Текст книги "Двадцать два несчастья 15 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Интерлюдия 1
Прохор Евграфович
Олег с подвыванием потянулся и смачно зевнул – фу, как же тут скучно.
Скукорыльная скукотинушка!
Каждый день такой же, как предыдущий. Как близнецы-братья, йопта! Он не привык к столь размеренной жизни, какую все они вели в этом санатории. Да, с одной стороны, здесь вельми красиво: деревья, чистый воздух, тишина, птички всякие поют. А с другой – тоска зеленая. Олег любил нормальный движняк, любил, когда куча работы и чтоб суета была такая, что некогда даже присесть. А сейчас был вынужден возить туда-сюда старуху. Хотя теперь уже двух – еще одна набилась в подружки и ездила с ними по всяким старушечьим делам.
Элен, конечно, бабулец мировой и не сильно занудистая, не то что эта Капа, то есть Капитолина Леопольдовна. Леопардовна, как называл ее Олег втихушку. Но даже Элен его вконец подзадолбала: то ей надо ехать на маникюры, то какую-то фигню на подарки выбирать, то по магазинам. Единственная отрада – когда приезжали к дому Фроловых и Элен занималась там с пацаненком. Пацаненок был занятный. Олег любил порой зайти и посидеть, послушать, как она дрессирует мелкого правильно выговаривать слова. Олег и сам когда-то заикался, но потом добрые люди научили разговаривать правильно.
Немножко напрягало, что Элен дала ему кличку – Прохор Евграфович. Это ж надо было придумать. Пока выучил, чуть не окосел. Но, как сказал ему шеф, хорошо, что хоть не Патрисом Лумумбой назвала, и то ладно. Терпи, мол, братан.
Олег опять потянулся и взглянул на часы – времени еще оставалось достаточно. Элен он отвез в местный «салон красоты», а сам вернулся в санаторий. Случилась невиданная трагедия – бабуля сломала ноготь и впала на добрый час в истерику, вот и пришлось заводить тачилу. Хотя вряд ли тут нормально умеют пилить, или что они там делают. Больше, видимо, привыкли копыта лошадям подрезать. Но ладно, лишь бы бабуля угомонилась хоть ненадолго. Теперь нужно через час поехать ее забрать, желательно на пару минут раньше, а то, если, не дай Бог, на три минуты опоздаешь, она весь мозг звонками выдолбит, аки дятел. Ох-ох-ох, тяжела же ты, доля извозчичья. И как раньше народ ямщиками работал? Но такова судьба, такова Миссия.
Олег лениво посмотрел, как суетятся обитатели санатория. Ну что, обычный среднестатистический контингент, разве что тетя Нина немножко отличается. Суровый такой бабец. Видно, что судьба трудная у нее была, прошла даже медные трубы, да и готовит вкусно. Вот такую бы себе женой Олег с удовольствием взял, будь она помоложе. А так больше никого интересного тут особо и нет.
Хотя начальник санатория Сергей Николаевич Епиходов – фигура мощная. Так-то Олег понимал, почему им все вокруг восхищаются. Вот на него только посмотришь и даже не скажешь, что пацан молодой. Выглядит и ведет себя словно старпер какой-то, умудренный опытом и сединами. Да еще и начальник. Его решения Олегу импонировали. Со многим он был даже согласен, но при этом считал, что Епиходов слишком мягкотелый: усадил себе на шею всю вот эту челядь и тащит. По мнению Олега, надо было их всех построить по струночке и отправить маршировать правильными рядами, и чтобы еще чеканили шаг, тогда бы и порядок был, и дисциплина. А то хоть в основном бабы старые, а каждая порулить норовит.
– Ишь ты. – Олег укоризненно покачал головой, снова глянул на часы и принялся собираться. Пора ехать забирать старушенцию.
Сегодня в санатории было многолюдно, что-то все сновали туда-сюда, то одни, то другие. Мужик приходил этот, Карасев или как там его? Вот это мужик так мужик. Его Олег сильно уважал и даже чуток опасался. Такой он конкретный, видно, что всю эту братву местную держит под собой, и они там без его разрешения пикнуть боятся. Но, как ни странно, Серега Епиходов с ним общий язык быстро нашел и, нимало не тушуясь, разговаривал почти на равных.
Это у Олега вызывало уважение и жгучий интерес.
