Текст книги "Двадцать два несчастья 15 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 3
Кабинет главврача за ночь капитально выстыл, и члены комиссии, рассевшиеся на тех же местах, зябко поеживались. Я сел напротив Чугуева, который при моем появлении шумно зевнул, а Самарцев занял свой стул у стены. Наиль, прежде чем устроиться рядом со мной, отдал Иванову затребованную к началу заседания объяснительную, и тот сразу стал читать ее с карандашом в руке.
Чугуев перешел прямо к повестке: заседание продолжается, и первым вопросом стоит заключение эксперта по трем случаям в Моркинской ЦРБ. Открыв папку, Изотова прочла его. По каждому эпизоду шли уже отшлифованные пункты, потому что то же самое она вчера продиктовала Щукину в коридоре при мне. Заканчивалось оно общим выводом: медицинские вмешательства обоснованы, нарушений при их выполнении не выявлено.
– Елизавета Петровна, я вынужден возразить, – сказал Иванов, выслушав ее до конца, – не по существу, а по формулировке. У вас написано: «Нарушений не выявлено». Но вчера вы сами спрашивали Сергея Николаевича, почему в историях нет подписи заведующей отделением и почему в декабре у операционного стола стояла санитарка. Это нарушения или нет? Если да, то заключение противоречит вашим же вопросам. Если нет, то зачем вы их задавали?
– Это нарушения, Федор Ильич, – ответила Изотова. – Только разные. Подпись заведующей относится к порядку оформления документации, а санитарка у стола – уже к организации работы: той ночью в больнице не нашлось операционной сестры, и инструменты подавала Полина Фролова. Оба замечания у меня записаны отдельным разделом. А заключение эксперта отвечает на вопрос, который поставлен в обращении: законно ли было оперировать. Оперировать было законно и обоснованно. Так зачем сводить два разных вопроса в одну строку?
– Тогда лучше переформулировать, – предложил Иванов с задумчивым видом. – Написать, что нарушений при выполнении медицинских вмешательств не выявлено, но выявлены нарушения порядка оформления документации и организации работы операционного блока. И у каждого замечания должен быть адресат. Кто отвечает за историю болезни? Оперирующий хирург.
Я подался вперед, чтобы ответить сам, но Наиль тронул меня за рукав, и я не успел.
– За свои записи хирург отвечает, и в историях они полные: дневники, протоколы операций, назначения, – возразила Изотова. – Подпись заведующей он за нее поставить не может. Да и операционных сестер на ночные дежурства распределяет тоже не он. Так что адресат обоих замечаний – больница. То, что у меня есть к самому Сергею Николаевичу, записано в том же разделе, и он получит это под подпись вместе со всеми.
Перестав писать, Щукин посмотрел на Чугуева.
– Так и запишем, Григорий Владленович, – сказал Чугуев. – Заключение эксперта будет из двух частей. Первая: обоснованность вмешательств, вывод как прочитано. Вторая: замечания, по каждому с указанием, кому оно адресовано. Елизавета Петровна, вы перепишете к обеду?
– К обеду перепишу, Петр Петрович, – пообещала Изотова.
– Федор Ильич, вас это устраивает? – спросил Чугуев.
– Устраивает, – ответил Иванов, подумав, – при условии, что во второй части будет все, о чем спрашивали вчера, а не выборочно.
– Будет все, Федор Ильич, – заверила Изотова, глядя в папку.
Дальше заседание пошло быстрее.
– Николай Борисович, свое заключение о нетранспортабельности по прежним случаям вы подтверждаете? – спросил Чугуев.
– Подтверждаю, Петр Петрович, – ответил Самарцев, поднявшись со стула. – Писал его я и сегодня не изменил бы в нем ни слова.
Он подошел к столу и подписал второй экземпляр заключения, а Щукин внес это в протокол.
Потом Иванов взял объяснительную, в которой так ничего и не подчеркнул, и положил ее в свою папку рядом с решением Изотовой о привлечении консультанта.
