, Сергей?

– Погоди, что за глупости, – поморщился я, потому что раньше ничего смертельного у Райки не находил.

Врубив диагностику, я отдельно запросил химико-токсикологический анализ, заподозрив отравление.

Диагностика завершена.

Объект: Богачева Раиса Васильевна, 31 год.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 104, АД 118/76, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

– Синусовая тахикардия.

– Ускоренная моторика кишечника, повышенная висцеральная чувствительность.

– Жировой гепатоз, функция печени сохранена.

– Нарушение сна.

Токсикологический анализ завершен.

Токсинов не обнаружено.

Печень работала, отравления не было. Оставалось понять, что гонит ей пульс и крутит живот, и я запросил психосоматическую диагностику.

Психосоматическая диагностика завершена.

Объект: Богачева Раиса Васильевна, 31 год.

Эмоционально-когнитивный профиль:

– Страх потери ребенка (86%).

– Чувство вины (78%).

– Подавляемый гнев (64%).

Причинно-следственные связи:

– Тревога за сына → нарушение сна и усиление вегетативных реакций → сердцебиение, кишечные спазмы.

– Постоянное ожидание болезни → повышенное внимание к телесным ощущениям → усиление тревоги: «заболею – Борьку не отдадут».

– Подавление страха усилием воли → рост напряжения → усиление симптомов.

Прогноз без изменения поведенческих паттернов: закрепление кишечных и сердечных жалоб, тревожное расстройство в течение 3–6 месяцев (вероятность 72%).

Рекомендация:

– Восстановление сна.

– Психотерапевтическая помощь.

– Отказ от борьбы с тревогой – ключевой фактор.

Таким же образом я осенью осмотрел Чепайкина, который изводил врачей жалобами, потому что был одинок. Теперь у него появилась тетя Нина и впереди маячила свадьба. Вот только с Райкой все было сложнее, ведь у нее могли забрать сына, и простым разговором это беспокойство не уберешь. Да и как отговорить человека бороться с собственным страхом, я пока представлял смутно.

Я уложил Райку на кушетку, помял ей живот и послушал сердце.

– Ночью от чего просыпаешься? – спросил я, когда она вернулась на стул.

– Ночью живот спит, – всхлипнула она. – И сердце.

– Кровь в стуле видела? Худеешь?

– Нет. И юбки на мне все те же… – Тут Райка вдруг усмехнулась. – Смешно сказать, Сергей, ведь пока к тебе добиралась, крутило так, что хоть назад поворачивай. А села тут, и как рукой сняло. Ты только не думай, я не вру.

– Я и не думаю. Когда сердце колотится, в груди болит? В глазах темнеет?

– Не болит и не темнеет, – смущенно ответила Райка. – Просто страшно, что оно сейчас остановится.

– Еду и воду глотаешь нормально?

– Да. Ком мешает, а еда проходит.

– Венере Эдуардовне показывалась? – спросил я.

Райка испуганно замотала головой.

– Скажу Венере, она скажет Елисею, а там и до Лиды дойдет, – зачастила она. – А у меня испытательный срок, Сергей! Меня по утрам мутит и руки трясутся. Кто поверит, что это не с похмелья?

– Я верю. Не переживай, Лиде о нашем разговоре рассказывать я не стану.

– А что со мной? – спросила Райка.

– Отравления нет, и печень работает, – ответил я. – Похоже, что так у тебя проявляется страх.

Она поджала губы и потянула тетрадку к себе.

– Так и знала, что ты так скажешь, Сергей… – сказала она. – Мол, нервы, Рая, попей валерьянки. Тьфу ты! Выдумала я все, значит, по-твоему.

– Ничего ты не выдумала, Рая, – возразил я. – Есть такое выражение – «медвежья болезнь». Испугался человек – и бегом в уборную, потому что живот скрутило. Кишечником ведь тоже нервы управляют: от страха его может свести спазмом. У тебя, похоже, так и происходит. Тревога не отпускает, и живот снова и снова прихватывает.

– А я думала, от нервов только сердце болит, – сказала Райка.