Но прежде чем ехать, надо было сделать еще одно дело. Олег набрал знакомый номер и сказал:
– Привет, Владимир, я тут кое-что видел странное…
Глава 2
Темноту в глазах я переждал у стены операционной, на миг испугавшись, что это неспроста, а потом, стянув перчатки, следом за Изотовой вышел в коридор. У дверей блока нас ждали Чугуев, Иванов, Бурштейн, Щукин со своей тетрадью и чуть в стороне Наиль.
– Ну что, Елизавета Петровна, жив? – с тревогой в голосе спросил Чугуев.
– Жив, Петр Петрович, – ответила Изотова.
Я сел на первый же стул, и Наиль сразу подошел ко мне.
– Сергей Николаевич, вы совсем белый, – озабоченно проговорил он.
– Мне бы срочно чего-то съесть, Наиль, – признался я. – Пищеблок на первом этаже, в конце коридора. Попроси там что-нибудь горячее и чего-нибудь сладкого попить.
– Понял, сейчас принесу, – сказал он и быстро ушел.
Услышав про еду, Бурштейн достал из кармана пиджака шоколадку и вложил ее мне в руку.
– Спасибо, Яков Моисеевич, – пробормотал я, надрывая обертку.
Так что дальнейшее слушал сидя и с шоколадом за щекой.
– Пишите, Григорий Владленович, – велела Изотова, повернувшись к Щукину. – Решение об экстренной лапаротомии принимала я. Эмболэктомию из верхней брыжеечной артерии выполнил Епиходов, которого я привлекла консультантом. Анестезию и стабилизацию вел Самарцев. Состав бригады возьмете из операционного журнала, и санитарку Фролову тоже впишите.
– Елизавета Петровна, я все же обязан заметить, – подал голос Иванов. – В операционной без приказа и без допуска работал посторонний человек, и это…
– Решение о привлечении консультанта я сегодня же оформлю письменно и с указанием времени, Федор Ильич, – перебила его Изотова. – Григорий Владленович, допишите. Экспертное заключение по трем прежним операциям Сергея Николаевича в этой больнице я сдам завтра, а суть скажу сейчас, чтобы никто не гадал до утра. Экстренность во всех трех случаях подтверждена записями в историях. Нетранспортабельность аргументированно подтверждена заключением анестезиолога. Доступной альтернативы в больнице на тот момент не было. Показания к вмешательству и его выбор обоснованы. Замечания по оформлению документов остаются в силе.
– Елизавета Петровна, вы сегодня оперировали вместе с Сергеем Николаевичем, – напомнил Иванов. – Вы понимаете, как после этого будет выглядеть ваше заключение?
– Это будет заключение эксперта, Федор Ильич, – отрезала она. – Днем я спрашивала Сергея Николаевича, понимал ли он свою ответственность. Он понимал, и на операции я лично это проверила.
Вот тут у меня, чего скрывать, капитально так отлегло.
– Тогда от Сергея Николаевича мне нужно письменное объяснение, на каком основании он вошел в операционную, – заявил Иванов. – К началу заседания оно должно лежать у меня.
– Будет вам объяснение, Федор Ильич, – пообещал я, жуя шоколадку.
– Заседание переносится на завтра, на десять утра, – объявил Чугуев. – Собираемся там же, в кабинете главного врача. Сергей Николаевич, вас это тоже касается.
– Приду к десяти, Петр Петрович, – подтвердил я.
Двери блока раскрылись, и анестезистка с Полиной Фроловой вывезли каталку с Лапиным. Самарцев шел рядом, сжимая дыхательный мешок.
– Николай Борисович, он выживет? – тихо спросил Иванов.
– Спросите меня утром, Федор Ильич, – на ходу ответил Самарцев. – Переживет ночь, тогда и поговорим.
Изотова пошла следом, но через несколько шагов обернулась ко мне.
– Исполнение предписаний по санаторию я буду проверять лично, Сергей Николаевич, – сообщила она. – Не обольщайтесь.
– Я и не обольщаюсь, Елизавета Петровна, – заверил я.
Она еще смотрела на меня, и я развернул ее профиль.
Изотова Елизавета Петровна, 47 лет
4-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Признательность.
Сокрытое: Зависть.
Биологический возраст: 52 года.
При первой встрече на месте признательности стояла враждебность, а зависть осталась прежней. Ну и ладно.
Наиль вернулся из столовой с подносом, и мы ушли в пустую ординаторскую хирургии. Принес он щи, гречку с котлетой и компот с кусочком хлеба. Почти не ощущая вкуса, я жадно все это начал есть. Наиль все это время молча сидел напротив, за что я был ему благодарен.