– Объяснение я приобщаю к материалам, – заявил он. – Вчерашний случай в предмет этой проверки не входил, Сергей Николаевич, и оценку ему сегодня никто давать не будет. Но бумаги по нему уйдут вместе с протоколом. Потому имейте в виду, что и вопросы по ним еще могут появиться.
– Понимаю, Федор Ильич, – ответил я.
– Итог заседания следующий, – объявил Чугуев и снова невольно зевнул, прикрыв рот. – Акт по санаторию с предписаниями остается в силе, сроки у каждого свои. Протоколы по акту переданы для рассмотрения в установленном порядке. Ответ заявителю по обращению будет подготовлен с учетом заключения эксперта. Кадровый вопрос по главному врачу ЦРБ в предмет проверки санатория не входит и передается по принадлежности. Сергей Николаевич, первый контроль исполнения состоится через тридцать дней. Проводить его будет Елизавета Петровна.
– Я вас предупреждала, что проверять буду строго, Сергей Николаевич, – напомнила Изотова.
– Само собой, – отозвался я, сдержав вздох.
Бурштейн подошел ко мне, когда Чугуев уже встал, а Щукин еще дописывал.
– Я вам там ссылки отправил ночью, Сергей Николаевич, не стал ждать возвращения в Москву, – сказал Бурштейн. – Там три лекции академика. Ту, что про сосудистый шов, посмотрите первой. Мне интересно, что вы о ней скажете.
– Посмотрю, Яков Моисеевич, – пообещал я, и хотя в прежней жизни сам и читал эти лекции, что теперь о них подумаю, мне было любопытно не меньше, чем Бурштейну.
Он коротко пожал мне руку.
Когда комиссия стала собираться, я вышел из кабинета, а Наиль остался, чтобы без свидетелей поговорить с Чугуевым о письме.
Вернувшись, он нашел меня в ординаторской хирургии.
– Петр Петрович дал мне посмотреть то самое письмо, – сообщил Наиль. – Копию обещал предоставить только по письменному запросу, я его тут же составил, и он принял. Но прочесть позволил при себе и показал штамп регистрации на обращении, прикрыв листом все остальное. Я все переписал.
Он положил передо мной блокнот. Судя по записям, письмо было на бланке министерства с исходящим номером и датой на четыре дня позже той, что стояла на штампе регистрации, а подписал его заместитель министра, чью фамилию я знал по бумагам санатория.
Содержание умещалось в один абзац: в связи с поступившим обращением министерство просит включить в предмет проверки сведения о трех случаях оказания Епиходовым С. Н. экстренной хирургической помощи в Моркинской ЦРБ в прошлом году. Ни имени заявителя, ни того, откуда взялось это число, в тексте не было.
– Интересно, почему речь только о трех случаях? – задумался я.
– Я тоже заметил, Сергей Николаевич, – отозвался Наиль. – В обращении, по словам Чугуева, эпизоды в ЦРБ упомянуты без числа, там написано «неоднократно». Число появилось в письме. Я вижу два варианта, откуда оно взялось. Либо министерство само запрашивало больницу, на бумаге или по телефону, и тогда там есть входящий номер или человек, который отвечал. Либо число проведенных вами операций донесли вместе с просьбой о письме. То есть его знал тот, кто просил. Запрос на копию остался у Чугуева, ответить он обещал дней за десять. Что дальше?
Второй вариант мне понравился меньше первого: если кляузник знал детали моих операций, значит, охотятся не на санаторий, а на меня, и раз дело дошло до министерства, под угрозой уже мое право оперировать.
– Мне надо подумать, – ответил я. – А ты, пока мы здесь, зайди в приемную главврача и узнай, запрашивало ли министерство что-нибудь у больницы до этого письма и что ему ответили. Потом поезжай в санаторий и работай по перечню замечаний Изотовой.
– Понял, Сергей Николаевич, в приемную зайду сейчас же, – сказал Наиль и вышел.
А я позвонил следователю.
– Все совпадает с тем, что вам уже передал Наиль Русланович, – сказал я, когда представился и объяснил, зачем звоню.