– Кишка с головой связана теми же нервами, причем в обе стороны, – объяснил я. – Ты испугалась, живот скрутило, а от боли стало еще страшнее. Сердце в это время частит, в груди что-то сжимается, в горле встает ком. И первая мысль: я умираю! И от этого еще больше страх.

– А здесь чего отпустило? – спросила она.

– Здесь тебе спокойнее. Похоже, что боль у тебя разгоняет тревога. Но по одному этому я ничего решать не стану: бывает, что человек и тревожится, и болен чем-то еще. Поэтому будем обследоваться.

Райка недоверчиво посмотрела на собственный живот.

– У каждого рвется там, где тонко, – добавил я. – У одного от страха кожа идет пятнами, у другого частит сердце. У меня после той ночи с Пелагеей тоже давление подскочило. Я врач и прекрасно понимал, что со мной происходит, да только легче от этого не становилось.

– А если это она? – шепотом спросила Райка и побелела как полотно. – Пелагея. Она же нас прокляла. Отец после этого слег, потом мать. Теперь мой черед!

– Да прям… – делано отмахнулся я, а сам порадовался за нее: еще недавно она от одного этого имени упала в обморок, а теперь даже выговорила его сама и ничего. – Ведьма она или нет, я тебе не скажу, Рая, сам не знаю. Зато вижу, что ты ее боишься и что этот страх тебе уже вредит. С ним мы можем работать, даже пока с самой Пелагеей ничего не понятно.

– К психиатру пошлешь? – запаниковала Райка. – Мне нельзя к психиатру, Сергей! Пелагея в опеку и так на меня написала, а тут еще справка, что мать с приветом.

– К психотерапевту я бы тебя отправил, – ответил я. – Тебе нужен человек, который умеет работать с тревогой, тут с кондачка одним нашим разговором не обойтись. А как на это посмотрит опека, спроси у Наиля. Он в этих вещах прошареннее, чем я. Тогда и жалобы твои никому пересказывать не придется.

– Спрошу Наиля, – подумав, кивнула она. – А пока что делать?

– А пока обследуемся и займемся твоим сном, – сказал я. – Я напишу направления на кровь и на кардиограмму, по кишечнику тоже проверим что положено. И, если ты согласна, объясню Венере Эдуардовне, какие результаты мне прислать.

– А она не решит, что я опять пью?

– Я скажу ей, что осмотрел тебя и следов алкоголя не нашел, – ответил я. – И что тебя беспокоят живот и сердце. А про Борьку она узнает ровно столько, сколько ты сама расскажешь.

Райка помялась, потом кивнула.

– Про Борьку пока не буду говорить, – решила она. – А анализы сдам.

Система показала мне больше, чем тонометр и осмотр, но наблюдать Райку в Чукше предстояло Венере, и ей требовались результаты анализов, а не мои слова.

– И запомни, Рая, – сказал я. – Увидишь кровь, заболит сильно и не так, как всегда, или потемнеет в глазах – сразу ко мне или к Венере. А если вместе с сердцебиением заболит в груди или начнешь задыхаться, вызывай скорую. Не все можно списывать на нервы.

– А таблетки дашь какие-нибудь? – спросила Райка.

– Понадобятся – подберем, – ответил я. – Есть лекарства, которые унимают и тревогу, и эту лишнюю чувствительность. Только чужое успокоительное не бери: у тебя печень, и порошок ты пила, это надо учитывать. А кое-что можно попробовать уже сейчас. Когда ночью накатывает страх, что ты делаешь?

– Ругаю себя, – сказала она. – Говорю себе: дура, прекрати, нельзя тебе бояться, у тебя испытательный срок. А днем полы мою, это отвлекает как-то.

– И как, уходит страх?

– Если честно… – задумалась она. – Нет, только хуже делается.

– Потому что ты еще и ругаешь себя за то, что испугалась, – сказал я. – Попробуем без этого. Представь море. Идет большая волна, а ты стоишь на доске и…

– На доске на море? – фыркнула Райка. – Я, ага. Сергей, ты меня ни с кем не путаешь?

Я понял, что серфера из нее не выйдет, и зашел с другой стороны.

– Хорошо, без моря, – сказал я. – Ты Борьку рожала. Схватку помнишь?