Подкрепившись, я пересказал ему, что продиктовала Изотова и чего хочет Иванов.
– Объяснительную напишешь сам, Наиль? – попросил я. – От меня там будет только одно, запиши: «Нетранспортабельность пациента установлена оперирующим хирургом и анестезиологом, сосудистого хирурга в штате больницы нет, Изотова пригласила меня как экстренного консультанта на сосудистый этап». Про статью одиннадцатую и экстренную помощь ты напишешь лучше меня. И перечень предписаний по акту тоже на тебе: кто за что отвечает и что требуется лично от меня. Утром я прочту его на свежую голову. Сейчас устал.
– Сделаю, Сергей Николаевич, – отозвался Наиль, дописав тезисно в блокнотик. – Есть новости по нашим делам. Пока вы оперировали, позвонил следователь. Запись блогера Павлика он принял. Участковый съездил к Смирновым, и Любовь Павловна все ему повторила, в том числе про полено. По нападению на Япара ее оформили подозреваемой, а третий пожар в роще идет по неосторожности, и его выделяют в отдельное производство. Про первые два следователь сказал, что к ней вопросов пока нет, потому что там, мол, совсем другая история. Вас он просил перезвонить, как сможете.
– Позвоню завтра, – пообещал я. – Тогда же и Карасеву про Смирнову скажу.
– Вас отвезти в санаторий, Сергей Николаевич? – спросил Наиль.
– Нет, езжай один, – ответил я. – Первые часы после такой операции самые опасные, и я должен быть рядом с Лапиным.
Наиль уехал, а я ушел в реанимацию и просидел там с Самарцевым до ночи. Ближе к полуночи он подозвал меня к койке.
– Сергей Николаевич, давление держится, но калий мне не нравится, – сердито сказал Самарцев.
Я запустил диагностику, и в заключении появились две новые строки:
Калий плазмы 5,9 ммоль/л.
Глюкоза плазмы 3,9 ммоль/л, снижение.
– Николай Борисович, сахар вы давно мерили? – спросил я.
– Замерял полчаса назад вместе с калием, – ответил он. – Было пять и одна.
– Перемерьте сейчас, – попросил я. – По-моему, сахар уже ниже четырех.
Самарцев сразу позвал постовую сестру с глюкометром. Пока она колола Лапину палец, я разглядывал стойку у изголовья. В перфузорах шли норадреналин и гепарин, выше висели флакон глюкозы с инсулином и почти пустой флакон соды, а на столике рядом с листом назначений лежали ампулы кальция.
Инсулин с глюкозой и сода загоняют калий из крови в клетки, но из организма он при этом никуда не девается и через пару часов возвращается обратно. Оживающая кишка тем временем продолжает отдавать в кровь все, что в ней накопилось. Выводят же калий почки, а они после гипотонии работают вполсилы. Значит, ни одно лекарство на этой стойке калий из организма не выводит, а инсулин тем временем уже снижает Лапину сахар.
– Сахар три и восемь, Николай Борисович, – доложила сестра, сверившись с прибором.
И тут меня накрыло легкой эйфорией, а следом перед глазами всплыла системка:
Улучшен талант «Природа веществ».
Текущий уровень таланта – 3.
В прошлый раз вышло так же: в пансионате я сам рассчитал старику Егору Саввичу дозы таблеток, и только тогда талант вырос.
Сообщение Системы сменилось описанием:
Природа веществ 3-го уровня
Доступен анализ многокомпонентной схемы: совокупное действие нескольких веществ на организм конкретного человека, их взаимное усиление и ослабление.
Рецептура недоступна: недостаточный уровень таланта.
А вот это было очень кстати! Я снова посмотрел на стойку, и талант сработал.
Анализ схемы воздействия на объект: Лапин Илья Степанович, 71 год
Компоненты в поле зрения: норадреналин; гепарин натрия; глюкоза с инсулином; натрия гидрокарбонат; кальция глюконат.
Совокупное действие схемы для данного организма: перераспределение калия из плазмы в клетки. Компонент, обеспечивающий выведение калия, в схеме отсутствует.
– Николай Борисович, – сказал я. – Скоро калий вернется в кровь, а второй раз вводить инсулин уже нельзя, потому что сахар у Лапина и так упал ниже нормы.