– Тогда жду вас в четверг, к одиннадцати, дадите показания по нападению на Япара Сербаева, – ответил следователь. – Про третий пожар материал выделен в отдельное производство.
– А по первым двум? – спросил я.
– По первым двум пожарам… разговор нетелефонный, Сергей Николаевич, – сказал он. – Приезжайте, тогда и поговорим.
Потом пришла очередь Карасева. Гудки тянулись, и я уже собрался отключиться, когда он отозвался.
– Филипп, вы просили помочь в поисках того, кто мог атаковать Япара, – сказал я. – Мы все выяснили. Это Смирнова Любовь Павловна. Ее оформили подозреваемой по нападению на Япара. Она во всем призналась нам, а потом и при участковом все повторила. Третий пожар в роще тоже ее рук дело, только по неосторожности, и дело по нему отдельное. Про первые два следователь по телефону говорить не стал, но он что-то выяснил. Я с ним встречусь.
Филипп Карасев молчал так долго, что мне показалось, он отключился, и я проверил экран – нет, он был на линии.
– Значит, Любовь Павловна… – проговорил он наконец.
– Да, – подтвердил я. – Вы к Япару вчера ездили, Филипп?
– Ездил, – ответил Карасев. – Наших при нем двое, они сменяются. На днях я к вам заеду и расскажу, что узнал от Япара. И про Любовь Павловну ему я скажу сам.
Потом я посидел с телефоном в руке, решая кому позвонить теперь, после чего открыл контакт Капитолины Леопольдовны.
– Сережа, – сказала она. – Ну что, водитель комиссии жив?
– Жив, Капитолина Леопольдовна, – ответил я. – Вы хотели поговорить с глазу на глаз. Сегодня я останусь в больнице, так что готов завтра.
– Значит, созрели… – протянула она довольным голосом. – Хорошо, давайте поговорим. Но если вы насчет проверки… Сережа, я не пишу писем. Мне проще позвонить. Если бы я хотела вам навредить, вас проверяли бы совсем иначе. Подумайте, кому вы перешли дорогу?
– Вы переводите стрелки, Капитолина Леопольдовна, – сказал я.
– Нисколько, Сережа, – не согласилась она. – Остальное обсудим лично. До завтра. Передайте Николаю Борисовичу, что он молодец.
И она отключилась.
Вот же зараза. И про Самарцева не просто так сказала – намекнула, что держит ухо востро и в курсе всего. Ну-ну.
Тут в ординаторскую заглянул Наиль.
– В приемной письменного запроса из министерства нет, Сергей Николаевич, – сообщил он. – Секретарь при мне подняла входящие с декабря. Если министерство и спрашивало больницу о ваших операциях, то по телефону, а кто мог ответить, она не знает: кабинет главного пустует, а на звонки отвечает тот, кто окажется рядом.
– Значит, первый вариант не подтвердился, – заметил я.
– Но он и не опровергнут, – поправил Наиль. – Звонки в журнал не записывают. Я поехал в санаторий.
Пошли вторые сутки, как я в больнице. Подумав, чем заняться, решил пообедать, а потом все же одеться и прогуляться по улице – взбодриться, разогнать кровь, наконец. Потом было бы неплохо поспать здесь же, на кушетке, потому что в шесть Изотова откроет Лапину живот, и к этому моменту лучше быть отдохнувшим.
После прогулки, прежде чем лечь отдохнуть, я зашел в реанимацию. Судя по листу назначений, в восемь калий был четыре и восемь, а в десять уже четыре и четыре, а потому фуросемид отменили.
Встав у койки, я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 112/66, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
– Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии и резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.
– Острое повреждение почек, 1 стадия.
– Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 88 в минуту.
Динамика (сравнение с утренней диагностикой, интервал 5 часов 20 минут):
– Калий плазмы: 5,1 → 4,3 ммоль/л.
– Острое повреждение почек: без нарастания.
Калий пришел в норму и после отмены фуросемида почти не падал, почки не сдавали, и я наконец выдохнул.
За столом писал дневной анестезиолог.