– Такое забудешь, – буркнула она.

– Она приходит сама и тебя не спрашивает. Растет, растет, кажется, что сейчас разорвет, а потом отпускает. Ты хоть одну остановила?

– Ее остановишь…

– А что ты делала?

– Дышала, – ответила Райка. – Акушерка орала: дыши, мать, не зажимайся, а то хуже будет.

– Со страхом попробуй так же, – сказал я. – Он тоже идет волной: накатил, дошел до верха и схлынул. Заметила, что началось, – сядь и дыши как обычно, воздух не хватай. Не требуй от себя сразу успокоиться, а смотри, как он растет и как отпускает.

– И отпустит? – спросила она.

– Отпустит, вечно ни одна схватка не длилась, – ответил я. – Только я не обещаю, что сразу. Я тебя пока учу просто пережидать его, а не воевать с ним.

– Так бы сразу и сказал, – проворчала Райка. – А то доска какая-то, серфинг. Я тебе что, спасатели Малибу?

– А ты от моря не зарекайся. Борьке было бы полезно туда следующим летом. Да и тебе тоже, – сказал я и спросил: – А пока страх накатывает, какие мысли приходят?

– Что Борьку не отдадут. Что заболею и выгонят. Что прокляла меня Пелагея и всю жизнь мне теперь так маяться.

– И каждая кажется правдой?

– А как не поверить? – удивилась она и вздохнула. – Я же это сама думаю.

– Представь, что к тебе пришел гость и все это говорит, – предложил я. – Выслушать ты его можешь, но соглашаться с каждым словом вовсе не обязана. С собственной мыслью тоже так можно: услышать и спросить себя, с чего ты это взяла.

Райка подумала.

– Как Пивасик, что ли? – спросила она. – Тот тоже орет что в голову взбредет, и про деньги, и матом. Борька под его крики стишки учил.

Сравнение было лучше моего гостя и уж точно лучше доски для серфинга.

– Именно, – согласился я. – Если Пивасик велит тебе бежать за деньгами, ты же не побежишь только потому, что он громче всех кричит.

– Еще чего, попугая слушаться, – насмешливо фыркнула Райка. – А злость куда девать? Знаешь, какая я на Полину злая. И на себя. И на Витьку, чтоб ему пусто было. Держу ее в себе, зажимаю, а она как пар в кастрюле.

– Злиться можно, Рая, – сказал я. – Тем более тебе есть из-за чего.

– А орать нельзя?

– На Борьку нельзя, – согласился я. – Но сама злость кричать тебя не заставляет. Представь лошадь в тесном стойле: чем теснее, тем сильнее она бьется. А выпусти ее в поле, и ей сразу хватит места. Вот и ты не заталкивай злость обратно, дай ей место. Сердиться можно и при этом решать, что делать дальше.

– У меня вместо поля полы, – вздохнула Райка. – Я, как разозлюсь, сразу полы мою. В амбулатории препараторскую до дыр протерла.

– И легче после этого?

– Пока мою, вроде да, – призналась она. – А вот как закончу, сяду, и опять всякое лезет в голову.

– Тогда дело не в грязном полу, – сказал я. – Мыть его можно, а драить до упаду незачем. Сесть, поесть и отдохнуть можно и сердитой.

Она улыбнулась, но тут же снова потянулась к тетрадке.

– А есть такое, что и не вымоешь, – сказала она. – Я на него накричала, Сергей. На Борьку. Знаешь почему? Он мне такой говорит: «Я здесь хочу жить». Представляешь? У Полины, значит. А я ему: «Мать тебе, выходит, не нужна?» Пятилетнему! Вечером помирились конечно, но я с тех пор, как вспомню, так хоть сквозь землю. Я потому и хотела его сразу забрать. Чтоб больше такого не слышать.

Она взялась рукой за горло, щеки ее от возмущения и стыда заалели. Эмпатический модуль показал всплеск страха.

– Вот сейчас и попробуем, – сказал я. – Обопрись ногами о пол и дыши как обычно, воздух не хватай.

Часто дышавшая Райка поставила ступни ровно и уставилась на свои ботинки. Я подождал, пока она перестанет сглатывать.