– Согласен, – отозвался Самарцев, мельком взглянув на флакон с инсулином. – Инсулин отменяю, ввожу глюкозу и проверяю сахар, пока он не придет в норму. Снова дам инсулин, только если глюкометр покажет, что сахар это позволяет. Выводить калий здесь могут только почки, а подстегнуть их я смогу фуросемидом, когда восполню потерю жидкости и пойдет моча. Если почки не справятся, понадобится диализ, которого в Морках нет, так что Йошкар-Олу я предупрежу заранее. А вы идите спать, Сергей Николаевич, до утра с ним буду я.
Ответ меня вполне устроил, так что я кивнул и пошел покемарить.
Постовой сестре объяснил, что лягу в ординаторской хирургии и что по Лапину меня нужно будить сразу.
В ординаторской у вешалки стояла Изотова, уже в пальто. Она тоже хотела остаться, но по ней было видно, что она едва стоит на ногах, так что мы с Самарцевым уговорили ее идти домой. Однако она почему-то не ушла.
– Я ждала вас, Сергей Николаевич, – окликнула она и тихо сказала: – Говорю не для протокола и повторять этого нигде не стану. Обращение на вас пришло в наш территориальный орган не само по себе. К нему приложено сопроводительное письмо из министерства с просьбой включить в проверку ваши операции в Моркинской ЦРБ.
– Кто же просил министерство о таком письме, Елизавета Петровна? – спросил я.
– Кто писал обращение и кто просил о письме, я не знаю, – ответила она. – Письмо лежит в материалах проверки, и его номер и дату Наиль Русланович может запросить у Чугуева. А теперь я домой. Жалко только, что отдохнуть толком не получится – мне еще писать заключение. Если вдруг что с Лапиным, сразу звоните.
Она ушла, а я опустился на кушетку. Кто платит людям в министерстве, мне еще днем в санатории объявила сама Капитолина Леопольдовна. Доказательством это, конечно, не назовешь, зато с письма можно было начинать. А раздуют это дело до суда или нет, санаторий с его предписаниями и завтрашняя ревизия Лапина ждать не станут. Я отправил Наилю сообщение: «Запроси утром у Чугуева номер и дату сопроводительного письма из министерства к обращению». Потом открыл контакт Капитолины Леопольдовны и долго на него смотрел, но звонить старухе было слишком поздно.
Лег я только в первом часу ночи. И моментально отрубился.
* * *
Разбудил меня лязг ведра – санитарка мыла коридор, а дверь ординаторской, где я ночью провалился в сон, была приоткрыта. Первой мыслью стало, что Лапин жив, ведь если бы что с ним случилось, меня бы разбудили.
Я сел на короткой кушетке, чувствуя, как задеревенела спина, потянулся и пошел в реанимацию.
Самарцев сидел на табурете у изголовья в том же халате, что и вчера, и пил чай из крышки термоса. Лапин лежал на аппарате, под простыней на животе стояла герметичная повязка, от нее к отсосу шли две трубки, и по ним тянулось что-то розоватое. На мониторе шла мерцательная, чуть за девяносто, давление сто десять на шестьдесят пять.
– Ну и ночка выдалась! – со стоном сказал Самарцев вместо приветствия, подвинув мне лист назначений. – Как есть хоррор, Сергей Николаевич! Докладываю по порядку. В час калий шесть и три, комплексы опять поехали вширь. Кальций повторил, инсулин дал один раз, проверив сахар глюкометром, удержал. В половине второго позвонил в Йошкар-Олу, договорился о переводе на диализ, они начали собирать бригаду. В два сорок объем восполнил, моча пошла, дал фуросемид. К трем диурез сто пятьдесят в час. В четыре калий пять и шесть. Бригаду отменил, они не обиделись. В шесть калий пять и один, лактат два и восемь, был шесть. Норадреналин на трети от вечернего, ниже пока не иду. По дренажам за ночь двести пятьдесят, серозно-геморрагическое, темп падает. Давление в мочевом пузыре десять. Свертываемость на гепарине в целевом. Креатинин утром сто сорок, вечером был девяносто.
– Значит, почки, – сказал я.
– Почки, – согласился он. – Гипотония для них даром не прошла. Но диурез держат, калий идет вниз, и пока это главное. Если бы не держали, вы бы сейчас разговаривали с бригадой из Йошкар-Олы, а не со мной.
– А меня почему не подняли, Николай Борисович? – спросил я. – Я же просил будить по Лапину сразу.
– Потому что хирург мне ночью был не нужен, Сергей Николаевич, – ответил Самарцев. – Калий и почки – это моя работа, а живот у него молчал, и по дренажам шло все спокойно. Закровил бы он, я поднял бы вас сам. А выспавшийся вы мне сегодня нужнее.