– Николая Борисовича я уложил в комнате дежурного, – сказал он, увидев, что я ищу глазами табурет у изголовья. – Он вел Лапина всю ночь, а вечером Елизавета Петровна просит его на наркоз. Он велел поднять его в пять.
– Правильно сделали, – одобрил я. – Я буду в ординаторской хирургии. Если понадоблюсь, будите.
В ординаторской я лег на короткую кушетку и сразу уснул.
* * *
Разбудил меня дневной анестезиолог, когда за окном уже стемнело: Изотова мылась, Лапина везли в операционную. Спал я крепко и, судя по спине, ни разу не перевернулся, зато проснулся с ясной головой, хотя и с одеревеневшим телом. Пришлось хорошо размяться, прежде чем следом за Изотовой я встал к раковине.
В операционной у изголовья уже сидел умытый Самарцев в свежем халате, хотя глаза у него оставались красными от недосыпа.
– Норадреналин днем сняли в четыре, без меня, – сообщил он. – Давление Лапин держит сам. Калий четыре и два, лактат один и девять. Моча идет. Смотрите свою кишку, Сергей Николаевич, я вам мешать не буду.
Оперировала Изотова. Я стоял напротив нее, на своем вчерашнем месте, только теперь руки у меня были свободны. Впрочем, я ничего не трогал, с замиранием сердца наблюдая за действиями Изотовой. Хоть Система еще утром показала, что некроза нет, все равно я боялся, что в ране окажется черная петля.
Когда убрали повязку и пленку, темные петли, которые вчера только розовели пятнами, лежали розовые все до единой. Они блестели, и по ним шла медленная волна перистальтики, которой мы накануне дожидались, глядя на часы. Стенка была еще отечная, но уже не рыхлая. Ушитые концы – сухие и живые: Изотова взяла каждый пинцетом, и оба сократились.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 84, АД 118/70, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
– Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.
– Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: оба ушитых конца жизнеспособны, необратимого повреждения тканей по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.
– Острое повреждение почек, 1 стадия, регресс.
– Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 84 в минуту.
Динамика (сравнение с диагностикой после операции, интервал 23 часа 30 минут):
– Отек кишечной стенки: выраженный → умеренный.
– Что скажете? – спросила Изотова, не поднимая головы.
– Ваша вчерашняя граница резекции была правильной, Елизавета Петровна, – ответил я. – Ни выше, ни ниже ничего не умерло.
– Вижу, – сказала она. – Николай Борисович, что у вас?
– У меня все стабильно, – доложил Самарцев. – Захотите соединять – я не против. Решите ждать еще сутки, тоже переживу.
Изотова еще раз внимательно осмотрела концы кишки и аркады – дугообразные кровеносные сосуды в брыжейке, которые соединяют ветви артерий и идут вдоль края кишки, обеспечивая стабильное кровоснабжение. Потом подняла глаза на меня. Я промолчал, потому что это была ее операция и ее пациент.
– Соединяем, – распорядилась она. – Стенка плотная, отек спал настолько, что ее можно шить, давление у него свое. Еще сутки открытого живота дадут ему больше инфекции, чем пользы. Накладываю двухрядный анастомоз бок в бок. Живот закрываю.
– Согласен, – сказал я.
Дальше я смотрел, а когда она попросила, проверил линию шва: кишка выше и ниже была проходима, и нигде не подтекало. Края фасции на этот раз удалось свести, и их ушили, оставив дренажи. Из операционной Лапина увезли живым и с закрытым животом.
Еще до того, как каталка скрылась за дверью, я успел вызвать диагностику с предиктивным моделированием. Из всего заключения мне была нужна последняя строка:
Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, стабильное, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.
Остальное зависело от его почек и от Йошкар-Олы. Изотова позвонила туда при мне: машину с реаниматологом обещали завтра к полудню.
В реанимации, где нас ждали, Самарцев сдал Лапина ночному анестезиологу ЦРБ, пройдя с ним весь лист назначений, и только после этого стянул шапочку.