– Что сейчас чувствуешь? – спросил я.

– Стыдно, – медленно ответила она, прислушиваясь к себе. – И страшно.

– Ты в кабинете, мы с тобой разговариваем, и Борьку у тебя сейчас никто из рук не вырывает.

Она еще посидела, потом убрала руку от горла.

– Действительно полегче, – удивленно сказала Райка и сглотнула слюну. Затем улыбнулась.

Я еще раз запросил диагностику.

Диагностика завершена.

Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 30 минут):

– ЧСС: 104 → 88.

– Острая реакция на стресс: ослабевает.

– А вечером вы с ним о чем договорились? – спросил я.

– Что я не стану его хватать и увозить, – ответила Райка. – Буду работать, дом подготовлю, а потом вместе решим. А он говорит: «Мам, а если я хочу и у тебя жить, и здесь?» Я сказала, что будем думать.

– Он ведь тебе не сказал, что ты ему не нужна, – заметил я.

– Я теперь понимаю, – тихо ответила она. – А тогда как услышала, что хочет у Полины остаться…

– У него там люди, которых он полюбил, и тебя он тоже любит, причем больше всех, – сказал я. – Ему не надо выбирать, кого из вас обидеть, чтобы остальным было хорошо.

Райка провела пальцем по краю тетрадки.

– А мне куда теперь с этим стыдом? – спросила она.

– Через него придется пройти, Рая, как через туннель, – ответил я. – Там темно и хочется повернуть назад, а выход только впереди. Вы уже помирились, и ты пообещала ему, что решать будете вместе. Вот и выполняй это обещание, даже когда опять станет больно и обидно.

– То есть молчать, если он опять скажет, что хочет у Полины?

– Говорить можно, только не орать, а говорить спокойно, что сильно по нему скучаешь, что хочешь жить с ним, – ответил я. – Нельзя требовать, чтобы он тебя за это утешал. Он ребенок, Рая, а ты взрослая.

– Знаю, – тихо сказала она. – Просто тогда из головы все это вылетело.

Райка вытерла лицо ладонью и раскрыла тетрадку на чистой странице.

– Чего писать? – спросила она.

– Четыре вещи, – ответил я. – Как спала. Как ела: кусок в горло не лез или, наоборот, ела с аппетитом. На кого и за что сорвалась. И чем себя успокаивала.

– Полами, – сказала Райка.

– И полами тоже. Будешь мыть их вместо сна – я должен об этом знать. И если потянет заедать тревогу сладким. Раньше ты знала, чем ее глушить, теперь это закрыто, и голова будет искать замену. Пиши вечером, коротко, а днем за собой не следи.

– А если с утра опять накатит и руки сами к тряпке потянутся?

– Тряпку оставь, – ответил я. – Лучше двенадцать минут размяться: телу будет чем заняться, и день пойдет по-другому.

– Какие двенадцать минут, Сергей? – удивилась Райка. – Мне к восьми в амбулаторию, я и так затемно встаю.

– Раньше вставать не надо, Рая, сон мне твой дороже, – ответил я. – Двенадцать минут найдутся и так, вместо того чтобы с утра тряпку искать. А не выйдет утром – делай после работы, только не перед самым сном. Эту разминку придумали еще в прошлом веке в Канаде, для женщин, которые служили в авиации. Один тамошний физкультурник собрал десять базовых упражнений, которые можно спокойно сделать на полу у кровати.

– Ага, канадские летчицы, – хмыкнула Райка. – Как раз про меня. Я зарядку в последний раз в школе делала. Ты бы еще у балерин что-то подсмотрел. Нет какой-нибудь зарядки для российских поломоек?

– Летчицы или нет, а этот комплекс признан одним из лучших для женщин любого возраста, – ответил я. – Ничего мудреного там нет, особенно на первой ступеньке – для новичков. Наклонилась, достала руками до пола, выпрямилась. Колено к груди подтянула, сначала одно, потом другое. Руками покрутила, как мельница. На спине голову с плечами оторвала от пола, чтобы пятки увидеть, и обратно. Отжалась с колен, а под конец побегала на месте. Остальное на картинках увидишь, я тебе из интернета таблицу распечатаю.