Выходит, первая утренняя мысль меня обманула: за ночь с Лапиным случилось многое, просто Самарцев справился сам.
Глядя на Лапина, я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,4 ° C, ЧСС 92, АД 110/65, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
– Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.
– Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: ушитые концы кишки жизнеспособны, признаков некроза по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.
– Острое повреждение почек, 1 стадия, на фоне перенесенной гипоперфузии.
– Калий плазмы 5,1 ммоль/л, снижение.
– Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 92 в минуту.
Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.
Кишка жива, по крайней мере, все, что от нее осталась, но показание Системы к делу не подошьешь: сослаться мне было не на что, кроме «по-моему», и я оставил это при себе до ревизии.
На стойке у изголовья висели норадреналин и гепарин в перфузорах, десятипроцентная глюкоза и два антибиотика, цефтриаксон с метронидазолом, а на столике лежал начатый шприц с фуросемидом.
Я посмотрел на все это разом, и «Природа веществ» моментально развернула схему.
Анализ схемы воздействия на объект: Лапин Илья Степанович, 71 год
Компоненты в поле зрения: норадреналин; гепарин натрия; глюкоза 10%; фуросемид; цефтриаксон; метронидазол.
Совокупное действие схемы для данного организма: выведение калия почками при текущем темпе диуреза превышает поступление из реперфузированной кишки.
– Фуросемид: при падении темпа диуреза выведение калия перестанет покрывать поступление из кишки; при сохранении текущего темпа – риск гипокалиемии через 6–8 часов.
– Гепарин натрия: антикоагулянтный эффект в целевом диапазоне; признаков нарастающего кровотечения по дренажам нет.
– Норадреналин: поддержание давления; на текущей дозе перфузия почек достаточна.
– Цефтриаксон, метронидазол: взаимного ослабления нет.
Взаимного усиления и ослабления компонентов, значимого для данного организма, не выявлено.
– Николай Борисович, – сказал я. – Фуросемид я бы давал с оглядкой на анализы калия. Если калий и дальше будет падать так же быстро, часам к двум нам придется его уже не выводить, а добавлять.
– Уже записано, – ответил Самарцев и ткнул пальцем в лист. – Следующий анализ на калий в восемь. Если он покажет ниже четырех с половиной, фуросемид отменяю.
Мне было нечего добавить, и я так и сказал.
Отодвинув назначения, я упер ладони в поясницу и прогнулся, а когда повел плечами, в спине громко щелкнуло.
– На вас смотреть страшно, Сергей Николаевич, – сказал Самарцев. – Кушетка в ординаторской вам не по росту, я на ней как-то пробовал поспать, так потом дня три как на шарнирах передвигался.
– Разминкой обойдусь, Николай Борисович, – ответил я. – Читал исследования про перерывы у хирургов: во время операций им давали паузы на растяжку между этапами, полторы-две минуты. Больше половины потом отметили, что физически работать стало легче, часть – что проще сосредоточиться.
– Неудивительно, – согласился Самарцев. – Кровушка разгоняется, кровоснабжение улучшается, отсюда и ясный ум, и самочувствие. А вообще, вам бы отоспаться.
Хмыкнув – Николай Борисович надавил на больное – я запустил самодиагностику. Ого, а ведь у Системы юбилей!
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
100-й день после активации.
Текущее состояние: удовлетворительное.
Системная оценка: утомление после длительной нагрузки накануне, недостаточный сон. Признаков острого ухудшения состояния не выявлено.
Рекомендации: восстановительный сон.
– Жаль, но отсыпаться сегодня некогда, – сказал я. – А полторы минуты у меня есть. Потрачу на физическую активность, а то я в последнее время ее обычно тоже откладываю вместе со сном.
– Вот это уже похоже на диагноз, – заметил Самарцев. – Смотрите, Сергей Николаевич, других учите, а на себя совсем рукой махнули. А пока разминайтесь, да поактивнее.
Встав к стене, я свел лопатки и стоял так, пока Самарцев допивал чай. Это базовое статическое упражнение из лечебной физкультуры, которое здорово разгружает шею и поясницу, а заодно улучшает вентиляцию легких и выравнивает дыхание. В пояснице отпустило, и я отошел от стены.
В восемь пришла Изотова, которая спала, судя по лицу, не лучше моего. Она осмотрела повязку и проверила отделяемое, потом спросила давление в пузыре и получила от Самарцева ту же сводку, что и я, только еще короче.