– Я остаюсь до утра, – объявила Изотова. – А вы оба езжайте отдыхать. Николай Борисович, вам нужно хорошенько отоспаться. Сергей Николаевич, вам тоже, но хорошо бы еще в санатории исполнить предписания.
– Исполним, Елизавета Петровна, – глухо ответил я.
Наиль приехал за нами по моему звонку. Самарцев сел спереди, сказав, что поедет к себе.
– Николай Борисович, суббота и воскресенье ваши, – сказал я, дождавшись, пока он пристегнется. – Отдыхайте. В санатории как-нибудь справимся без вас. И еще Капитолина Леопольдовна просила передать, что вы молодец.
– Не возражаю ни против первого, ни против второго, Сергей Николаевич, – отозвался он и уснул раньше, чем мы тронулись.
Когда Наиль довез его до дома, пришлось долго будить.
Потом, пока ехали до санатория, я открыл ссылку Бурштейна с видеолекцией про сосудистый шов. Убавив звук, я поднес телефон к уху. Лектор не торопился, и я не сразу поверил, что этим глуховатым голосом когда-то говорил сам. Когда же я ее читал? Лет пятнадцать назад, не меньше.
Слушать себя прежнего оказалось труднее, чем я думал. На первых же словах о натяжении нити я понял, что если не остановлю запись, то не запомню из нее ничего, а хорошо бы освежить знания. Выключил запись и пообещал себе дослушать завтра на свежую голову.
Тетя Нина не спала и, ни о чем не спрашивая, налила нам с Наилем супа. Я съел и добавку, после чего поднялся к себе и лег, не раздеваясь до конца.
Проснулся я в субботу сам, когда уже рассвело. Сначала проверил телефон, куда Изотова в семь утра прислала сообщение: «Лапин стабилен. Ждем машину».
Вспомнил, что вчера вечером вышел в эфир выпуск программы Таисии Милославской с моим участием. Показывали программу, пока я стоял в операционной, так что посмотреть его у меня не получилось. Надо бы найти запись…
С этими мыслями, не вставая с кровати, я запустил и самодиагностику.
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
101-й день после активации.
Текущее состояние: удовлетворительное.
Системная оценка: восстановление после длительной нагрузки; продолжительность ночного сна достаточная; признаков истощения энергетического ресурса не выявлено.
Рекомендации: регулярное питание; в течение дня избегать повторной длительной нагрузки.
Ну вот и хорошо. Снова захотелось есть, но уже по-человечески, смакуя вкус и получая удовольствие. На сегодня у меня были запланированы два неприятных, но важных дела. Во-первых, уже пошли сроки по акту комиссии, и Наиль вместе с Евой и Сашулей наверняка с самого утра сидели над перечнем доработок. А еще мне предстоял непростой разговор с Капитолиной Леопольдовной.
Спустившись с этими мыслями к тете Нине, я съел все, что она поставила – омлет с куриными котлетами на пару. Ну вот, хотя бы не пирожки с оладушками. За завтраком я поговорил с ней и Аленой Петровной, а потом я ушел в кабинет, где меня ждал сердитый Валера. Похоже, в мое отсутствие он объявил эту территорию своими личными владениями.
Там меня и застал звонок.
– Сергей, ты в курсе, что адвокат Ирины Епиходовой требует у тебя через суд архив академика? – спросил Владимир, даже не поздоровавшись.
Глава 4
Я уже так давно не вспоминал про Ирину, что сначала даже не понял, о чем речь. Какой-то адвокат какой-то Ирины Епиходовой с какого-то перепугу требует у меня через суд архив академика?
Потом дошло, но недоумение осталось:
– Постойте, Владимир Николаевич… Через какой суд? Ирину же взяли.
– Взяли ее, а не ее адвоката, – возразил Владимир. – Дети академика оспаривают завещание, это ты знаешь. Ирина в том деле ответчик. Так вот, адвокат у нее теперь новый, и на этой неделе он подал ходатайство, требует изъять у тебя документы академика. Ты там никто. Просто бумаги лежат у тебя, вот их и просят, а заодно хотят втянуть тебя в процесс. Довод такой: без них нельзя понять, что вообще входит в наследство.