– Делать мне больше нечего, как на месте бегать, – хмыкнула Райка. – Соседка в окно увидит и решит, что я с утра опять того. Бухая.

– Занавеску задерни, – ответил я. – А если найдешь эти минуты утром, тем лучше. Утром кортизол повышен, а ты его такой зарядкой сожжешь. Помнишь, я говорил, что тело у тебя ночью спасаться собирается? Так дай ему побегать по-настоящему. Ноги поработают, сердце разгонится от бега, а не от страха, и ночью, глядишь, тревоге будет труднее тебя раскачать.

– А если оно у меня от бега не выдержит? – спросила она. – Оно и так колотится.

– Для того я тебя и слушал, – ответил я. – Сердце у тебя здоровое, только испуганное, а кардиограмма нужна, чтобы это и Венера видела, не я один. К тому же в табличке увидишь, что там все расписано по ступенькам: на первой всего три наклона, а дальше прибавляешь понемногу, когда прежнее будешь делать легко и без одышки. Через ступеньки прыгать нельзя, а на первой сидеть можно сколько нужно. Одна английская актриса, ей восемьдесят, много лет по этой таблице занимается и дальше второй ступени, говорит, так и не ушла. И ничего, в кино снимается до сих пор.

– Это какая? – спросила Райка.

– Хелен Миррен, – ответил я. – Королеву английскую играла, хотя сама наша. На самом деле зовут ее Елена Миронова. Она родилась в семье русского эмигранта Василия Петровича Миронова.

– Так она актриса же, у нее тренер свой, – сказала она.

– Тренер у нее эта самая табличка, – сказал я. – Главное, если все-таки решишь заниматься, делай комплекс до завтрака, а не после.

– Я по утрам и так не ем, – хмуро сказала Райка. – Живот не дает.

– Вот после разминки и попробуй поесть, – ответил я. – Глядишь, и живот с утра станет тише. А пропустила день – не казнись, на следующий продолжишь.

– Ладно, двенадцать минут я как-нибудь найду, – сказала Райка.

– Больше и не надо, – ответил я. – В общем, Рая, получишь результаты – позвони, и договоримся. А станет хуже или сон совсем пропадет, звони раньше.

Райка записала и задержала ручку над последней строчкой.

– А если я опять на Борьку наору? – спросила она.

– Запишешь, что было перед этим, – ответил я. – Будем искать место, где еще можно остановиться. Если все-таки сорвешься – извинись, не сваливая вину на ребенка. Типа «ты сам меня довел». Поняла?

Она кивнула и убрала тетрадку в сумку. Я написал направления, распечатал таблицу с картинками и отдал ей все вместе. У двери Райка остановилась, достала телефон и попросила:

– Можно номер Наиля, Сергей Николаевич? А то забыла, что у меня его нет.

Глава 8

Понедельник и вторник ушли на санаторий. Сначала я договорился с Евой насчет Майи, и она отправила ей условия на неделю расчета и сведения о тех, кто к нам записался.

А потом ко мне в кабинет заглянул Чепайкин. Прикрыл дверь, с таинственным видом просочился внутрь и подвинул к столу стоявший у стены стул.

– Сергей Николаевич, – сказал он, усаживаясь, – у меня к вам вопрос. Только вы не смейтесь.

Я отложил телефон.

– Спрашивайте, Арсений Лукич, – предложил я.

– Зубы отбелить можно? – спросил он. – Чтоб посветлее стали. Только не до того, чтоб ночью светились.

– Конечно можно, – ответил я. – К свадьбе готовитесь?

– А что, жених я или где? – сказал Чепайкин и одернул свитер. – Костюм у меня есть, ботинки начищу. Стрижку сделаю. Нина нарядится, а рядом я буду стоять. Мне тоже надо, чтоб прилично.

– Так и правильно, – согласился я.

Он посмотрел на меня, видимо, ожидая продолжения, но я не стал его дразнить. В Морках Арсений Лукич и сам никому спуску не давал, а сейчас пришел ко мне с просьбой, ради которой даже дверь закрыл.