– Я звонила в Йошкар-Олу, – сказала она. – Сосудистому и в реанимацию. Разобрали Лапина по цифрам вместе. Пока калий идет вниз и почки отвечают, полтора часа дороги на прессоре и с открытым животом дадут ему больше риска, чем пользы, а ревизию мы сделаем здесь не хуже. Решили так: ревизия у нас. Если после нее снимем прессор и закроем живот, они заберут на следующий день, пришлют машину с реаниматологом. Если калий снова пойдет вверх или почки встанут, повезем сразу, с их бригадой, ревизии не дожидаясь.
– По такой дороге я бы его сегодня не повез, – сказал Самарцев. – Ночью повез бы, если бы калий не пошел вниз.
– Ревизия в шесть вечера, – продолжила Изотова. – Сутки от закрытия живота. Оперирую я. Сергей Николаевич, вы будете рядом, посмотрите вместе со мной, что там ожило. Если понадобится что-то по сосудам, скажу. Но надеюсь, вы не пригодитесь.
– Буду, – коротко сказал я.
Кивнув, она пометила что-то в папке и ушла в кабинет главврача готовить бумаги к десяти. Сдав Лапина дневному анестезиологу ЦРБ по листу, сверху вниз, Самарцев пошел умываться перед комиссией. Я остался у койки. Аппарат дышал за Лапина. С его лица сошел свинцовый цвет, и пальцы на руке, лежавшей поверх одеяла, были теплые.
Наиль приехал без двадцати девять, когда я уже перебрался из реанимации в ординаторскую. Он привез мою синюю рубашку, выглаженную и чистую.
– Ева сказала, что во вчерашней рубашке вы на комиссию пойдете только через ее труп, – сообщил он.
Я переоделся тут же, в ординаторской, пока он раскладывал листы. На заседание шел небритым.
– Объяснительная готова, – сказал Наиль, положив передо мной лист. – Ваша фраза первым абзацем, дальше основание: статья одиннадцатая, экстренность, решение оперирующего хирурга о привлечении консультанта. Изотова свое решение оформила письменно, я взял копию у Щукина, и датировано оно вчерашним днем, в семнадцать тридцать.
Я прочел: Наиль писал коротко и ясно, по существу все было верно, кроме одного слова.
– Тромбоз, – сказал я и показал ему строку. – «Эмболэктомия выполнена по жизненным показаниям в связи с тромбозом верхней брыжеечной артерии». Не тромбоз. Эмболия.
– А какая разница? – спросил Наиль. – Для Иванова, я имею в виду.
– Для Иванова никакой, – ответил я. – Для любого хирурга, который это прочтет, большая. Сгусток либо вырос на месте, в самом сосуде, либо его принесло кровью. У Лапина принесло: мерцательная аритмия плюс отмененный антикоагулянт, отсюда и пробка из сердца. Это эмболия, ее вытащили, и в бумаге должна стоять только она. Напишешь «тромбоз», и первый же эксперт станет искать в истории другую болезнь.
Исправив слово, Наиль спросил:
– Остальное верно?
– По моей части – да, – кивнул я. – Остальное по твоей.
– Тогда перейдем к другим вопросам, – сказал Наиль и придвинул три скрепленных листа. – По акту. Тут все предписания, сроки, кто отвечает и что нужно купить или переписать. Возле каждого пункта я написал фамилию ответственного. Там, где ваша, пометил, что именно от вас требуется: подпись или решение. Таких семь. Остальные закроют без вас.
Я просмотрел листы. Решений в них было два: письмо в ЦРБ о сроках выдачи анализов по действующему договору и график дезинфекции пищеблока. Первое я сразу подписал, а второе отложил, потому что график должна была составить тетя Нина, а не я.
– Пойдешь со мной, – сказал я. – Если Иванов спросит про вчерашнее, пусть отвечает Изотова, это ее решение.
– Понял, – сказал Наиль. – И еще одно, про письмо из министерства. Я запрошу его у Чугуева после заседания, наверное? Чтобы не при всех.
– Да, лучше после заседания, – согласился я.
Пока Наиль расчищал стол, я положил руки на колени и медленно подышал по 4−7–8, готовясь к финальному противостоянию с комиссией.
– Вам нехорошо? – спросил Наиль.
– Нормально, не мешай, это я собираюсь с мыслями.
Отпустило разве что в плечах. Юрист кивнул, и я поднялся. Слабо улыбнулся:
– Ну что, пойдем, Наиль Русланович? Есть у меня хорошее предчувствие, что сегодня с этой комиссией нам придется намного легче.
И мы пошли.