– Суд уже решил? – уточнил я.
– Нет, – ответил он. – Ходатайство подано, суд его еще не рассматривал. На какое число назначено заседание, я тебе не скажу, потому что сам бумаг не видел – мне пересказали. Процесс ведет небезызвестный тебе Артур Давидович Караяннис, через него твой юрист и добудет копии. Только Караяннису не говори, от кого узнал.
– Погодите, какой архив, Владимир Николаевич? – спросил я. – У меня нет архива академика.
– Зато, Сергей, у тебя есть то, что они называют архивом, – сказал Владимир. – Это тетради, черновики, данные. Кто, что и на каком основании тебе передал, будешь объяснять суду, а не мне. Я о другом. Если суд ходатайство удовлетворит, документы придется представить, а дальше их внимательно изучит противная сторона. Вся. Ты понимаешь, кто у нее за спиной?
– Не собираюсь я никому ничего передавать, – сказал я, и вышло раздраженнее, чем хотелось.
– Собираться или не собираться будешь потом, Сергей, – осадил он. – Караяннис будет возражать, и говорят, ему есть чем. Но это просто даст отсрочку. Так что сядь со своим юристом и разберись, что у тебя есть, откуда оно и чье. Сегодня. И еще. Ирина хоть и под следствием, но адвокат у нее очень хороший и дорогой. Кто ему платит, мы выясняем. Пока это все.
– А что… – начал было я.
– А то, Сергей, что подстрахуйся, – сказал он и отключился.
С телефоном в руке я уставился на стенку. Валера прыгнул мне на колени, и я, машинально поглаживая этот мурчащий сусликоподобный трактор, попытался понять, что меня в этом звонке задело сильнее всего.
Сам архив академика новостью отнюдь не был, ведь про то, что Ирина до него добирается, я знал с того вечера, когда ее Эльза выспрашивала у меня, как выглядят тетради и где такое хранят. Встревожило другое: Ирина сейчас под следствием, Лысоткин при смерти, Михайленко то ли в бегах, то ли уже взят, а ее адвокат внезапно подает бумаги в суд, и платит ему кто-то, кого Владимир не знает. Или же он категорически не хочет мне его называть. То есть ничего еще не закончилось.
Уже несколько человек говорят мне о неких лицах, заинтересованных в моих исследованиях из прошлой жизни.
Сначала был тот подозрительный сухой человек на дне рождения Таисии, который назвал меня последним учеником академика и посоветовал беречься. Потом от Борьки Терновского я услышал про то, что ко мне проявляют интерес, причем «не институт, не министерство, бери выше», и вот у Ирины вдруг появился престижный адвокат. Если за всем этим стоят одни и те же люди, им нужно то, что мы с Марусей и Терновским собрали по тетрадям моего покойного друга Вадима и по моей собственной памяти. И нужно это им хоть со мной, хоть без.
Разумеется, вечная молодость, мощное здоровье и бессмертие волнуют каждого, особенно тех, кто у власти. Поэтому они сделают все возможное, чтобы прибрать мои наработки к рукам, а меня превратить в послушного исполнителя, работающего лишь на их омоложение. Не из-за этого ли я умер в своей прошлой жизни?
Боже, какой же я болван! Я хлопнул себя ладонью по лбу. Жизнь дала мне второй шанс, я мог бы нормально существовать в этом теле, но влез в то же дерьмо, из-за которого так глупо умер в первый раз. Ну невозможно поверить, что такая прожженная аферистка, как Ирина, вместо того чтобы окучивать каких-нибудь «танцующих» олигархов в Монако, вцепится в старого академика ради одной его квартирки и дачки? Да ни за что, значит, ее стопроцентно подсунули, для того чтобы она выполнила свою функцию.
То же самое с Михайленко и Лысоткиным. Какие бы они ни были претенциозные и хитрожопые, предугадать, что мои исследования могут в результате выйти на столь высокий уровень, эти ребята однозначно не могли. Мелко бы пакостили, максимум – грызлись из-за каких-то грантов со мной или из-за премиальных за количество статей в «Скопусе», но на этом все. А тут они прям целую аферу устроили, причем с моим физическим устранением. Убить человека ради пары научных статей? Бред, конечно же. Стопроцентно это все была чья-то постановка.
Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что прав. И поведение Караянниса с этим его внезапно предавшим Иваном, и поступки других притянутых лиц – все это неоднозначно указывало на то, что был человек, который дергал за ниточки всю эту разношерстную толпу.
Что же мне делать?
В этом плане слова Капитолины Леопольдовны звучали как предупреждение.
Я задумался: по-хорошему нужно было бы, конечно, с ней поговорить еще раз, обстоятельно. Само мое присутствие в санатории возле дорогих мне людей автоматически делало их мишенями. А меня ставило в уязвимую позицию. Также нужно было продумать пути отступления, причем так, чтобы я мог уйти в любой момент, внезапно, не подставив никого из родных и близких. Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо, и вовсе не от грозящего мне суда. Маруся, Сашка и Терновский были далеко. А здесь, вместе со мной, жили тетя Нина, Алена Петровна, Ева и все остальные…
В общем, к моему сегодняшнему общению с Капитолиной Леопольдовной добавился еще один вопрос. Вот только задать его надо аккуратно: не слишком ли многие вокруг интересуются тем, что я умею?
Одно я решил сразу: если дело дойдет до отъезда, санаторий останется тем, кто в нем работает, и заложником при мне не станет. Программа оздоровления разработана, останется только посвятить в нее Елисея, Сашулю и Самарцева. Понадобится ли такой шаг, я пока не загадывал, но продумать его все равно стоило. Береженого бог бережет.
Додумать мне не дали: снова завибрировал телефон. На этот раз звонил наш сторож Юрий Иванович, дядя Юра.
– Слушаю вас, Юрий Иванович, – сказал я, удивившись. За все время он набирал мне один раз – чтобы поздравить с Новым годом.
– Тут вас девушка спрашивает, Сергей Николаевич, – деловито сообщил он. – Пропускать или как?
– Какая еще девушка? – спросил я.
Никаких девушек, кроме Таисии, я не ждал, но она бы обязательно сообщила о приезде, а после звонка Владимира моя паранойя значительно обострилась.
– Говорит, некая Панасюк Ирина, – доложил глуховатый дядя Юра, и я услышал возмущенный женский визг. – А, не, Поносик, говорит.
– Марина Носик? – догадался я. – Пропускайте, Юрий Иванович. И покажите ей, куда идти, я выйду навстречу.
С одной стороны, из всех, кто мог приехать ко мне в субботу без предупреждения, Марина была самой безобидной. С другой – именно на ее примере Владимир объяснял, как легко перекупить людей из моего ближнего круга. Значит, расспрашивать ее лучше не при всех.
Валера, которого я ссадил с колен в кресло, досадливо фыркнул и ушел демонстративно горевать на свой коврик. Во флигель мы этот коврик так и не перенесли – он переехал ко мне в кабинет. Да я особо и не настаивал, ведь стоило представить, как Валера сидит там один, без людей, и в ушах уже стоял ор на весь флигель. Я накинул пуховик и, отмахнувшись от вопроса тети Нины, выскочил наружу.
Подмораживало, снег поскрипывал под ногами. Пройдя десяток шагов между заснеженными елями, я увидел Марину: в стареньком пуховичке, с небольшим чемоданом на колесиках, она торопливо семенила по дорожке, стараясь не оскользнуться на каблуках. При виде меня она резко остановилась.
– Сережа! – радостно воскликнула Марина и замахала рукой.
Она не сводила с меня глаз, а я давно ее не проверял и потому заново развернул профиль.
Носик Марина Владиславовна, 30 лет
7-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Обожание.
Сокрытое: Страх.
Обожание никуда не делось с того дня, когда я увидел его впервые, а вот строку «Сокрытое» навык тогда еще не показывал, так что давний это страх или сегодняшний, я не знал. Чего может бояться аспирантка первого года, если в Казани у нее закрыли и расформировали больницу, а сама она без предупреждения явилась к человеку, у которого недавно требовала должность заместителя? Да чего угодно: что ее не пустят или что я ее прогоню. Или что у меня тут тайная невеста есть. А может, там, откуда она уехала, что-то случилось. Шпионкой ее это не делало, но и безопасной тоже.
– Привет, Марина, – сказал я. – Ты все-таки решила приехать.
– Ну да, ты же говорил, что можно… – начала она и осеклась, вглядываясь мне в лицо.
Я думал, что она не воспользуется этим предложением.
– Добро пожаловать, – сказал я и взял у нее чемодан. – Пошли, замерзнешь.
– Как у вас тут красиво, Сережа, – восхищенно сказала она, оглядываясь. – Не лес, а сказка.
– Санаторий так и называется, «Лесная сказка», – засмеялся я.
– Правильно называется, – сказала она.
Я прикидывал, как поаккуратнее спросить, надолго ли она, но Марина меня опередила.
– Я к тебе вообще-то работать приехала, Сережа, а не лечиться, – заявила она и посмотрела мне в глаза.
– Вот как, – сказал я и остановился. – А как же аспирантура?
– Ой, не хочешь, я завтра уеду! – обиженно фыркнула она и попыталась выдернуть ручку чемодана у меня из рук.
– Да постой ты, Марин, – попросил я. – Не на морозе же обсуждать все это. Пойдем в тепло, там и спрошу все, что хотел.
Мимо холла я провел ее в пустой кабинет у входа, где пока стояли только стол и два стула. Тете Нине, выглянувшей из столовой, показал жестом, что все потом.
Поставив чемодан у двери, я повесил свой пуховик на спинку стула и сел напротив Марины.
– Теперь спрашиваю, – сказал я. – Аспирантуру ты бросила?
– Не бросила, Сережа. Академический отпуск оформляю, – ответила она, расстегивая пуховик. – Заявление руководитель подписал, дальше оно пойдет в отдел аспирантуры. Год потеряю, зато данные обработаю спокойно. А материал по гнойной хирургии мне в Москве все равно брать негде, к столу меня не пускают. У тебя тут хотя бы больница рядом.
– В санатории гнойных больных не будет, – предупредил я. – В ЦРБ они есть, а отделения под них нет. Это к разговору о материале. А руководитель отпустил тебя или ты сама так решила?
– Руководитель отпустил, – сказала она и отвела взгляд.
Я запустил эмпатический модуль, потому что после звонка Владимира верить на слово не имел права даже ей.
Сканирование завершено.
Объект: Носик Марина Владиславовна, 30 лет.
Доминирующие состояния:
– Тревога (74%).
– Обида (58%).
– Надежда (46%).
Дополнительные маркеры:
– ЧСС 102.
– Взгляд в сторону при вопросе о руководителе.
– Пальцы теребят замок пуховика.
Расчета в трех верхних строках не было, но модуль показывал, что человек чувствует, а не врет ли он. Про руководителя она могла сказать и правду. Значит, настроена решительно.
– Марина, – сказал я. – Лысоткин.
Она вздрогнула.
– Что с ним сейчас?
– В институте он не появляется после инфаркта, – ответила Марина. – Говорят, на реабилитации. А ехать сюда меня никто не подстрекал, Сережа, я сама. Сама уехала. В Казани после девятой больницы репутация такая, что никуда не берут, а в Москве аспирантские копейки и общежитие. Мама помогать не будет, ты же сам знаешь. Мне надоело бояться. И Муля еще этот противный.
Тревоги в ней стало меньше, когда она это выговорила. Видимо, высказала то, что давно на сердце.
– Ладно, Марин, – сказал я. – Теперь поговорим о работе. Санаторий пока не принимает пациентов. У нас акт с предписаниями, сроки уже пошли, лаборатория не открыта. Врачебной ставки под тебя нет и, пока не откроемся, точно не будет. Могу оформить на подготовку к открытию: документы, отделения, оборудование. Но это не работа врача, я сразу говорю.