– Вот я и думаю, может, пасту какую купить, – продолжил он. – Их сейчас сколько угодно. На коробке у всех зубы белые. Только деньги отдашь, а потом выяснится, что надо было другую брать.

– Начните со стоматолога, – посоветовал я. – Скажите ему, что хотите осветлить зубы. Он посмотрит, в каком они состоянии, проверит десны и объяснит, что вам подойдет. Сначала надо убедиться, что рот здоров, а потом выбирать процедуру.

– А десны-то тут при чем? – удивился Чепайкин. – Я же зубы белить хочу.

– Отбеливающее средство может раздражать десны, – объяснил я. – Если есть воспаление, сперва нужно заняться им. От белизны зубов оно не пройдет. Да и вообще, за ртом стоит следить не только перед свадьбой.

– Это вы мне сейчас намекаете, что я зубы не чищу? – подозрительно спросил он.

– Нет, Арсений Лукич, – усмехнулся я. – Я советую, с чего правильнее начать. Вы же не хотите потратить деньги впустую?

– Не хочу, – с категорическим видом замотал головой Чепайкин. – Ладно, убедили, Сергей Николаич. Запишусь, пусть посмотрят. Только мне там сразу весь рот переделывать не предложат?

– Предложить могут разное, – сказал я. – Попросите объяснить, что необходимо для здоровья, а что можно сделать по вашему желанию. Соглашаться на все сразу вы не обязаны.

Он кивнул, но уходить не спешил, все поправлял рукав свитера.

– Мне ведь для Нины хочется, – сказал он наконец. – Она меня и таким любит, конечно. Только это ж не значит, что можно больше за собой не надо смотреть. На свадьбе нас снимать будут. Потом фотографию поставим, будем глядеть. Гости придут, а я там с зубами белыми, понимаете?

Я хотел сказать, что тетя Нина больше обрадуется готовым сеткам на кухонных окнах, но прикусил язык. Про сетки она ему и сама напомнит.

– Тогда тем более начните заранее, – сказал я. – Чтобы хватило времени спокойно во всем разобраться.

Чепайкин поднялся и придвинул стул обратно к стене. Уже у двери он обернулся.

– Вы только Нине пока не говорите, – попросил он. – Я сам ей скажу. А то вы расскажете, она обрадуется, начнет спрашивать, когда я запишусь. А я хочу ей уже результат показать.

– Не скажу, – пообещал я, пряча усмешку. – Пусть станет сюрпризом.

Чепайкин ушел, а я занялся вопросом, который подспудно давил на меня чуть ли не с первого дня в Морках, но особую важность приобрел после той ночи с Пелагеей. Неделю с лишним находились дела поважнее, и каждый раз я говорил себе, что займусь этим завтра. Или на следующей неделе. А потом опять завтра.

Но сам надеялся, что мне просто почудилось, что само все исчезнет, рассосется, или я просто забуду. Не забыл. Сегодня с утра, пока брился, я поймал себя на том, что прислушиваюсь к шуму воды в трубах: не зазвучит ли в нем голос Беллы. Или Пелагеи. Так продолжаться не могло. Мне нужно было точно знать, что за чертовщина происходит, причем не только со мной. Вспомнить мои первые прогулки по лесу, странное поведение Валеры, непонятную бабку Евдокию, которая то ли померла, то ли нет, и слова Айгуль про то, что я в этом мире безбилетник…

В общем, для начала я решил переговорить с дедом Элаем. Вот только его нельзя было ни вызвонить, ни вызвать, потому что телефоны он не любил. Зато по утрам ходил на почту проверять, не пришла ли посылка, поэтому в среду, закончив с утренними делами в санатории, я рванул в Морки в надежде перехватить его там.

На почте дед Элай действительно стоял у окошка и отчитывал сидевшую за стеклом женщину за то, что посылка опять не пришла, хотя «девка на телефоне» обещала еще на прошлой неделе. Увидев меня, он сразу забыл и про посылку, и про «девок».

– О, Сергей Николаич! – обрадованно сказал дед. – Слыхал, окрестили Борьку-то! Как крестник?

– Здоров, с Элен занимается, – ответил я и отозвав его чуть в сторону, начал говорить совсем тихо, чтобы любопытные сотрудницы почты не услышали. – Живет у Полины. Вот только в ночь перед крестинами, под утро, к калитке приходила старуха Пелагея. За ним. Отдать его требовала.

Дед Элай мигом перестал улыбаться.

– Слыхал и это. Весь поселок слыхал… Не отдали же?

– Неа, не отдали. И караулить мальчика не перестали, а то мало ли, что бабке в голову взбредет.

– Это правильно, – хмыкнул дед. – Только знай, она ведьма хитрая, супротив нее особый метод требуется, да только я тебе тот метод не подскажу, Сергей Николаич, а то бабка на меня ополчится.

– Да? Ладно, хотя жаль, конечно, – посетовал я без особого сожаления, потому что дед любил набивать себе цену. – Элай Митрофанович, проводить вас? Разговор есть.

Дед посмотрел на меня внимательно, крякнул и пошел к выходу первым. Мы неторопливо брели по морозу вдоль главной улицы.

– Помните, как в конце ноября я передал вам привет от бабки Евдокии? – начал я. – Вы спросили, когда я ее видел, я сказал, что недели две назад, и вы испугались: как же так, она ведь той зимой в лесу сгинула. А потом сказали, что путаете. Вы же ничего не путали, да?

Дед Элай зашагал быстрее.

– Морозы-то в этом году не по календарю, – заговорил он о другом. – А у Гришки селедка опять подорожала, слыхали?

Я шел рядом и молчал. Со мной он так уже делал, и не раз: загадочно напустит туману и съедет на ерунду. Но сейчас мне нужно было понять, съезжает он по привычке или по какой-то причине, и я посмотрел на деда Элая, вызывая профиль.

Плашка развернулась целиком, но прочитал я в ней только две строки:

Отношение к носителю: Доверие.

Сокрытое: Страх.

Страх ничего не доказывал. Старик мог бояться чего угодно, хоть разговора с чужаком, хоть собственных воспоминаний, хоть того, что я ему какой-нибудь злой диагноз выдам. Но, судя по тому, что показала плашка, съезжал он не из вредности, и давить на него по-прокурорски было бессмысленно. Так что я просто остановился, и дед тоже встал, глянул на меня исподлобья.

– Элай Митрофанович, я скажу вам, почему спрашиваю, – проговорил я. – В ту ночь, когда мы с Прохором Евграфовичем караулили Борьку, я слышал голос. Знакомый. Человека, которого давно нет в живых. Меня звали в лес, и я не пошел. А потом вспомнил, что мне в ноябре в том самом лесу сказали двое. Первой была бабка Евдокия: «Не оборачивайся, если кто окликнет». А следом старик с хворостом, которого я встретил. Я его, кстати, больше никогда не видел. Так вот, он сказал: «Знакомому голосу не отвечай и не оборачивайся, потому что это не он». Так что теперь мне очень нужно знать, кто она такая, эта бабка Евдокия.

Дед Элай долго смотрел на меня, потом снял рыжую собачью шапку, вытер лоб и надел обратно.

– Померла Дуська, – сказал он наконец. – Год как. Прошлой зимой.

Он замолчал, отвернулся, а я терпеливо ждал.

– В январе, после Рождества, пошла через лес в Морки, как всю жизнь ходила. Она в этот лес не боялась ходить – он ей как родной огород был, она там каждую травинку знала. И не дошла. Искали три дня, мужики чукшинские и лесники с нацпарка. Нашли в стороне от тропы, под елкой. Сидела, как присела отдохнуть… – Он вдруг надолго закашлялся, аж покраснел, но Система ничего особенно не показала, видимо, просто спазм от нервов. Справившись с собой, сипло проговорил: – Так мне рассказывали, Сергей Николаич. Сам я ее искать не ходил, ноги уже не те. А вот на похоронах Дуськиных был.

– Значит, как ее искали и где нашли, вы знаете с чужих слов, – уточнил я. – А что похоронили, видели сами.

– Видел. Гроб видел, в землю опускали, – подтвердил дед и вдруг обиделся: – Вы, Сергей Николаич, со мной как следователь.

– Я врач, Элай Митрофанович. Я привык различать, что человек видел, что слышал, а что на самом деле. – Подождал, пока он отойдет, и спросил главное: – Почему вы тогда сказали, что путаете?

– А что мне оставалось? – Дед Элай поднял на меня глаза, и злости в них не осталось, только тот самый страх, который показала плашка. – Вы, Сергей Николаич, мне поклон передаете от покойницы – от бабки, которую я на кладбище проводил. Говорите, две недели назад видели. У нас, Сергей Николаевич, как говорят: если покойник кланяется, значит, зовет. А кого зовет, тот и пойдет. Я и подумал: вернулась Дуська. Ко мне. Мы ж с ней с одного года, я в молодости к ней в Чукшу на танцы этим самым лесом бегал. И про такое вслух сказать нельзя. Скажешь – назовешь. Назовешь – придет. А вам, чужому, рассказывать? Вы бы в лицо не засмеялись, вы воспитанный, но про себя бы точно хмыкнули. Вот я и сказал: путаю.

Он снова зашагал, и я пошел рядом, не торопя.

– А теперь вы за Борьку встали как за своего, – ворчливо добавил дед, не оборачиваясь. – Значит, и сами уже свой. Потому и говорю.

Это и было то, чего я ждал: не слухи, что, мол, сгинула Дуська в лесу, а конкретная зима, конкретная ель и похороны, на которых дед присутствовал сам. Но дед Элай не был в этой истории посторонним, так что одних его слов мне было мало.

– Кто еще может это подтвердить? – спросил я. – Кто ее видел мертвой?

Дед Элай хмыкнул, но на этот раз не обиделся.

– Фекла Мосунова, – ответил он без раздумий. – Соседка Дуськина, в Чукше через забор жили. Ее участковый звал опознавать, Стас, когда привезли, потому что сын у Дуськи в городе, пока доехал… Фекла теперь у дочки в Морках живет, вон, на Школьной. Пойдемте, провожу, она меня знает. А то, если к ней чужой с такими разговорами придет, она и дверь не откроет.

До Школьной было два квартала. Дед Элай по дороге успел рассказать, что дочь у Феклы работает в сельсовете и днем дома не бывает, а сама Фекла с тех пор, как перебралась из Чукши, из дома почти не выходит, так что застанем наверняка.

В нужном доме на Школьной нам открыли не сразу. Маленькая старушка в накинутой на плечи шали, увидев деда Элая, успокоилась, а заметив меня, насторожилась снова.

– Фекла, это наш доктор, – сказал дед. – Который санаторий поднимает. Он про Дуську спросить хочет.

Старуха посмотрела на меня снизу вверх, а я в ответ на нее.

Мосунова Фекла Андреевна, 81 год

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Биологический возраст: 85 лет.

– Про Дуську-покойницу штоль? – прокряхтела она. – Эт можно. Заходите, штоль. Валенки токмо снимите, Элайка, а то я вчерась мыла.

Нас посадили на кухне, под иконой в углу, и Фекла Андреевна, шаркая чунями и поохивая, поставила чайник. Дед Элай в разговор не лез, сидел у стены и грел руки о батарею.

– Вы хорошо знали Евдокию, Фекла Андреевна? – спросил я.

– Сорок лет через забор жили, – со вздохом ответила старуха. – Кто ж ее лучше знал?

– Расскажите, как она умерла, – попросил я. – Элай Митрофанович говорит, вы ее видели.

Фекла Андреевна покосилась на деда, потом на меня, и я приготовился к тому, что меня сейчас спросят, зачем мне это. Но она не спросила, а стала рассказывать:

– В январе это было, сразу после Рождества. Пошла с утра в Морки, как всегда, а к вечеру сосед к ней стучит – дома пусто. Три дня искали, нашли лесники, привезли в Чукшу. Участковый наш, Стас, ко мне приходил: Фекла Андреевна, говорит, посмотрите, она? Сын-то у нее в Нижнем, пока доехал, два дня прошло, а посмотреть надо было сразу. Я и пошла, куда деваться-то. – Она вздохнула, ее лицо стало плаксивым. – Она. Лицо спокойное, как уснула. Только иней на бровях не растаял еще.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю